День освобождения
В день выборов депутат Круглов проснулся от телефонного звонка.
Телефон лежал на полу рядом с кроватью. Ночью Круглов уронил его, когда пытался выключить будильник, но будильник не выключился — он просто упал и продолжил орать из-под кресла. Круглов тогда решил, что это символично, и оставил его там. Символы вообще были удобной вещью: если не понимаешь, что происходит, можно объявить происходящее символом и на время почувствовать себя человеком, который понимает.
Звонил помощник.
— Всё, — сказал он.
Круглов сел. В комнате пахло вчерашним коньяком, кремом для обуви и тревогой. Тревога имела свой запах, хотя никто не соглашался, что это именно запах. Круглов соглашался. За двадцать лет в политике он научился различать запахи: запах провала, запах чужого успеха, запах срочного совещания, на котором все уже всё решили без тебя. Сейчас пахло последним.
— Что «всё»? — спросил Круглов.
Помощник помолчал так, словно выбирал между правдой и формулировкой, которую можно переслать в мессенджер без последствий.
— Нас слили.
— Кто?
— Партия. Или избирком. Или штаб. Пока неясно.
Круглов посмотрел на экран. Там была таблица. В таблице Круглов проигрывал. Цифры были набраны жирным шрифтом, что придавало им вид официального приговора. Он увеличил изображение пальцами. Потом ещё. Цифры не изменились.
— Откуда это?
— Из района прислали.
— Из какого района?
— Нашего.
— Нашего — это какого?
— Который у вас.
Круглов закрыл таблицу. Открыл снова. С той же нелепой надеждой, с какой люди перезагружают банковское приложение после сообщения о списании денег: вдруг там просто ошибка интерфейса. Деньги обычно не возвращались. Но несколько секунд между нажатием и обновлением экрана человек ещё мог оставаться состоятельным.
— Я проигрываю?
— По предварительным данным.
— Насколько?
— На два процента.
— Это сколько?
— Много.
— В голосах.
— Пока не знаю.
— Ты депутат. Ты должен знать.
— Я помощник.
Круглов почувствовал раздражение. Не потому, что помощник был неправ, а потому, что сказал это спокойно. Спокойствие подчинённых в кризис раздражало сильнее паники: оно выглядело как подготовленная форма нелояльности.
Он встал, пошёл к окну и отдёрнул штору. Улица была обычной. Люди шли к участкам, несли пакеты, толкали коляски, ругались по телефону. Никто не выглядел человеком, который только что лишил Круглова места в парламенте. Это казалось особенно оскорбительным. Если тебя сбрасывают с политической лестницы, пусть хотя бы прохожие обернутся.
— Кто лидер? — спросил он.
— Пока лидер Морозов.
— Морозов? Он же вообще никто.
— Видимо, кто-то.
Круглов положил трубку.
Он не любил, когда ему говорили «видимо». В этом слове всегда пряталась чужая беспомощность, переодетая в наблюдательность. Видимо, люди устали. Видимо, кампания не сработала. Видимо, цифры такие. Видимо, вы проиграли. Человек, который говорит «видимо», уже смирился, но хочет, чтобы смирение выглядело аналитикой.
Круглов прошёл в ванную, включил холодную воду и долго смотрел на своё отражение. Лицо было знакомым и неприятным — не потому, что он плохо выглядел, а потому, что выглядел именно так, как должен выглядеть депутат в телевизоре: уверенно, чуть устало, с выражением человека, который знает цену каждому решению, хотя обычно не помнит, какое решение принял вчера.
Он умылся. Вода не помогла. Она только сделала лицо мокрым.
Первые минуты Круглов ещё пытался быть рациональным. Он мысленно перебирал возможные причины: неверная выборка, поздний подсчёт, технический сбой, информационная атака, внутренний слив. Каждая версия была удобна, потому что назначала виноватого. Он предпочитал внутренний слив. Внешний враг был слишком расплывчат: его нельзя было вызвать на разговор, унизить, уволить, пригрозить ему карьерой. Внутренний враг обычно имел фамилию, должность и неприятную привычку отвечать на сообщения не сразу.
Он набрал политтехнолога.
Тот ответил после пятого гудка.
— Где мои голоса?
— Доброе утро, — сказал политтехнолог.
— Не надо мне доброго утра. Где голоса?
— Голоса не ваши.
Круглов замолчал.
— Что?
— Голоса избирателей. Мы можем влиять на поведение, но владеть им не можем.
— Ты мне сейчас лекцию читаешь?
— Нет. Уточняю терминологию, чтобы вы не устроили что-нибудь в прямом эфире.
Круглов отключился.
Он быстро оделся. Выбрал тёмный костюм — тот самый, в котором обычно объявлял о победах и неудачах, не различая между ними интонацией. Галстук повязал с третьей попытки. Узел получился тугим, словно он сам себе затягивал удавку, но Круглов решил, что это выглядит собранно.
