1. 140 лет пангерманизма

1806-1946. Как идея национального освобождения превратилась в идеологию мирового господства

ПУЗЫРИ ЗЕМЛИ*

История пангерманизма — одна из самых драматичных историй превращения национальной идеи в политическую религию. Она начинается в разгромленной Наполеоном Пруссии, где философы призывали народ вспомнить о собственном достоинстве, проходит через романтические мечты о национальном единстве, победоносные войны Бисмарка, интеллектуальное само обожествление Германской империи, лагеря смерти, печи Освенцима, геноцид славянских и других народов, Холокост, «огненные штормы» в пряничных городках Германии, разрушение Дрездена и завершается в зале Нюрнбергского трибунала, где победители Второй мировой войны судили руководителей государства, объявившего себя воплощением воли немецкой нации.

В этой истории есть поразительный парадокс: немецкий национализм родился прежде всего, как движение против чужеземного господства, но в своём наиболее радикальном развитии сам стал оправданием господства над другими народами. При этом освобождение, объединение, национальное превосходство и мировое господство никогда не были одной и той же идеей. Между ними лежали принципиальные различия, исчезавшие лишь в сознании наиболее последовательных националистов.

Именно поэтому было бы исторически неверно проводить прямую линию от Фихте к Гитлеру, представляя национал-социализм неизбежным итогом немецкой философии. Немецкая традиция породила и Гёте, и Канта, и гуманизм Гумбольдта, и либеральное движение 1848 года. Но в ней существовала также другая возможность: соединить представление об исключительной духовной миссии народа с культом государства, военной силы и национального превосходства.

История пангерманизма — это история того, как такая возможность постепенно превращалась в политическую программу, а затем в историческую трагедию. В преступления, которых ещё не знало человечество, и, как в сюжетах Тарантино, даже непримиримые враги объединились, чтобы покончить с этим, выросшим из пангерманизма, сверхчеловеческим злом. Развеять ведьминские пузыри земли.

НАРИСУЙТЕ МНЕ ГЕРМАНИЮ

До начало XIX века Европа не знала единого германского государства. Подобно античной Греции, раскинувшейся на «тысячи островов», Пруссию, Баварию, Саксонию, множество княжеств, королевств и вольных городов связывали язык, литературная культура, историческая память, но не общее гражданство и не единая политическая судьба.

О единстве без единого государства хорошо сказано у Мераба Мамардашвили в «Лекциях по античной философии»: «Я задам вам такую задачу: представьте, нарисуйте мне Грецию. Можете? Вы можете нарисовать Францию, можете нарисовать Англию, мы можем нарисовать Россию. А Греция, я, кажется, уже говорил вам, она не существовала в качестве единой территории. Вы знаете, что греки жили на тысячах островов, где не было единой власти, то есть не было такого как бы существа, которое было бы обозримо в своем единстве, называемом Грецией. Все, что называется Грецией, есть состояние. Греция, в действительности, есть состояние, а не территория. А что такое состояние? Состояние, называемое существованием Греции, зависело от того, что греки были своего рода рассуждающим человеческим органом, они сами себя создавали в качестве состояния через свои разговоры, в том числе, например, через «Илиаду». У них было единство формирования себя через эпос, называемый «Илиадой», «Одиссеей» и т.д. То есть они формировали себя такими предметами или механизмами, как эпос, трагедия, литературные тексты, которые сами существовали в контексте общения и разговора».

По мысли «грузинского Сократа»  великая Греция — это состояние, а не территория и не институт, то она держалась  только постоянным усилием живой мысли и общения.

«Убери усилие, — говорит Мамардашвили, — и исчезнет гражданское общество. Вот у греков: исчезло усилие, и исчезло гражданское общество еще до того, как варвары его разбили… Греки жили, пока жил полис; полис был живым до тех пор, пока для самих греков он был каждый раз заново, постоянно решаемой загадкой… пока за этим есть страсть, эмоция, напряжение, вертикальное бодрствующее стояние, которое на своей вершине держит дление… Полис, кстати, не был объединением всех греков: наглядный пример конструктивного народа, которого самого по себе не было. Даже в географическом смысле Греции не существовало — существовало множество островков, которые никогда не были объединены вместе, не существовало единого греческого государства. И тем не менее была “Илиада”, был полис, существовал топос… и пока держался топос, держались и греки. Топос и был Грецией»

В 1806 году Наполеон разгромил прусские армии при Йене и Ауэрштедте. В том же году прекратила существование Священная Римская империя германской нации. Французское господство поставило перед немцами вопрос, на который прежде не требовалось отвечать с такой настойчивостью: что представляет собой немецкий народ, если он не имеет единого государства и не способен защитить себя?

