О государствах и государстве
Рассмотрим несколько определений государства.
Вебер: государство есть человеческое сообщество, которое внутри определённой территории претендует (с успехом) на монополию легитимного физического насилия; единственный его источник — специфическое средство, а именно насилие.
Боден: государство есть правовое управление множеством семей и тем, что у них общего, с верховной и суверенной властью. Суверенитет — его отличительный признак; он неделим и неотчуждаем.
Гегель: государство есть действительность нравственной идеи — нравственный дух, явленный как воля, которая мыслит и знает себя и исполняет то, что знает. Оно не служит отдельным интересам, а есть самоцель, в которой свобода достигает своей объективности.
Гоббс: государство — искусственный человек, «смертный бог», созданный договором для защиты людей от них самих; его сила — не право, а необходимость, вытекающая из страха.
Нозик: государство возникает как «ультраминимальное» — защитное объединение, которое эволюционно вытесняет конкурирующие структуры; всякое расширение сверх защитной функции нелегитимно.
Маркс: государство есть продукт и проявление непримиримости классовых противоречий. Оно возникает там, где и когда классовые противоречия объективно не могут быть примирены; и, наоборот, его существование доказывает, что эти противоречия непримиримы. Государство — орган классового господства, машина подавления одного класса другим; в конечном счёте оно есть «паразитический нарост» на теле общества, который отомрёт вместе с исчезновением классов.
Все, кроме Маркса, навешивают на государство ярлык — каждый через призму своих философских взглядов определяет его чем-то: у Вебера это монополия на насилие, у Бодена — суверенитет, у Гегеля — нравственная идея, у Гоббса — искусственный человек, у Нозика — защитное объединение. И только последний описывает его не как что-то, а как инструкцию по эксплуатации некоторого механизма: не «что есть государство», а «как оно работает и в чьих интересах».
Такой подход имеет под собой серьёзное преимущество, ибо только отталкиваясь от функционала явления, можно сформулировать объективное понимание того, что это явление из себя представляет. Однако здесь же обнаруживается и его предел: он показывает, чем государство является как явление от своего зарождения, но не задаёт верного вектора того, чем оно всё-таки должно стать по итогу.
Дело в том, что критерий «конечной цели» сам по себе не выводится из функции — он задаётся тем, что мы считаем предельным масштабом и сложностью самой цивилизации. Если мерить историю меркой класса, то коммунизм действительно выглядит финалом. Но классовое устройство — лишь один из способов организации, и переход к следующему масштабу существования цивилизации — от планетарного к межпланетарному — требует форм организации, которые ни классовый анализ, ни государство как таковое уже не описывают. Марксизм, возводя социалистическую революцию и становление коммунизма в абсолют конечной цели, упускает, что сама эта цель — лишь промежуточное звено на пути этого перехода.
Маркс верно описал сущность и отсталость капитализма как системы, но он ввиду контекста своей исторической эпохи не смог разглядеть полную картину будущего.
Вследствие этого имеют место быть политические спекуляции, которые подчиняют всю жизнь государства заведомо неверному пути и играют на своём, всё-таки достаточно размытом, философском фундаменте, который не имеет чёткого описания того, когда и в каком виде будет достигнут социализм и коммунизм как таковой, как точно должно это выглядеть, чтобы каждый человек в ту же минуту мог сказать: «Да, это оно! Получилось!»
Это можно уподобить строительству железной дороги, по которой мы будем запускать игрушечные поезда, декларируя, что вот-вот вскоре они начнут возить пассажиров, — надо только выполнить массу других задач, которые по существу не имеют отношения к железной дороге вообще (например, ходить послушно строем, замыкаться в себе, ограничивать права будущих пассажиров и т. д.). Объективно же, пока не будет реальных поездов, не будет и движения.
Всё это мы наблюдали на примере Советского Союза. Показательно уже то, что из Конституции 1936 года была убрана классовая борьба — казалось бы, центральное звено марксистского учения: государство объявили «общенародным», а значит, и надобность в диктатуре пролетариата отпала на бумаге. Одновременно у граждан отняли механизмы выражения воли — реальные выборы, независимую печать, право на организацию, — заменив их декорацией: единственный список, единодушное одобрение, ритуальные 99,9%. В результате этих двух движений — выхолащивания классового содержания и выхолащивания воли — освободившееся место заняла номенклатура: сросшийся с управленческим аппаратом слой, который распоряжался собственностью и распределением фактически как частный владелец, но без всякой ответственности и без всякой конкуренции. Так партийный аппарат, объявивший себя выразителем интересов пролетариата, стал новыми буржуа, а «общенародное государство» — театром абсурда, где декларации расходились с практикой до полного краха.
И крах этот оказался тем показательнее, что защищать СССР по итогу оказалось практически некому: когда в 1991 году ГКЧП попытался спасти Союз, за ним не встало сколько-нибудь заметное большинство — ни рабочий класс, от имени которого десятилетиями правили, ни общество в целом. Государство, у которого отняли и классовое содержание, и волю граждан, осталось без того, ради чего его стоило бы защищать; меньшинство, вышедшее на защиту, лишь подчеркнуло масштаб опустения. Так абстракционизм в целях обернулся крахом в реальности — ровно по той же логике, по которой игрушечные поезда не начинают возить пассажиров, сколько бы задач ни было выполнено вокруг самой дороги.
Любой человек предпочтёт понятные правила жестокой игры, нежели щадящую игру с миллионом неизвестных.
Однако случившееся не является доказательством верности капиталистической системы. Система, в которой человек — товар, а социальное неравенство — норма, система, имеющая в основе своей противоречие, доводящее её до фашизации и неизбежных войн, не имеет ничего общего с будущим человечества и человечностью как таковой.
Отсюда следует, что имеется необходимость конкретизировать задачи государства и в целом ответить на вопрос: зачем нужно государство, какова его конечная цель? Для чего мы — люди очень разные — собрались именно в этих границах объединиться? Именно это прежде всего должно быть приоритетом.
И ответ на него может быть дан прямо, без обычной для таких вопросов туманности.
Мы собрались, чтобы стать межпланетарной цивилизацией, основной задачей которой является изучение природы и защита миров, которым угрожают природные катаклизмы. Это не утопия о бегстве с Земли, а смена масштаба: цивилизация, замкнутая в пределах одной планеты, обречена на вечное перераспределение ограниченного — отсюда и классы, и войны, и фашизация. Цивилизация, вышедшая за эти пределы, впервые получает задачу, которая не сводится к дележу, — задачу познания и защиты. Именно она и задаёт вектор, которого не хватало ни капитализму, ни советскому опыту.
На пути к этой цели мы провозглашаем:
Бесклассовое общество — не как декларацию о грядущем рае, а как отказ от самого принципа, при котором человек является товаром, а социальное неравенство — нормой. Классы исчезают не по указанию сверху, а по мере того, как исчезает сам предмет дележа.
Социалистическую экономическую модель — не как самоцель и не как «игрушечные поезда», а как инструмент: хозяйство, ориентированное на задачи цивилизации, а не на извлечение прибыли; собственность, служащая этим задачам, а не частному интересу.
Равенство всех перед законом — без изъятий для номенклатуры, партии или должности. Закон, который обязателен для всех, — единственная гарантия того, что «общенародное» не станет снова театром абсурда.
Развитое местное самоуправление — как возвращение гражданам отнятых у них механизмов выражения воли. Решения, которые касаются людей, принимаются там, где эти люди живут, а не спускаются сверху в виде единственного списка.
Владение оружием всеми гражданами — как последняя страховка, и она прямо вытекает из нашего же недавнего опыта: у граждан уже отнимали механизмы выражения воли — выборы, печать, организацию, — и в итоге государство осталось без того, ради чего его стоило бы защищать, а защищать его оказалось некому. Право народа защищать провозглашённое — это гарантия того, что государство не сможет снова отнять у него и содержание, и волю. Государство, которое помнит, что гражданин вооружён, — это государство, которое помнит, ради чего оно существует.
Именно в этом порядке и в этой связке эти пункты обретают смысл: не как набор лозунгов, а как устройство механизма, у которого есть наконец понятная нужная цель и путь к ней заложен на принципах справедливости — и приемлемые правила, которые любой человек предпочтёт и жестокой игре с чёткими правилами, и щадящей игре с миллионом неизвестных.
Свидетельство о публикации №226112000058