Рассада

В конце марта у Игната Петровича в избе начиналось стихийное бедствие. Имя этому бедствию было короткое и смирное — рассада.
Жена Игната Петровича, Клавдия, женщина тихая, но в делах огородных упертая, занимала под ящики все подоконники, табуретки у печи и даже краешек его верстака в сенях. Земля в ящиках пахла сыро, тяжело, как в погребе по весне, и из этой черноты лезли на свет бледные, кривобокие петельки.
Игнат Петрович рассаду не любил. То есть не то чтобы совсем не любил — помидорку летом, с солью да с горбушкой черного, он уважал. Но вот эта весенняя суета вокруг чахлых былинок казалась ему делом бабьим, несерьезным и даже обидным для мужика.
— Ты глянь, Клавдия, — ворчал он, пристраиваясь с газетой на единственном свободном пятачке у стола. — Ведь они у тебя синие все. Дохлятина. Ну что с них возьмешь? Тьфу, а не дерево.
Клавдия молча брызгала на ростки из старого пульверизатора, прищурив один глаз.
— Не каркай, Игнат. Им свету мало. Вот солнце повернет, они силу-то и наберут. Это ж «Бычье сердце». Знаешь, какие вырастут? С кулак твой.
— С кулак... — передразнил Игнат Петрович, но без злости. — Мой кулак, Клава, тридцать лет баранку крутил, он железный. А тут — сопля зеленая. Дунешь — и нету.
В ту весну Игнат Петрович маялся спиной. Врачи в районе велели лежать, не дергаться и пить горькие таблетки. Лежать он не умел. От безделья в голове заводились дурные, колючие мысли: что жизнь прошла как-то вскользь, что на работе уже молодой парень сел на его ГАЗик и, поди, даже шприцевать его забывает, и что никому-то ты, Игнат Петрович, по большому счету не нужен, окромя разве что этой самой Клавдии.
Однажды днем, когда Клавдия ушла в магазин, Игнат Петрович сидел у окна и курил в форточку. Солнце ударило в стекло — яркое, злющее, по-настоящему апрельское. В ящике на подоконнике стоял один росток, самый крайний. Стебель у него был тонкий, как нитка, а на макушке болталась, никак не могла слезть, сухая семечка — словно шапка набекрень.
Игнат Петрович пригляделся. Росток тянулся к стеклу, аж выгнулся весь дугой, а эта упрямая семечка его к земле гнула.
— Ишь ты, — пробормотал он. — Заело, брат?
Он осторожно, боясь раздавить, тронул семечку толстым, загрубевшим пальцем. Та сидела крепко. Игнат Петрович вздохнул, достал из кармана спичку, послюнявил кончик и начал потихоньку, ювелирно поддевать сухую кожуру. Руки у него, привыкшие к гаечным ключам на тридцать два, мелко дрожали от непривычного напряжения. Пот даже на лбу выступил.
Щелк — семечка отвалилась. Под ней оказались два крошечных, слипшихся, но яростно-зеленых листика. Они прямо на глазах начали расправляться, жадно хватая солнце.
Игнат Петрович откинулся на спинку стула и выдохнул. На душе вдруг стало легко и светло, будто он не семечку с ростка снял, а сам из тесной фуфайки вылез на простор.
— Живи, — сказал он ростку строго. — Раз вылез — живи. Нечего тут.
Вечером пришла Клавдия, глянула на окно и ахнула:
— Гляди-ка, Игнат! Ожил ведь! А я думала — пропадет, задохнется в кожуре-то.
Игнат Петрович сидел за столом, читал газету и делал вид, что ему все равно. Только через минуту, не поднимая глаз от страницы, буркнул:
— Ты его с краю-то убери. Сквозит там от рамы. Застудишь пацана.
Клавдия посмотрела на мужа, улыбнулась тихонько, про себя, и переставила ящик поближе к теплой печке. А Игнат Петрович все хмурился в газету, но в груди у него было так тепло, словно апрельское солнце светило прямо туда, минуя все оконные стекла.


Рецензии