Ответ попытался дать Иоганн Готлиб Фихте.

Зимой 1807–1808 годов, в оккупированном французами Берлине, Фихте произнёс четырнадцать знаменитых «Речей к немецкой нации». Это были не просто патриотические выступления. Фихте попытался обосновать существование немецкой нации как особой духовной общности, объединённой прежде всего языком, культурой и способностью к нравственному самосовершенствованию.

«Я говорю для немцев вообще, о немцах вообще, не признавая, но решительно отставляя в сторону и пренебрегая всеми теми разделяющими различиями, которые злосчастными событиями созданы были в течение веков в единой нации… дух мой собирает вокруг себя образованную часть всей немецкой нации, из всех тех земель, по которым она рассеяна… и желает, чтобы частица той живой силы, с которой охватят вас, быть может, эти речи… дышала в нём и воспламеняла повсюду души немцев к решимости и к действию».

Приведу также цитату из финала четырнадцатой, последней и самой эмоциональной речи. Оккупированный Берлин, поражённый народ — и Фихте приводит слова Иезекииля, пророчество о костях, грядущих к оживлению.

«Пусть составные части нашей высшей духовной жизни иссохли, и именно потому связи нашего национального единства разорваны и в полном беспорядке разбросаны повсюду так же, как кости в речи пророка, пусть грозы, ливни и палящее солнце многих столетий отмыли и иссушили их, но живительное дыхание духовного мира не перестало ещё веять. Оно охватит останки нашего помертвевшего национального тела и воссоединит их, чтобы даровать им великолепную новую и преображённую жизнь».

Это смысловая вершина всего цикла: нация здесь — не территория и не государство, а духовное тело, которое можно изранить, но нельзя убить, пока живо дыхание духа.

Перекличка с «колыбелью европейской культуры» очевидна. Единство немецкого народа держится не государством, а состоянием — общим разговором, который нация ведёт о самой себе. Отсюда и его знаменитая фраза из четвёртой речи: «язык образует людей намного более, чем сами люди образуют язык» — живой язык как хранитель непрерывности народа.

Должно быть, поэтому главным средством национального возрождения Фихте считал воспитание. Государство может быть разбито, армия уничтожена, политическая независимость утрачена, но народ сохраняет возможность возродиться, если способен воспитать новое поколение в сознании своего исторического предназначения.

Однако здесь возникала опасная двойственность. С одной стороны, Фихте защищал самостоятельность культуры и свободу от внешнего господства. С другой — наделял немецкий народ исключительной исторической ролью. Из мысли о своеобразии национальной культуры постепенно могла возникнуть мысль о её превосходстве над всеми остальными.

Сам Фихте ещё не призывал к завоеванию Европы или созданию расового государства. Более того, исследователи подчёркивают философский и нравственный характер его концепции национального возрождения. Но последующим поколениям националистов оказалось нетрудно превратить его представление о духовном призвании немцев в более категорическую формулу: если немецкая культура обладает особой ценностью, то её распространение может представляться благом для человечества.
 
Почти одновременно другой участник национального пробуждения, прусский офицер Карл фон Клаузевиц, размышлял о поражении Пруссии и причинах военного могущества Франции.

Клаузевиц принадлежал к поколению, которое увидело в наполеоновских войнах не просто столкновение армий, а пробуждение огромных общественных сил. Французская революция научила государство превращать патриотический энтузиазм в военную энергию, мобилизовать народные массы и вести войны совершенно нового масштаба.
В 1812 году, не желая мириться с подчинением Пруссии Наполеону, Клаузевиц перешёл на русскую службу и участвовал в кампании против французской армии. Позже он обобщил свой опыт в трактате «О войне», опубликованном посмертно начиная с 1832 года.

Его центральная мысль состояла в том, что война — продолжение политики другими средствами. Она не обладает самостоятельной, мистической целью; её характер определяется политическими интересами государства. Но одновременно война есть применение насилия, а логика вооружённой борьбы побуждает стороны к наращиванию силы, чтобы сломить сопротивление противника.

Фихте и Клаузевиц говорили о разных предметах. Первый искал средства духовного возрождения народа; второй исследовал природу войны. Однако вместе их идеи впоследствии могли быть прочитаны как элементы единой политической конструкции: нация обладает особой миссией, государство воплощает её волю, армия служит инструментом осуществления государственных целей.
 
Здесь необходимо подчеркнуть существенное различие между Клаузевицем и его позднейшими радикальными интерпретаторами. Он не создавал учения об обязательном завоевании чужих народов и не считал всякую войну желательной. Напротив, понимал зависимость военных действий от политической цели и признавал силу обороны. Тем не менее его анализ предельной логики вооружённого насилия позволял милитаристам вырывать отдельные положения из общего контекста.

Именно эта проблема впоследствии станет особенно важной в семнадцатой главе «Августовских пушек» Барбары Такман – «книги, которая спасла мир»*.

ОТ НАЦИОНАЛЬНОГО ОСВОБОЖДЕНИЯ К ОБЪЕДИНЕНИЮ

Победа над Наполеоном в 1813–1815 годах превратила немецкий патриотизм в массовое политическое чувство. Войны освобождения породили своих поэтов, героев, мучеников и собственную мифологию.

Эрнст Мориц Арндт воспевал единство немецкого отечества, Фридрих Людвиг Ян создавал физкультурное движение, призванное воспитывать сильную и патриотически настроенную молодёжь. Студенческие братства — буршеншафты — соединяли идею национального единства с требованиями политических свобод.

Но уже тогда проявилось первое глубокое противоречие немецкого национализма. Для одних патриотов единая Германия означала освобождение граждан от произвола монархов, конституцию, представительные учреждения, право народа распоряжаться своей судьбой. Для других главным становилось единство национального организма, требовавшее подчинения индивидуальных интересов общему делу.

Одни хотели свободную Германию. Другие — прежде всего сильную.

Это различие ещё не было непреодолимым. На Вартбургском празднике 1817 года, а затем на массовом Гамбахском празднике 1832 года требования национального единства соединялись с либеральными и демократическими идеалами. Чёрно-красно-золотые цвета символизировали одновременно объединение и свободу.
 
Кульминацией движения стала революция 1848 года. Во Франкфурте, в церкви Святого Павла, собралось общегерманское Национальное собрание, решившее создать конституционное германское государство.

ПОПЫТКА ОБЪЕДИНЕНИЯ НА КОНСТИТУЦИОННЫХ НАЧАЛАХ

Именно здесь обнаружилась проблема, которая позднее приобретёт центральное значение для пангерманизма: где должны проходить границы Германии?

Сторонники великогерманского решения — Gro;deutsche L;sung — хотели включить немецкоязычные земли Австрийской империи в общее государство. Сторонники малогерманского пути — Kleindeutsche L;sung — соглашались на объединение под руководством Пруссии, без Австрии.

За географическим спором скрывался фундаментальный вопрос: должна ли политическая общность немцев совпадать с их культурной и языковой общностью?

Революция потерпела поражение. Прусский король Фридрих Вильгельм IV отверг предложенную Франкфуртским парламентом императорскую корону. Германия не стала единым либеральным государством.

Однако национальное объединение оставалось исторической задачей, и её решение перешло в руки монархической Пруссии.

Эту задачу осуществил Отто фон Бисмарк.

Войны против Дании в 1864 году, Австрии в 1866-м и Франции в 1870–1871 годах создали Германскую империю. 18 января 1871 года в Зеркальной галерее Версаля прусский король Вильгельм I был провозглашён германским императором.

Объединение произошло не в результате победы либеральной революции, а благодаря политике государства, опиравшегося на профессиональную армию, бюрократию, монархическую власть и дипломатические комбинации. При этом Германия осталась федеративной конституционной монархией с парламентом, но не стала парламентской демократией в современном смысле.
 
Это не означало, что Германия была обречена на милитаризм. Сам Бисмарк после 1871 года стремился прежде всего сохранить европейское равновесие и закрепить достигнутое, а не вести бесконечные завоевательные войны. