Пой, что живой Shortparis, восемь фильмов о матеря
"Лаской-с. Единственным способом, который возможен в обращении с живым существом. Террором ничего поделать нельзя с животным, на какой бы ступени развития оно ни стояло... Террор совершенно парализует нервную систему".
М. Булгаков, "Собачье сердце" (1925)
Булгаков писал: террором ничего поделать нельзя — только лаской. Shortparis записали ту же мысль в две песни — "Любовь" и "Нелюбовь" — и между ними помещается всё: послеродовой психоз у Рэмси, таблетка в стакане у Чаганти, безымянные Мать и Дочь у Сигарева. Разобрала восемь фильмов о матерях, где ребёнок перестаёт быть живым и становится функцией, — плюс одно Оно, о городе, который перестал видеть своих детей. И один финал, где всё-таки успели спеть.
ДВЕ ПЕСНИ, МЕЖДУ КОТОРЫМИ ПОМЕЩАЕТСЯ ВСЁ
Начнём со звука, а не с фильма: формула из эпиграфа у Shortparis записана не как мораль, а как два трека-полюса. Альбом "Пасха" (2017) открывается песней "Любовь" — интимной по содержанию и бесноватой по форме; альбом "Так закалялась сталь" (2019) открывается её противоположностью — "Нелюбовью", уже температурно холодной. Два начала двух альбомов — это готовая ось координат, по которой можно разложить современные фильмы о материнстве: от "Он нежен, ласков, и вы счастливы вновь" до "Родина вскормила" — тихой, но тяжёлой строчки, которая звучит как приговор и как признание одновременно.
Но в песне "Любовь" нежность обманчиво проста только первую строчку. Дальше сразу:
обними рукой —
слой на слой —
но вас смоет рекой,
как ил, как падаль,
водой.
НЕЖНОСТЬ, КОТОРАЯ СМЫВАЕТ, КАК РЕКА
Любовь здесь не утверждение, а отчёт о катастрофе, которая уже произошла или вот-вот произойдёт. И это точнейшее описание того, что происходит с любовью у героинь Линн Рэмси ("Умри, моя любовь", 2025) и Диабло Коди ("Талли", 2018).
УМРИ, МОЯ ЛЮБОВЬ: ПОСЛЕРОДОВОЙ ПСИХОЗ
У Рэмси нежность есть — страсть, кормления, попытки коснуться, — но она как вода, которая смывает: каждый жест ласки тонет в послеродовом психозе, и крик становится единственным языком, который ещё работает. Причём психоз здесь не авторская гипербола, а клиническая норма: тяжёлое послеродовое расстройство случается у одной-двух рожениц из тысячи, обычно в первые недели после родов, и психиатры описывают его как неотложное состояние — с бредом, галлюцинациями и реальной угрозой для ребёнка. В российских клинических разборах такие случаи начинаются словами "госпитализирована из родильного отделения в состоянии психомоторного возбуждения" — то есть ровно с той точки, где у Рэмси заканчивается кадр. Уже само название несёт приговор: оригинальный роман Арианы Харвич назывался "Matate, amor" — "Убей себя, любовь".
ИДЕАЛЬНАЯ МАТЬ НА АВТОПИЛОТЕ: ВЫГОРАНИЕ В "ТАЛЛИ"
Марло из "Талли" поступает рациональнее — она расщепляет любовь на функции: покормить, уложить, выдержать, а остаток себя отправляет в галлюцинацию по имени Талли, идеальную мать, которой уже нет в реальности. У этой галлюцинации есть научный паспорт: бельгийские психологи Изабель Роскам и Моира Миколайчак описали родительское выгорание как отдельный синдром с тремя стадиями — истощение, эмоциональное отстранение от ребёнка ("мозг отключает эмпатию, вы работаете на автопилоте"), крах самооценки ("я ужасная мать") — и в исследовании более 17 тысяч родителей из 42 стран показали: главная причина выгорания не бедность и не число детей, а индивидуализм культуры, то есть требование быть идеальной матерью. По их данным, в фазе выгорания в западных странах находятся 5–6% родителей, а среди последствий — безнадзорность и насилие в отношении детей. Талли — это и есть вторая стадия: пустота, заселённая идеальной версией себя. "Спасибо, что оставила меня в живых. — Взаимно", — говорят они в финале.
В обеих картинах ребёнок не жертва, а зеркало, в котором мать видит собственную непригодность. Насилие поэтому не направлено вниз — оно циркулирует внутри женщины, потому что адресата у ласки больше нет: есть график, а есть вина.
ДНО, КОТОРОЕ НИЖЕ ВСЕХ ЧУВСТВ
Второй полюс, "Нелюбовь", описывает не отсутствие чувства, а его строение:
ниже рёбер,
ниже воспаления,
ниже живота,
ниже бёдер,
ниже преступления,
ниже голода,
ниже скуки,
ниже отвращения
нелюбовь моя.
Это не пустота — это дно, место ниже всех чувств, которые человек ещё способен назвать. Ровно на этом дне стоят три истории.
РЕБЁНОК, КОТОРОГО УДОБНО НЕ ВИДЕТЬ ("НЕЛЮБОВЬ")
У Андрея Звягинцева (признан в РФ иностранным агентом) в "Нелюбви" (2017) террора нет вовсе, и в этом его ужас: парализована не нервная система ребёнка, а нервная система дома.
