В том и речь, что надежда против бытия - мечь. В т
«В том и речь, что надежда против бытия — меч». Эта фраза Варфоломеева Е П парадоксальна уже своим грамматическим строем: она не утверждает, что надежда защищает бытие, что она его хранит, освещает или согревает.
Она говорит обратное — надежда обращена против бытия, и в этом качестве она — меч.
Оружие, а не утешение. То, чем режут, а не то, чем укутывают. Попробуем взять это высказывание всерьёз и дожить его до конца — так, как оно того требует.
Первое, что здесь слышится, — протест против самой данности. Бытие в этом контексте — не просто «всё существующее», а то, что дано мне без моего согласия: факт рождения, факт смертности, факт мира, который был здесь до меня и останется после. Экзистенциальная философия называет это заброшенностью: я не выбирал ни условия, ни время, ни сам факт, что мне вообще «дано быть». Бытие тяжело, потому что оно безусловное — его не оспоришь в суде, не отменишь указом, не перепишешь. И вот против этой безусловности человек поднимает единственное оружие, которое у него есть, — надежду.
Надежда в этом смысле — не сладкая иллюзия и не ожидание подарка судьбы. Она куда жёстче. Надеяться — значит отказываться принимать наличное положение вещей как окончательное. Это жест несогласия, направленный на саму структуру реального. Кьеркегор видел в вере и надежде парадокс: человек держится невозможного против всей вероятности.
Каму шёл дальше и честнее: он отвергал надежду как самообман, эскапизм от абсурда, — но его Сизиф всё равно вниз, к камню, несёт нечто похожее на неё. Бунт против абсурда и есть надежда, только очищенная от ожидания награды: не «всё будет хорошо», а «я не согласен — и это моё».
Но меч — оружие обоюдоострое, и здесь начинается настоящая философская работа. Если надежда направлена против бытия, она режет не только реальность, но и самого того, кто её держит. Надежда разрывает человека надвое: на того, кто есть, и на того, кем он ещё не стал. Пока меч поднят, я не могу быть целен, не могу успокоиться в наличном. Это истощает. Это делает невозможным спокойствие. Блоковская «радость-страданье» шла именно отсюда: надежда причиняет боль ровно потому, что она — не согласованный с миром факт, а разрез, проведённый в мире по воле одного человека.
Отсюда и двойная природа меча. Взятый легковесно, он превращается в донос: я перестаю видеть мир и вижу только свою версию его будущего. Такой надеждой можно оправдать что угодно — она становится слепотой, отлагающей ответственность. «Всё наладится» — эта фраза часто означает «сейчас я не буду ничего делать». Меч, опущенный, ржавеет в жадных руках и превращается в идол: человек начинает поклоняться не бытию и не делу, а собственной мечте, и уже ради неё — и на неё же — приносит настоящее.
Но есть и вторая грань. Меч, который держат бодро и осознанно, — это последняя форма свободы. Бытие безусловного решить нельзя; но можно решить, в каком качестве его встречать. Надежда не отменяет смертности, не отменяет боли и не гарантирует ничего — она лишь отказывает бытию в праве быть последним словом. В этом её достоинство и её дерзость: она вменяет несуществующему обязанность существовать. Человек с мечом надежды стоит перед молчаливой, равнодушной, слепой данностью и говорит ей: ты — всё, что есть, но ты — не всё, что будет. И это не утверждение о фактах, а поступок.
Воля, а не пророчество.
Тут стоит вспомнить и более тёмную версию этой мысли: быть может, надежда против бытия потому и меч, что она его ранит, а не он её. Каждая надежда, разбившаяся о реальность, оставляет шрам; каждая — учит ничего не ждать; и человек, слишком часто побеждаемый, начинает мечом размахивать не против данности, а против себя. Диккенс вложил в уста одного своего персонажа почти приговор: «надежда — величайшее из счастья и величайшая из бед».
Обе стороны истины: тот, кто не надеется, цел и невредим, но пуст; тот, кто надеется, ранен всегда — но жив.
И всё же экзистенциальный выбор здесь — не между «надеяться» и «не надеяться». Выбор между двумя способами держать меч. Можно опустить его — и раствориться в данности, стать функцией обстоятельств, принять бытие как окончательный приговор. А можно держать его поднятым — зная, что победы не будет, что меч не рассечёт бытие, но что сам жест удержания и есть человеческое. Не гарантия, а стойка. Не результат, а поза перед бесконечностью — и в этой позе больше достоинства, чем во всех «знаниях» о том, как всё устроено.
В том и речь. Не в том, что надежда сильнее бытия — она не сильнее, и никогда не будет. А в том, что человек, поднявший её против бытия, впервые перестаёт быть просто куском этого бытия. Меч не побеждает мир. Меч делает того, кто его держит, — не случайным.
==========================================
Свидетельство о публикации №226112000680