В лифте он открыл районный чат. Там уже обсуждали, что выборы «всё равно ничего не решают», что «кандидаты одинаковые», что «хоть бы мусор вывезли», и кто-то выложил фотографию кота на подоконнике. Круглов пролистал сообщения, не дочитывая. Ему казалось, что он видит не чат, а коллективный протокол равнодушия. Люди не то чтобы ненавидели его. Ненависть требовала усилий, а он не был настолько важен. Они просто жили дальше, и это было хуже.
В такси Круглов достал телефон и записал видеообращение.
— Дорогие жители… — начал он.
Остановился. «Дорогие жители» звучало так, будто он собирался объявить о повышении тарифа на воду.
Записал ещё раз:
— Уважаемые избиратели, сегодня мы столкнулись с…
Он снова остановился. «Столкнулись» предполагало, что перед ним есть противник, а не таблица с неправильными цифрами.
Третья попытка началась с фразы:
— Я не позволю украсть у людей их выбор.
Круглов посмотрел на себя на экране. Лицо было напряжённым, но не настолько, чтобы выглядеть искренним. Он отложил телефон и стёр запись. На секунду ему показалось, что он делает это из осторожности. Потом понял: он просто боялся увидеть себя со стороны.
В штабе было тихо. На столе стояли картонные коробки с остывшей пиццей, стаканчики из-под кофе и два ноутбука, подключённых к зарядкам. Волонтёров почти не осталось. Один парень сидел у стены и листал телефон.
— Где все? — спросил Круглов.
— На участках.
— Сейчас уже закрываются.
— Тогда домой поехали.
— А ты почему не поехал?
Парень поднял глаза.
— Ждал, пока скажут.
Круглов не сразу понял, что именно в этой фразе его задело. Наверное, само слово «скажут». В его окружении люди обычно ждали указаний. Но в этот день ожидание выглядело не как дисциплина, а как равнодушие, которое пока не знало, куда себя деть.
Круглов спросил, за кого тот голосовал.
— Я не обязан отвечать.
— Я и не спрашиваю.
Они оба посмотрели друг на друга. Парень снова опустил глаза в телефон.
Круглов повернулся к помощнику, который только что вошёл.
— Выгнать его.
— За что?
— За тон.
— Он ничего не сделал.
— Вот именно.
Помощник снял пальто и положил его на спинку стула.
— Вам надо подождать официальных данных.
— А если их уже подправили?
— Тогда мы подождём подправленные официальные данные.
— Очень смешно.
— Я не шутил.
Круглов почувствовал, как внутри него, где-то за грудиной, поднимается знакомое тепло. Так начиналась паника: сначала тело честно сообщало, что происходит беда, потом сознание придумывает ей политическое объяснение. У Круглова это обычно занимало не больше минуты.
Он обзвонил районных координаторов. Один не взял трубку. Второй сказал, что находится «в процессе уточнения». Третий говорил так, будто уже извинялся перед кем-то другим.
— Вы понимаете, что это значит? — спросил Круглов.
— Пока нет.
— А я понимаю. Это значит, что нас слили.
— Кто «нас»?
— Не начинай.
— Я просто уточняю.
Круглов бросил трубку.
Затем он позвонил в избирком и потребовал соединить его с председателем. Его трижды переключили, дважды попросили представиться и один раз спросили номер участка. Круглов объяснил, что он депутат.
- Пока действующий, — добавил он.
На другом конце линии попросили подождать.
Ожидание длилось четыре минуты. За это время Круглов успел придумать, как будет выглядеть его падение. Сначала появятся заголовки: «Депутат Круглов проиграл выборы». Потом коллеги станут писать, что «уважают волю граждан», хотя вчера просили его устроить встречу с нужным человеком. Потом его перестанут приглашать на совещания. Потом секретарь начнёт отвечать на письма с задержкой. Потом на его кресло сядет кто-нибудь моложе, глупее и благодарнее.
Его пугало не отсутствие власти. Отсутствие власти он мог представить. Его пугало, что никто не заметит её исчезновения. Как будто он двадцать лет стоял на сцене, а зал всё это время смотрел на часы.
Когда на линии снова заговорили, Круглов уже был готов.
- Я официально заявляю, что снимаю свою кандидатуру.
— Вы не можете снять кандидатуру после голосования, — ответил голос.
Круглов на секунду растерялся.
— А если результаты ещё не объявлены?
— Всё равно не можете.
— То есть вы заранее решили?
— Нет. Я объясняю процедуру.
— Процедуру я знаю.
Он не знал. Но в политике знание процедуры часто переоценивают. Главное — произнести слово так, чтобы собеседник подумал, будто за ним уже стоит юрист.
