Синичка

В ноябре, когда снег ещё не лёг по-настоящему, а так — припудрил стылую землю, как мукой из худого мешка, к Ивану Пташкину повадилась синица.
Иван с утра налаживал в сенях хомут: ремень протёрся, надо было прошить дратвой. Дверь во двор стояла приоткрытой. Вдруг — тюк! Иван поднял голову. На завалинке, прямо у порога, сидел комочек с жёлтым, будто намазанным горчицей пузом и чёрной шапочкой на голове. Сидит, головой крутит — то одним глазом на Ивана глянет, то другим. Будто оценивает: что за мужик, стоит ли с ним дело иметь?
— Ты гляди, артистка, — проворчал Иван, откладывая шило. — Чего припёрлась? Зима на носу, а она по гостям.
Синица не улетела. Только пискнула тоненько: «Ци-ци-фи!» — и перепрыгнула ближе, на самый край порога.
Иван хмыкнул, кряхтя поднялся с табурета и пошёл в избу. Насыпал в глубокую деревянную плошку горсть нежареных подсолнечных семечек, вынес на крыльцо и приладил на полочку под навесом, чтобы снегом не замело.
Не успел он обратно на табурет сесть, как жёлтая уже тут как тут. Схватила одну семечку, перелетела на перила, прижала её тонкими, как проволока, лапками и давай долбить клювом. Стучит, аж шелуха во все стороны летит, только хвост в такт дёргается.
— Ишь, как наворачивает, — усмехнулся Иван. — Будто с лесоповала вернулась. Ты не торопись, подавишься. Семечек хватит.
С того дня пошло. Только Иван утром выйдет на крыльцо размяться да на погоду поглядеть — она уже сидит на старой берёзе у палисадника. Увидит его, слетит на забор, хвостом тряхнёт. Здоровается, стало быть.
Иван к ней привык. Живёт он один: старуха его три года как померла, дети в городе, в бетонных своих коробках, только на Троицу и наезжают. Поговорить в избе не с кем, разве что с радиоточкой, да она всё больше про надои да про международное положение. А тут — живая душа.
— Ну, чего расскажешь, Жёлтое Пузо? — спрашивал Иван, подсыпая свежую горсть. — Мороз нынче к вечеру завернёт, чуешь? Слышь, ты мне вот что скажи: куда вы летом деваетесь? Летом вас не видать, не слыхать. Как зима — здрасьте, приехали, корми вас. Хитрая вы порода!
Синица на это только головёнкой вертела да посвистывала.
Но в декабре ударили настоящие сибирские морозы. За сорок перевалило. Снег под валенками не скрипел даже, а визжал, как несмазанная телега. Вороны на лету, казалось, коченели.
Утром Иван вышел — тишина. На берёзе пусто. И плошка стоит нетронутая, семечки в ней инеем подёрнулись.
Прождал Иван до обеда. Не летит. К вечеру заволновался: неужто замёрзла? Птаха-то — с напёрсток, в чём там душа держится? Накинул тулуп, пошёл по двору смотреть, под навесы заглядывал. Нету.
«Вот те и на, — подумал Иван, и на душе стало муторно, как будто обидел кого зря. — Не уберёг. Надо было в сени её пускать на ночь. Куда ей в такой холод...»
Всю ночь он плохо спал, ворочался, прислушивался к ветру за окном. Чудилось ему, что кто-то тихонько стучит в заиндевелое стекло.
А утром мороз чуть отпустил, солнце вышло — красное, лохматое. Иван открыл дверь в сени, глянул на крыльцо и замер.
На перилах сидела его знакомая. Вся нахохлилась, превратилась в круглый пушистый шар, только глаза-бусинки блестят. Живая! Увидела Ивана, встрепенулась, перья пригладила и выдала своё звонкое: «Ци-ци-фи!»
У Ивана аж в носу защипало. Он крякнул, вытер рукавицей лицо, будто снег смахнул, и заулыбался.
— Явилась, не запылилась! Ну, здравствуй, коли не шутишь. Живём, стало быть? Живём, матушка. Куда мы денемся.
И пошёл в избу за семечками — отсыпать горсть побольше.


Рецензии