Глава 41. Агафья, 1929 год

Когда Вера спустилась вниз, чтобы написать что-то в своей тетради при свечке, Агафья осталась на чердаке одна.
Она ещё минуту стояла с лампой в руке, глядя на сундук, на накинутую сверху выцветшую ткань, и слушала, как внизу скрипнула половица под дочерью. Потом поставила лампу на пол, опустилась на колени, с трудом, потому что суставы давно перестали слушаться, и достала из-за пазухи маленький свёрток.
Льняной платок с вышитым в уголке цветком. Васильком. Его когда-то вышила Вера, лет двенадцати, неумело, кривыми стежками, и подарила матери на день ангела. Агафья хранила его, как святыню.
Она развернула ткань, и в тусклом свете лампы вспыхнули золотые листья и тёмно-красные ягоды.
Рябиновая веточка. Николай подарил её накануне венчания, четырнадцатого сентября девяносто девятого. Привёз из города, из лавки ювелира, где выбирал долго и придирчиво, как выбирают всё, что делают на века. «Чтобы помнила», — сказал он тогда, смущённо, застёгивая на её груди. Она носила эту брошь всего три раза в жизни: на венчание, на крестины Веры и на похороны мужа.
Всё остальное время она её прятала.
Первый раз в восемнадцатом году, когда в посёлок пришли реквизировать «излишки», и она зарыла её в бочку с мукой. Второй раз в двадцать первом, в голод, когда обыскивали погреба, и она зашила её в подол детской рубашки. Трижды чинила застёжку, которая расшаталась от торопливых, чужих рук. Каждый раз казалось: вот сейчас отнимут. Каждый раз Бог миловал.
Теперь она знала, что не помилует.
Она не смогла бы объяснить, откуда это знание. Оно пришло утром, вместе с Аксиньиным взглядом, хозяйским, цепким, каким оглядывают скотину перед забоем. Агафья знала, что придут. Не знала когда, но скоро.
Она подняла край газеты на дне сундука, жёлтой, ломкой «Бедноты», которую когда-то принесли на растопку, а она пустила на подстилку. Между досками зиял узкий зазор, шириной в палец. Агафья, как давно решила, просунула туда свёрток, прижала пальцем, чтобы лёг глубже, и разгладила бумагу сверху, прилепив угол крошкой клейстера, который держала в кармане на всякий случай.
Потом посидела, глядя на свою работу.
Надо было сказать Вере. Она знала это. Просто пойти вниз, сесть рядом и сказать: «Дочка, там, на дне, под газетой, есть то, что поможет, если совсем худо».
Но Вера бы взяла. Вера была умная, добрая и очень практичная, как бывают женщины, которых жизнь рано научила считать куски. Она бы продала брошь при первой же нужде, за мешок муки, за тёплое пальто для Катьки, и была бы права. Нужда будет, Агафья это тоже знала. Но брошь предназначалась не для нужды.
Для чего? Она не знала. Просто чувствовала, как чувствуют погоду: вещь эта должна дождаться. Не Веру. Не Катю. Кого-то, кто придёт потом, когда всё утихнет. Кого-то, кому нужно будет знать, что здесь жили, любили, были молоды и не сдались.
Скажу завтра, подумала она. Или послезавтра. Не сегодня.
Она встала, опираясь на сундук, подняла лампу. На пороге чердака обернулась, и ей показалось, что в тёмном углу, за балкой, кто-то стоит. Не страшный. Просто тихий, спокойный, как стоят люди, пришедшие издалека.
— Я оставила, — сказала Агафья вполголоса. — Не Верочке. Тому, кто придёт позже. Пусть дождётся.
Тишина не ответила. Но дом чуть заметно вздохнул, как вздыхает человек, наконец услышавший то, чего ждал.
Она спустилась вниз по ступенькам, держась за перила, и больше никогда не поднималась на этот чердак. Утром не сказала. Послезавтра тоже. Потом наступил январь.
А в ту последнюю ночь в бане, когда она сидела над узлом, ей хотелось сказать: «Под газетой, на дне». Но за тонкой стеной всю ночь ходил милиционер, и слова застревали в горле. Тогда она сказала то, что смогла: «Дом нас помнит. Они найдут, что мы оставили».
Вера не поняла. Агафья видела это по её лицу. Но ничего больше сделать было нельзя.
И когда подводы тронулись от сельсовета, она не оглянулась, чтобы дочь не увидела её лица.


Рецензии