— Тогда, может быть, вы сможете объяснить, почему я проигрываю?
— Мы не обсуждаем предварительные данные по телефону.
— А по факсу обсуждаете?
— Нет.
Круглов отключился.
К этому моменту он уже хотел сделать что-нибудь большое. Большие поступки были его слабостью. Он не умел переживать мелкую неприятность, не превращая её в публичное событие. Если сломался лифт — нужно было заявить о деградации инфраструктуры. Если не ответил помощник — о кризисе доверия. Если он терял выборы — нужно было немедленно объявить о заговоре, потому что проигрыш сам по себе выглядел слишком буднично.
Он вышел к журналистам, которые собрались у здания избиркома. Их было немного: две местные газеты, региональный телеканал и блогер, снимавший всё на телефон так, будто будущее человечества зависело от того, сколько лайков наберет вертикальное видео.
Круглов остановился перед камерами.
— Я не признаю результаты, которых ещё не существует.
Журналисты переглянулись.
— Вы считаете, что были нарушения? — спросила корреспондентка.
— Я считаю, что ситуация требует проверки.
— Какая именно ситуация?
— Та, которая сложилась.
— То есть вы пока не знаете, какие нарушения произошли?
— Мы знаем, что люди голосовали за перемены.
— За вас?
— За перемены.
Он понял, что ответ получился плохим, когда блогер опустил телефон и посмотрел на него живыми глазами. Камеры продолжали снимать. Круглов почувствовал, как его фраза уже отделилась от него и пошла гулять по интернету, где её разберут на мемы, цитаты и доказательства того, что депутаты не умеют отвечать на простые вопросы.
Он вернулся в штаб и потребовал найти, кто допустил этот выход.
— Вы сами попросили прессу, — сказал помощник.
— Я попросил связаться с прессой.
— Вы вышли к прессе.
— Это не одно и то же.
— Теперь уже одно.
Круглов сжал пальцы. Ему хотелось ударить по столу, но на столе стоял ноутбук, а техника в его жизни всегда была дороже людей. Он ударил ладонью по спинке кресла. Получилось неубедительно.
Политтехнолог наконец перезвонил.
— Вы уже поговорили с журналистами?
— Да.
— Что сказали?
— Что не признаю результаты.
— Какие результаты?
— Предварительные.
— Они ещё не опубликованы.
— Тем более.
Политтехнолог тяжело выдохнул.
— Слушайте, вам нужно перестать комментировать всё, что вы чувствуете.
— Я не комментирую чувства.
— Вы сейчас устроили публичную истерику из-за таблицы, которой никто не подтвердил.
— Ты мне предлагаешь сидеть и ждать?
— Именно.
— Я не для этого всю жизнь работал.
— Вы всю жизнь работали для того, чтобы в такой момент уметь ждать.
Круглов отключился. Политтехнолог всегда был хорош в формулировках, особенно когда не отвечал за последствия. Это раздражало.
К вечеру город потемнел. Штаб постепенно опустел. Участки закрылись, телефоны замолчали, сообщения перестали приходить. Круглов остался у окна вместе с помощником. За стеклом люди шли по своим делам. На остановке женщина ругала ребёнка за то, что тот уронил перчатку. Курьер проверял телефон. Двое мужчин спорили у ларька, кому переходить дорогу первым. Ни один из них не выглядел участником судьбоносной развязки.
Круглов вдруг понял, что больше всего ненавидит этот вид — обычный вечер, который продолжался без его разрешения. Он мог проиграть, мог выиграть, мог потребовать пересчёта, мог написать обращение. Но город не собирался подстраивать под него темп. У города были свои маршруты, платежи, проблемы с горячей водой и планы на завтра. Депутат существовал в городе, но город существовал без депутата.
Ему пришло сообщение от жены: «Как дела?»
Круглов набрал: «Нормально». Удалил.
Набрал: «Пока неясно». Удалил.
Написал: «Похоже, слили».
Жена ответила почти сразу: «Кто?»
Он посмотрел на экран и рассердился. Все сегодня задавали этот вопрос. Словно слово «слили» не должно было быть достаточным объяснением. Словно у каждой катастрофы обязательно должен быть конкретный человек с именем и должностью. А если нет — катастрофа, получается, просто произошла. Это было невыносимо.
В 22:47 помощник получил новую таблицу.
Он посмотрел на неё, потом на Круглова.
— Что? — спросил Круглов.
— Ничего.
— Не говори «ничего» таким лицом.
— У нас обновление.
— И?
Помощник молчал.
Круглов подошёл к нему. На экране была сводка по участкам. Теперь цифры выглядели иначе. Он не сразу понял, что именно изменилось. Потом заметил свою фамилию. Круглов был впереди.
— Это что?
— Предварительные данные.
— Я прошёл?
— Пока да.
— «Пока»?
— Пока официально не объявили.
Круглов сел. Его тело, которое весь день держало оборону, вдруг не поняло, зачем ещё напрягаться. Напряжение не исчезло; оно просто потеряло направление и стало похоже на усталость. Усталость была неприятной, потому что не позволяла праздновать с достоинством.
— Как это возможно? — спросил он.
— Подтянулись участки из северной части округа.
— Какие участки?
— Те, где вы набрали больше.
— Почему вы раньше не знали?
— Потому что данные не поступили.
— А таблица?
— Это была выборка.
— Кто её прислал?
Помощник посмотрел на экран.
— Координатор.
— Уволить.
— За что?
Круглов не ответил. Он понял, что уже целый день увольняет людей за то, что сам не выдерживает неопределённости. Увольнять было проще, чем признавать, что иногда никто ничего не контролирует. Особенно те, кто построил карьеру на обещании контролировать всё.
В 23:31 опубликовали уточнённые данные.
Круглов прошёл.
Не просто прошёл — с небольшим, но достаточным перевесом. Его фамилия стояла в официальной таблице. Цифры выглядели скучно. Никаких фанфар, никакого торжественного марша, никаких старых соратников, которые вдруг вспомнили, что всегда верили в победу. Просто строка, подпись и дата.
Круглов перечитал результат трижды. Потом ещё раз, потому что цифры, как выяснилось, могли сегодня не только отнимать. Иногда они возвращали — не достоинство, конечно, а должность. Достоинство в таблицах не учитывали.
Он позвонил жене.
— Я прошёл.
— Поздравляю.
— Ты не удивлена?
— Ты весь день говорил, что тебя слили. Я решила, что ты хотя бы проверил.
Круглов хотел возразить, но не нашёл подходящей формулировки. Он посмотрел на помощника. Тот уже набирал кому-то сообщение.
— Всем написать, что победили, — сказал Круглов.
— Вы же собирались не признавать результаты.
— Я не признавал неправильные.
— А теперь?
— Теперь правильные.
Помощник кивнул. В его лице не было ни восхищения, ни облегчения. Только усталость человека, который провёл день рядом с чужим страхом и не получил за это даже нормального ужина.
Круглов открыл телефон. Его утреннее обращение не сохранилось, но остались короткие видео, сообщения и тот самый выход к журналистам. Там он говорил, что не признаёт результатов, которых ещё не существует. Блогер уже выложил ролик. Под ним стояли первые комментарии.
«Сначала проиграл, потом победил, потом опять проиграл в интернете».
«Депутат не признаёт результаты, пока они не окажутся удобными».
«У нас теперь каждый день — день освобождения от здравого смысла».
Круглов закрыл комментарии. Не потому, что они его задевали. Просто чтение общественного мнения перед сном вредно для здоровья, особенно если оно совпадает с твоим собственным впечатлением о себе.
Он снял пиджак, расстегнул воротник и налил воды. Коньяк он не стал пить: с утра предстояли звонки, поздравления, короткое заявление и несколько снимков рядом с людьми, которые весь день не брали трубку, а теперь снова были его коллегами.
Помощник спросил:
— Удалять видео про фальсификации?
Круглов посмотрел на него.
— Нет.
— Почему?
— Оставь.
— Но вы же прошли.
— Тем более. Народ любит, когда победитель страдает.
Помощник ничего не ответил.
Круглов сел у окна. Внизу город наконец освободился от выборов. По крайней мере, на ближайшие четыре года — если не считать довыборов, опросов, встреч с жителями и внезапного ремонта детской площадки перед очередной кампанией. Люди разошлись по домам, выключили телевизоры, перестали обсуждать фамилии кандидатов. Завтра у них снова будет работа, транспорт, счета и привычная надежда, что всё как-нибудь решится без них.
Круглов тоже освободился. От необходимости объяснять, почему он победил. От обязанности доказывать, что был прав. От сегодняшнего проигрыша, который не состоялся, но успел стать самым ярким событием дня.
Он посмотрел на своё отражение в тёмном окне. Теперь лицо казалось почти спокойным. Он знал: утром оно снова станет уверенным. Так было устроено лицо депутата — оно отражало не то, что происходило внутри, а то, что положено показывать снаружи.
Телефон завибрировал. Писал политтехнолог:
«Поздравляю. Вы всё-таки прошли».
Круглов ответил:
«Я знал».
И сразу же удалил сообщение.
Потом написал:
«Спасибо».
Это было не совсем правдой, но вполне приличной формой для человека, который весь день был уверен в заговоре, вечером узнал, что ошибался, а ночью решил, что победил благодаря предусмотрительности.
В политике это называлось опытом. В обычной жизни — памятью, которая научилась не мешать карьере.
Свидетельство о публикации №226112000323