Алёша в кадре почти всегда расфокусирован, размыт, придвинут к краю — родители вежливо, обоюдно согласились его не видеть. "Думаю, я совершил ужасную ошибку", — говорит отец в финале. Ошибка — не ребёнок и даже не брак: ребёнок внутри этой "ошибки" вообще не упомянут. Он не опровергнут — он не назван. Функцию не любят и не ненавидят — её засчитывают как счётную ошибку. Ребёнок стал строчкой в бюджете, и потерять его оказалось проще, чем ключи.
И тут важно, что у картины есть документальный фундамент: сценарист Олег Негин в июне 2015 года наткнулся на статью об истории поисково-спасательного отряда "Лиза Алерт" — и история про кризис семьи внезапно обрела сына, которого ищут волонтёры. Представители отряда консультировали съёмочную группу, а актёры, игравшие поисковиков, за несколько недель до съёмок инкогнито участвовали в реальных операциях. Только за 2016 год отряд принял свыше шести тысяч заявок о пропавших — то есть "ребёнок, которого потеряли", в реальности не сюжет, а ежедневная строка статистики.
ЗАБОТА, КОТОРАЯ ПАРАЛИЗУЕТ ("ВЗАПЕРТИ")
Аниша Чаганти в "Взаперти" (2020) доводит ту же логику до телесного предела: Диана — сверхзаботливая, "жертвенная", дышит дочерью — и месяцами парализует Хлою ридокаином.
"Я дала тебе жизнь. — Дважды", — отвечает ей девочка. Формула Булгакова работает здесь буквально: террор, замаскированный под ласку, парализует — сначала мышцы девочки, потом её волю.
И прототип Хлои не пришлось выдумывать. Американка Ди-Ди Бланшар с рождения дочери лечила Джипси Роуз от лейкемии, мышечной дистрофии и десятка несуществующих болезней: девочка жила в инвалидной коляске, ела через зонд, пережила ненужные операции, включая удаление слюнных желёз, ходила с выбритой "под химиотерапию" головой — а настоящие анализы показывали, что она почти здорова. Ди-Ди даже фальсифицировала свидетельство о рождении, чтобы дочь оставалась "ребёнком", — Джипси узнала, что на пять лет старше, только в двадцать. В 2015 году Джипси организовала убийство матери, получила десять лет и вышла досрочно в конце 2023-го; эксперт по делегированному синдрому Мюнхгаузена Марк Фельдман назвал это первым за его двадцатичетырёхлетнюю практику случаем, когда жертва такого насилия убила родителя.
Диана не мучает ребёнка из ненависти; она не выдерживает того, что дочь — отдельное существо со своим "хочу". Забота стала протоколом, а протокол не различает живого. Ди-Ди Бланшар сказала об этом проще всех: "Джипси была для меня не более чем инструментом, позволяющим перемещаться по миру так, как я хотела".
ГОРОД, КОТОРЫЙ НЕ СМОТРИТ ПОД МОСТ ("ОНО")
Но у нелюбви такого вида есть и масштаб больше одной семьи — и Стивен Кинг описал его как стихию.
В романе "Оно" (1986) и его первой экранизации — фильме Энди Мускетти (2017) — монстром оказывается сам город: Дерри пробуждается раз в двадцать семь лет и открывает охоту на детей, но дети в нём исчезают постоянно, а взрослые этого не замечают. Одна из устоявшихся оценок, которую дал роману Марк Фельдман, звучит как приговор: "Дерри — это и есть Оно". Формула Булгакова работает здесь буквально: террор действительно парализует — Пеннивайз кормится не столько детским телом, сколько страхом, тем самым окоченением, которое заковывает ребёнка на месте; у чудовища вообще нет ничего, кроме голода, — это функция в чистом виде.
Но настоящий ужас романа не под мостом: взрослые Дерри нарочно слепы — детские страхи отмахиваются как "выдумки", травмы не замечаются, а сцена, где Беверли стоит в луже крови, а отец, глядя на неё, не видит ничего, — это афиша всей книги. Нелюбовь здесь не отклонение от нормы, а норма: Оно питается и детским страхом, и родительским равнодушием, потому что в городе, где ребёнка не видят, не видно и монстра.
Сам Кинг рассказывал, что зерно романа было обиходным: идя за машиной из мастерской в сумерках, он подумал — "а что, если под мостом живёт тролль?" — и сказка "Три козлика", где дети переходят мост во взрослую жизнь, превратилась в роман о городе, который живёт над троллем. Спасаются "неудачники" не взрослыми, а друг другом: клуб из шести изгоев — единственное место, где каждого видят живым, а не функцией. И потому строчка Shortparis "Я знаю, что дети целуются у дверей ада" в Дерри звучит не как метафора: дети целуются у дверей ада именно потому, что взрослые смотрят на мост, а не под мост.
СИСТЕМА, КОТОРАЯ НЕ ВИДИТ ЖИВОГО
Двенадцать инстанций и ни одного живого взгляда (Виктория Климби)
И это не фэнтези. Реальный аналог дэррийского равнодушия — дело восьмилетней Виктории Климби, Лондон, 1999–2000 годы. Около восьми месяцев девочку пытали родственница и её приятель, и за это время её видели четыре отдела социальных служб, два отряда полиции, две больницы, благотворительный центр NSPCC и даже приходские церкви — следствие насчитало минимум двенадцать шансов спасти ей жизнь, и все они были упущены. Врач объяснила ожоги диагнозом "чесотка", не поговорив с девочкой наедине; социальный работник месяц звонил, писал и заходил после работы к опекунше, не добившись встречи; а в день, когда служба закрыла дело "за неявкой", Викторию привезли в больницу мёртвой — со 128 травмами и температурой, которую приборы уже не фиксировали.
Ни в одной из инстанций не было жестокости — везде была функция: "случай", "файл", "мероприятие", которое надо закрыть. Дерри Кинга — не преувеличение этого мира, а его точная карикатура: под каждым "Оно" стоит стол, за которым взрослые заполняют бланк вместо того, чтобы посмотреть ребёнку в глаза. По итогам этого дела британская система защиты детей была перестроена целиком — не потому, что некому было любить Викторию, а потому, что нелюбовь распределённая не чувствует себя нелюбовью.
Живой ребёнок за двумя бланками (Далер)
У дна этого города есть и русское имя. "Комсомольская правда" два года следила за делом Далера: пятилетний мальчик, находившийся под опекой многодетной Вероники Наумовой, истязался и был убит; тело с декабря 2022 года лежало в гараже, а на запросы родной тёти и опеки семья показывала живого Далера — по документам, по видеосвязи, чужим мальчиком. Следствие насчитало 62 эпизода истязаний за неполных два года, и суд признал мотивом национальную ненависть. 28 июля 2025 года — приговор: 24 года колонии Наумовой, по пять лет — её мужу и племяннику; сотрудница опеки, писавшая фейковые отчёты, отделалась штрафом за подлог документов, а заведующая садиком, куда Далер не ходил, получила год и десять месяцев за халатность. Двенадцать инстанций Виктории Климби здесь ужимаются в две: бланк опеки и свидетельство о рождении — и обе работают исправно, за исключением одного-единственного живого ребёнка.
Передержка: живое, за которым никто не приходит
У этой истории есть слово — и оно не авторское, а служебное: "передержка". Так это называют сами работники опеки: "существует список ресурсных семей, которые могут участвовать в "передержке" детей". Слово из мира котят и собачек, произнесённое без кавычек, о ребёнке.
И у него есть точная статистика. В российских учреждениях живёт около двадцати тысяч "невидимых сирот" — детей, чьи родители живы и не лишены прав, но не приходят; их нельзя устроить ни в приёмную семью, ни на усыновление, потому что формально у них есть семья, — и они живут в приютах годами, а в федеральном банке данных их даже нет. Ещё 22–23 тысячи детей помещены туда по заявлению самих родителей — "на время", которое может длиться всё детство: ребёнок по заявлению не может быть передан в замещающую семью, а данных о нём в открытой статистике просто не существует. В 2025 году по окончании срока временного пребывания в учреждениях были оставлены 1224 ребёнка; 384 из них так и не дождались — их перевели на постоянное сиротское содержание. Это Виктория Климби, растянутая на годы: не двенадцать инстанций за восемь месяцев, а одна функция на всё детство — "хранить", не забирая.
В учреждениях 85% детей — старше восьми лет; очередь из 16–18 тысяч человек стоит за младенцами, на подростков очереди нет. И над всем этим — растущая цифра возвратов: 2091 ребёнок в 2023-м, 3395 в 2024-м; по устойчивой оценке — четырнадцать детей в день едут из приёмной семьи обратно в детский дом, и в семи случаях из десяти инициатор — сами приёмные родители.
Передержка — это ласка с обратным билетом: она адресована ребёнку, но с оговоркой, что живым он останется ровно до следующей инстанции. Формула Булгакова здесь выдерживает проверку с той стороны, с которой её не проверяли фильмы: террор парализует, ласка возвращает к жизни — но ласка, выданная во временное пользование, парализует надёжнее террора, потому что у террора хотя бы есть адресат. У передержки есть только срок. Дети уходят из города, чтобы их искали; дети в приютах ждут, чтобы их забрали, — и у Даны Сидерос это звучит одной строкой: "Ни одного сбежавшего не нашли". Некому было искать.
ЕДИНСТВЕННАЯ ЛАСКА — ОТ РЕБЁНКА ("ВОЛЧОК")
Особое место занимает "Волчок" (2009) Василия Сигарева: здесь ось "ласка — насилие" перевёрнута, потому что единственный носитель ласки — ребёнок. Девочка с лампой в окне, ёжик, "любит даже" — и при этом мать не терроризирует её, а просто не видит: "я молода, я жить хочу".
Пренебрежение при этом — не кинематографическая гипербола, а самая массовая форма жестокого обращения: в российском исследовании с международным опросником ICAST его испытал каждый третий ребёнок — 37,4%, причём подавляющее большинство случаев — это психологическая депривация, отсутствие внимания и тепла, а не еды. За 2022 год против несовершеннолетних в России совершено свыше ста тысяч преступлений; восемьдесят из них — убийства детей их родителями. "Мать не видит дочь" — это не образ, это статистическая колонка.
Роль Матери пронзительно сыграла Яна Троянова (признана в РФ иностранным агентом) — человек и мать, потерявшая сына. Росфинмониторинг включил её в перечень причастных к терроризму и экстремизму, а 13 ноября 2025 года суд заочно приговорил её к восьми годам колонии. Она сама говорила об этом с горькой прямотой: "Я не растила этого пацана так, как нужно... Где там был ребёнок?"
В терминах нашего тезиса девочка в "Волчке" даже не функция, а игрушка: волчок, который крутят, пока не надоест, и который однажды запрокидывается и падает. "Я пыталась вспомнить, о чём мы когда-либо разговаривали с матерью... И не могла вспомнить ничего", — говорит взрослая героиня в пьесе Сигарева, лёгшей в основу фильма. Критика "Сеанса" сформулировала это без всякой пощады: "нет отношений матери и дочери, есть пристальное отношение дочери к матери и нелюбовь матери к себе". И герои там безымянны — только Мать и Дочь: ребёнка, ставшего функцией, даже не считают нужным назвать. У Сигарева эта тишина звучит громче всех, потому что уезжающая машина даже не тормозит.
РЕКА, КОТОРАЯ НЕ ПУСКАЕТ ОБРАТНО ("ЛЮБА" БЫКОВА)
У этого дна есть предыстория — последняя работа Ролана Быкова "Я сюда больше никогда не вернусь" (1990): короткометражка на десять минут, снятая по заказу ЮНЕСКО для международного альманаха "Как дети?" (Comment vont les enfants).
Шестилетнюю Любу гонит из дома мать-алкоголичка — брань, побои, проклятия, — и девочка убегает в свой лесной тайничок, к игрушкам. Играть она умеет только в одно: воспроизводить дом. Бранит куклу мамиными словами, кормит и ласкает — и тут же впадает в ярость: ось "ласка — насилие" здесь живёт не между героинями, а внутри одного детского жеста. Ребёнок не придумывает отношений — он их копирует: у него нет другого словаря любви, кроме выученного дома.
Мать Любы — не протокол Дианы и не статистика Сигарева, она проще и страшнее: выпила — избила — выгнала. Террор без ридокаина и без единой инстанции: только крик за спиной, который девочка слышит даже у ручья. Роль матери сыграла Елена Санаева — жена режиссёра. А финал — вода. Услышав материнский крик, Люба с воплем "Я сюда больше никогда не вернусь!" бросается с обрыва в реку — и "попадает на небо": Быков не показывает гибель, он показывает, куда девочка себя отправляет.
У Бронштейн море будет отбрасывать героиню обратно, и в этом вся разница между 1990 и 2025 годами: у Бронштейн вода — место, откуда можно вернуться к живому; у Быкова река — дверь, которую не открыли вовремя.
И у дна этой истории есть документальное лицо. Исполнительницу главной роли Быков долго не мог найти, пока не увидел на телемарафоне девочку с косоглазием из ташкентского детдома. Судьба Нины Гончаровой мало отличалась от сценария: во время съёмок умерла её младшая сестра, пьющая мать обвинила в смерти шестилетнюю Нину, отца осудили — он умер в колонии, и девочка выросла в детдоме; операцию на глаза Елене Санаевой удалось устроить в Морозовской больнице. Через двадцать лет в передаче НТВ, посвящённой фильму, в кадре уже дочь Нины — и она играет в те же игры: бьёт кукол и ставит их в угол. Река умеет тянуть через поколение. Сигаревский "Волчок" 2009 года с его машиной, которая не тормозит, вырос не из пустоты: за девятнадцать лет до него Быков уже снял то, что бывает, когда машина не приходит вовсе.
А реальность рифмуется с вымыслом до последней буквы: объясняя сыну и дочери исчезновение Далера, Наумова говорила "он убежал к тёте Любе". Реальная Люба из короткометражки Быкова и "тёте Люба" из показаний о трупе в гараже — это не совпадение, это язык, на котором система разговаривает с брошенным ребёнком.
ПРОТИВОЯДИЕ, У КОТОРОГО ЕСТЬ ИМЯ И МЕТОД
Но у этой тьмы есть и светлая половина, и у неё — имя, метод и тридцать лет практики.
Патронат и дневные центры: восполнять, а не заменять
Людмила Петрановская родилась в том же Ташкенте, в котором выросла Нина Гончарова, — два узла этой истории встретились через тридцать лет и тысячу километров. Семь лет она проработала в московском детдоме № 19, экспериментальной площадке по патронатному воспитанию, а потом создавала школы приёмных родителей при фонде "Волонтёры в помощь детям-сиротам" и в Институте развития семейного устройства. Сиротские учреждения она называет "дорогостоящим самообманом общества": в них специалистов обычно в полтора раза больше, чем воспитанников, — и те же здания, те же деньги, те же люди могли бы обслуживать триста детей микрорайона вместо тридцати подопечных; сенсорная комната, которая круглые сутки работает на детдом, должна была бы работать на семью, в которую ребёнок возвращается вечером. Формула её предельно проста и в точности обратна нашей оси: самое лучшее для ребёнка — не заменять родителей, а восполнять родительский ресурс.
У этой формулы есть конкретные инструменты. Социальный патронат — "государственная няня": обученный человек приходит в семью на два-три часа — накормить, помочь с уроками, дать маме выспаться; "это на порядок дешевле, чем содержание ребёнка в учреждении или приёмной семье, и намного гуманнее: не надо никого ни с кем разлучать". Дневные центры в неблагополучных районах — место с открытыми дверями, без сотен справок, где ребёнок моется, ест, делает уроки и возвращается домой: "мы не взламываем семью, но показываем ребёнку, что бывает иначе" — оазис альтернативной жизни. И профессиональные, патронатные семьи с обучением, надбавкой и сопровождением — как экстренный приём вместо приюта.
Именно этим ответом Петрановская опровергает мой же блок о передержке — и оказывается права: "Очень больно бывает слышать пренебрежительные отзывы об этих людях, которые, мол, "берут детей на передержку". Они спасают детей от казённого дома, от последствий депривации, каждый раз принося в жертву собственные чувства и желания". Зло не в слове "передержка" — зло в том, что временная ласка выдаётся ребёнку в форме учреждения. Ребёнку, за которым никто не приходит, положено ждать своих родителей в семье, пусть и временной, а не в приюте: малышей, из-за которых стоит очередь, — просто держат в домах ребёнка, где "для детей до трёх лет это просто страдание".
Подарок за забором — ласка, адресованная совести
А 28 ноября, с приближением Нового года, Петрановская выпустила пост, который звучит как наш эпиграф, только сказанный практикующим психологом: "Друзья, как обычно с приближением Нового года из каждого утюга звучат призывы "собрать подарки в детский дом" или "устроить праздник, чтобы порадовать сирот". Наверное, вы знаете, что я уже 21 год занимаюсь темой сиротства. И я снова хочу вас попросить: не участвуйте в этом фарсе". Дальше — про подарки, которые "оскорбительны для детей, поскольку их смысл: сами вы никому не нужны, сидите за забором, а игрушку получите, чтобы нам было не так совестно"; про "контактный зоопарк", куда "вваливаются певицы-депутаты-прочие випы, чтобы пофоткаться с детишками и "зажечь радость в детских глазках""; и приговор одной строкой: "Это вредительство, а не благотворительность".
Это Дерри в чистом виде: взрослые приходят к детям один раз в год, на камеру, и уходят обратно в своё "не замечаем". Подарки внушают детям, что сиротство — это привилегия, что им все должны, хотя никто не любит, — то есть ласка, адресованная не живому, а собственной совести дарителя, работает как террор.
И финал поста — практическая версия строки Сидерос: "Что делать, если хочется помочь по-настоящему? Поддерживать профессионалов, общественные организации, которые работают, чтобы дети не попадали в детдом или чтобы они скорее обрели семью". Не приносить игрушку за забор — а искать, устроить и сопровождать. Булгаковская формула здесь проходит последнюю проверку: террор парализует, но ласка, адресованная живому, обязана иметь не только адресата, но и метод, бюджет и профессию. Иначе она превращается в тот же бланк, только с бантом.
МОРЕ, КОТОРОЕ ОТБРОСИЛО ЕЁ К ДОЧЕРИ ("Я БЫ ТЕБЯ ПНУЛА, ЕСЛИ БЫ МОГЛА")
А строчка "Родина вскормила" из "Нелюбви" — ключ к "Я бы тебя пнула, если бы могла" (2025) Мэри Бронштейн.
"Вскормила" — это ведь тоже про ласку, только с иронией, обращённой в пустоту: вскормила и не спасла. Линда — единственная героиня ряда, которая почти ни на кого не замыкается: вся её агрессия заперта в горле и вырывается одним криком на группе поддержки. Её терроризирует не она и не ребёнок — среда: гаслайтинг ("ты преувеличиваешь"), врачебное равнодушие, муж в телефонной трубке, запрет на усталость.
У этой среды есть измеримые параметры. В России не существует программ скрининга послеродовой депрессии: диагноз ставится и лечится лишь в 3% случаев, хотя пороговые симптомы по Эдинбургской шкале показывают почти половина опрошенных матерей, а большинство ни разу не проходили диагностику ни во время беременности, ни после родов. При этом 78% женщин сами готовы пройти скрининг — то есть система не спрашивает тех, кто готов отвечать. А "врачебное равнодушие" к женскому телу задокументировано кардиологией: риск ишемической болезни сердца у молодых женщин системно недооценивается, атипичная клиника и низкая настороженность персонала ведут к гиподиагностике и запоздалому лечению. Гаслайтинг "ты преувеличиваешь" здесь не реплика мужа — это структура системы, в которой Линде живётся.
Дочь почти до финала не показана лицом — мы слышим её реплики как будто из соседней комнаты: "Я ненавижу своего хомячка" — крошечный островок её отдельного мира, который в общей драме не замечают. Система, доведшая мать до ручки, сделала ребёнка невидимым точно так же, как Звягинцев. Только паралич здесь внешний, наложенный на героиню, а не выбранный ею. "Нелюбовь моя" — это в точности её диагноз: не отсутствие чувства, а чувство, которому запрещено иметь адрес.
А в самом конце — вода. Героиня раз за разом пытается уйти под воду, но море отбрасывает её обратно. И вот она лежит и дышит так, как дышат в родовой, — и ей кажется, что она блуждает в темноте и выходит наружу. Она слышит, как дочь зовёт её. Открывает глаза — а дочь рядом. Впервые за весь фильм девочку показывают в кадре. "Мама!" — звучит её голос, прямой, не из-за кадра. А героиня отвечает: "Я буду лучше, я исправлюсь" — как будто у неё только сейчас появилась дочь и она только сейчас стала матерью.
И это правда новый адрес: все прежние попытки Линды "быть лучше" были адресованы внешним меркам — обществу, которому неудобна её усталость, и её собственному представлению о том, какой положено быть матери. Теперь она готова исправляться для дочери, для своего ребёнка, — а не потому, что ей так говорит общество или её представления о материнстве. Впервые за весь фильм ласка нашла живого адресата. А у Shortparis в "Илиаде" есть строчка, которая ложится на этот финал: "Я знаю, что дети целуются у дверей ада". Дети — на пороге, а взрослые всё это время смотрели не туда. И вот мать, вынырнув из темноты, наконец смотрит на своего ребёнка.
ЗВЕРЬ, КОТОРОГО ПРИНЯЛИ ("НОЧНАЯ СУЧКА")
У "Ночной сучки" Мариэль Хеллер есть редкое преимущество в этом ряду: первоисточник — роман Рейчел Йодер (2021), и героиня там проговаривает то, что другим героиням приходится играть молча. "Я хотела бы описать свои чувства, но мой мозг уже не работает так, как до родов, и я очень отупела. Я боюсь, что больше никогда вновь не стану умной, счастливой, стройной. Я боюсь, что превращаюсь в собаку". Это точный словарь паралича из формулы Булгакова: не "мне плохо", а "я больше не работаю" — сбой системы, которую сама героиня воспринимает как собственную неисправность.
У Йодер есть и диагноз этому страху: "К какой идентичности обращаются женщины, когда все доступные им идентичности терпят неудачу?" — вопрос, на который весь наш ряд отвечает словом "функция". И есть ответ, которого нет ни у Рэмси, ни у Дианы из "Взаперти": звериная природа здесь не враг ребёнка, а заблокированная часть самой женщины — "Мы по природе своей — животные, и отрицать нашу животную природу или наше человеческое достоинство — это преступление против существования". Поэтому "Ночная сучка" — единственный фильм ряда, где превращение заканчивается не рекой и не ридокаином, а возвращением: зверь не вытеснен, а принят, и ласка впервые в ряду адресована ещё и себе. "В конце концов, в наше время женщины уже не обязаны хоронить себя заживо ради детей" — строчка, которая у Йодер звучит как освобождение, а на фоне остальных восьми фильмов — как недостижимая роскошь.
В фильме Хеллер это проговорено вслух — и монологи героини держат нашу ось почти дословно:
"Я всегда думала, что быть мамой — это быть очень слабой. Но материнство более дикое и активное, чем я думала. Возможно, это самый жестокий опыт, который может пережить человек, не считая самой смерти. Первое, что делает ребёнок, — мучает родившую его женщину, и всё же мать любит своё дитя самой сильной любовью во вселенной. Она просто рвётся из неё, разрывая тело... Так что нет, материнство — это не про солнечный свет и детскую присыпку. Материнство чертовски жестоко".
Это, в сущности, вся формула Булгакова, произнесённая изнутри: ласка и насилие здесь не сменяют друг друга — они растут из одной ткани, и "самый жестокий опыт" соседствует с "самой сильной любовью во вселенной" в одном органе.
"Бывают моменты, когда я смотрю на сына и не понимаю, где заканчиваюсь я и начинается он. Он буквально часть меня. Мы продолжение друг друга. Наверное, это и значит быть животным".
Это матресценция словами героини: растворение границы между матерью и ребёнком — не метафора, а норма перестройки, в которой зверь и женщина спорят, кто из них подлинный.
"— Я не хотела тебя пугать. Я хочу, чтобы ты знала: я дома.
— А где ты была?
— Мне нужно было побыть одной, и я пошла в лес.
— Я думала, ты не вернёшься.
— Я всегда буду возвращаться. Я твоя мама навсегда. И я всегда буду возвращаться".
И это возвращение — ключевая развязка ряда. У Быкова река не пускает обратно, у Бронштейн море отбрасывает героиню к дочери; здесь женщина сама уходит в лес — и сама обещает вернуться, потому что зверь принят, а не вытеснен. "Я всегда буду возвращаться" — не угроза Дианы из "Взаперти", а её полная противоположность: обещание, адресованное живому, а не протоколу.
ЧЕХОВ ОПИСАЛ ЭТО ДНО НА 130 ЛЕТ РАНЬШЕ ПСИХИАТРОВ
"Помню, когда у меня были маленькие дети, я тоже не могла нормально мыслить. Ты же буквально не спишь годами. Сидишь: животик, зубки, кошмары мучают. Конечно, любой бы давно слетел с катушек" — в фильме это отсылка к чеховскому "Спать хочется".
У Чехова это рассказ о тринадцатилетней няньке Варке, которую бессонные ночи доводят до того, что она душит младенца, лишь бы хоть раз уснуть. Чехов описал это дно почти за сто тридцать лет до всех клинических протоколов — и, как у Рэмси, недосып здесь не "усталость", а физический паралич ласки. Русская линия, тянущаяся от "Спать хочется" через Быкова к Сигареву и Бронштейн, замыкается: сама опека над живым — тяжкий труд, и если системе некогда спросить, как вы, — она находит деньги на бланк о том, что всё хорошо.
ЛЮБОВЬ СТРАШНЕ ВОЙНЫ
Террор в материнстве начинается не с крика и не с таблетки — он начинается тогда, когда ребёнок перестаёт быть человеком и становится функцией, отражением, удобным объектом. Но у этой формулы есть и обратная сторона, и её шепчет Комягин в "Любви": живое узнаётся не по ухоженности, а по способности выть, петь, кусаться. Ласка — единственный способ обращения с живым существом — работает только тогда, когда она адресована живому, а не функции. Как только вместо ребёнка в коляске появляется "расписание кормлений" (Диана), "ипотека и новый союз" (Звягинцев), "зеркало моей непригодности" (Рэмси, Коди), "объект общественной экспертизы" (Бронштейн) — ласка незаметно превращается в террор, потому что террор и есть отношение к тому, кого больше не считаешь живым. Парализованная нервная система — это не только про шок. Это про дом, где никто не дышит свободно.
И финальная симметрия, которую Булгаков оставил в запасе: профессор Преображенский спасается не потому, что пересилил Шарикова, а потому, что увидел в нём собаку — то живое, что было в нём всегда, — и вернул ласку.
Из девяти картин двое проходят этой дорогой до конца. Мариэль Хеллер в "Ночной сучке" принимает зверя в себе — и у неё для этого самое крепкое научное дно в ряду: в 2025 году вышла русскоязычная адаптация Шкалы материнской амбивалентности, проверенная на 1392 матерях, — "сомнения" и "неприятие" собственной роли оказались в ней не патологией, а измеримой нормой; а исследования матресценции относят около 60% матерей к середине между психиатрическим расстройством и "перинатальным процветанием" — в ту самую серую зону перестройки идентичности, где зверь и женщина спорят, кто из них подлинный. А Мэри Бронштейн выныривает из воды и впервые видит свою дочь — и у "Я бы тебя пнула" финальный взгляд тоже работает: волонтёры "Лизы Алерт" находят около девяти из десяти пропавших, 80% — живыми, то есть ласка, адресованная живому, в реальности работает не как метафора, а как процедура.
И в "Оно" ту же дорогу проходят не взрослые, а сами дети: "Неудачники" возвращаются друг за другом не к функции, а к живому, потому что успели разглядеть его до того, как город этого не сделал. Все остальные в последний момент смотрят не туда: на ипотеку, на график, на телефон, на собственную боль, на бланк. И живое в их руках — тихо, без крика — перестаёт дышать.
А Shortparis всё-таки поют обе песни: и "Любовь", и "Нелюбовь", и, может быть, в этом их отличие от кино — они не выбирают полюс, а дают нам услышать, как один звук переходит в другой. А теперь у них есть и третья строка — из "Илиады", уже без двух полюсов: "Любовь страшнее войны".
Не та любовь, что побеждает войну, а та, с которой война начинается, — любовь, адресованная не живому, а функции. Здесь важно не поправить строчку — не "нелюбовь страшнее войны", а именно любовь. "Нелюбовь страшнее войны" — это арифметика: война и есть нелюбовь, доведённая до промышленности. А любовь не равна войне — любовь равна жизни, и потому любовь, адресованная неживому, обезличенному, страшнее войны: война убивает тело, а такая любовь убивает живое в теле, оставляя его дышать. Алёша не убит — он невидим. Хлоя не убита — она парализована. И это, если вспомнить Булгакова, вся разница между лаской и террором: одна фраза, произнесённая то ли с нежностью, то ли сквозь зубы.
И пока Shortparis поют обе свои песни, Дана Сидерос в 2011 году записала то же самое стихами — и с развязкой, которую кино себе позволить не может:
Дети уходят из города к чертовой матери.
Дети уходят из города каждый март.
Бросив дома с компьютерами, кроватями...
Взрослые дорожат бетонными сотами, бредят дедлайнами, спят, считают рубли.
Дети уходят из города. В марте. Сотнями.
Ни одного сбежавшего не нашли.
Стихотворение написано как фантастика, но читается как протокол: у Сидерос дети уходят из города, где их не видят, — к чертовой матери, потому что чертова мать — единственная, кто ещё смотрит. У Кинга этот город называется Дерри. У Звягинцева у сына нет даже чертовой матери — есть ипотека и новый союз. У Любы Быкова и у Далера не было даже города, который бы искал, — был бланк опеки и "тёте Люба" из показаний. И только в реальности у этой формулы есть противоядие: волонтёры "Лизы Алерт" находят около девяти из десяти пропавших, 80% — живыми. "Ни одного сбежавшего не нашли" — потому что в стихотворении не нашлось ни одного взрослого, который бы искал. Ласка, адресованная живому, — это не метафора и не чудо: это поиск, который кто-то согласился вести.
И последняя строка этой истории: мать, вынырнув из темноты, наконец смотрит на своего ребёнка.
ДОПОЛНЕНИЕ: "МИНОТАВР" И РЕЕСТР
Французская заявка нового фильма Звягинцева "Минотавр" на "Оскар" была объявлена, а через два дня режиссёр внесён в реестр иностранных агентов. В терминах нашего текста это реакция системы не на фильм, а на существование у него адресата за границей — в точности как "недопустимая самостоятельность" Хлои у Дианы из "Взаперти".
ПРИЛОЖЕНИЕ: ДЕВЯТЬ ФИЛЬМОВ ; ЛАСКА / НАСИЛИЕ / АДРЕСАТ
"Умри, моя любовь" (Л. Рэмси, 2025). Ласка: страсть, кормления, попытки коснуться. Насилие: психоз — крики, самоповреждение, ярость на собственное тело. Адресат: насилие циркулирует внутри женщины; ребёнок — зеркало её непригодности. Цитата: "Убей себя, любовь" (оригинальное название романа "Matate, amor").
"Талли" (Дж. Рейтман, Д. Коди, 2018). Ласка: Талли — идеальная нежность, которую Марло дарит себе. Насилие: выгорание, диссоциация, авария-саморазрушение. Адресат: насилие направлено внутрь; носитель ласки — расщеплённая мать. Цитата: "Спасибо, что оставила меня в живых. — Взаимно".
"Нелюбовь" (А. Звягинцев, 2017). Ласка: демонстрируется только при разводной ипотеке и в новых союзах. Насилие: отсутствие ласки — ребёнок невидим, размыт, безымянен в кадре. Адресат: насилие как ноль; ребёнок — строчка в бюджете. Цитата: "Думаю, я совершил ужасную ошибку" — ребёнок в "ошибке" не упомянут.
"Взаперти" (А. Чаганти, 2020). Ласка: сверхзабота — расписание, кормление, "жертвенность". Насилие: ридокаин, паралич, изоляция, похищение. Адресат: террор, замаскированный под ласку; адресат — дочь. Цитата: "Я дала тебе жизнь. — Дважды".
"Оно" (Э. Мускетти, 2017). Ласка: взаимность "Неудачников" — единственная в ряду ласка не от взрослого к ребёнку, а между детьми. Насилие: Пеннивайз — террор, буквально парализующий (кормится страхом); равнодушие взрослых как среда. Адресат: насилие адресовано ребёнку; нелюбовь адресована никому — она фоновая, поэтому неощутимая. Цитата: "Дерри — это и есть Оно" (устоявшаяся критическая оценка романа).
"Волчок" (В. Сигарев, 2009). Ласка: единственная — со стороны ребёнка: лампа в окне, ёжик, "любит даже". Насилие: пренебрежение, отказ видеть ребёнка как отдельное существо; безымянность героев. Адресат: адресат — дочь; носитель ласки — дочь. Цитата: "Я пыталась вспомнить, о чём мы когда-либо разговаривали с матерью... И не могла вспомнить ничего".
"Я сюда больше никогда не вернусь" ("Люба") (Р. Быков, 1990). Ласка: единственная — со стороны ребёнка, к кукле и игрушкам: игра как воспроизведение дома. Насилие: побои и брань матери; террор без единой инстанции. Адресат: насилие адресовано девочке; ласка — игрушкам; у ласки нет живого взрослого адресата. Цитата: "Я сюда больше никогда не вернусь!"
"Ночная сучка" (М. Хеллер, 2024). Ласка: игры с сыном, финальное примирение с мужем; ласка адресована ещё и себе — зверь принят. Насилие: звериная ярость, вытесненная в магический реализм. Адресат: единственный фильм, где ласка интегрирована и семья выживает. Цитата: "Материнство чертовски жестоко".
"Я бы тебя пнула, если бы могла" (М. Бронштейн, 2025). Ласка: вся нежность Линды отдана дочери. Насилие: гаслайтинг среды, запрет на усталость и просьбу о помощи. Адресат: насилие среды над героиней; ребёнок невидим почти до финала — и впервые показан в самом конце. Цитата: "Я ненавижу своего хомячка"; в финале — "Мама!" и "Я буду лучше, я исправлюсь".
ИСТОЧНИКИ
Звягинцев А. Реестр иностранных агентов. РИА Новости, Коммерсантъ. 18.09.2026. The Blueprint. 18.09.2026.
Троянова Я.В. Реестр Росфинмониторинга; заочный приговор. РБК, Lenta.ru. 13.11.2025.
Shortparis. Альбомы "Пасха" (2017), "Так закалялась сталь" (2019), "Илиада" (2026). Ticketland, Genius, Shortparis.com.
Харвич А. "Matate, amor"; фильм "Умри, моя любовь" (Л. Рэмси, 2025). Skillbox Media.
Роскам И., Миколайчак М. Родительское выгорание. КиберЛенинка, Psy-77.ru.
"Лиза Алерт". Статистика за 2016 год. РИА Новости. 01.12.2016.
Дело Далера. Коммерсантъ, Фонтанка.ру. 28.07.2025. Урал.КП.
Климби В. Дело о гибели. Википедия, Счастливые родители.
Петрановская Л.В. Пост от 28.11.2025; интервью Usynovite.ru, Irsu.info.
Сидерос Д. "Дети уходят из города к чертовой матери". 2011. Ryfma.
Йодер Р. "Ночная сучка" (2021); адаптация Шкалы материнской амбивалентности. Psyjournals.ru. 2025.
Статистика сиротства. Коммерсантъ. 2023. Известия. 2025. Сноб. Милосердие.ru. АСИ.
Свидетельство о публикации №226112101050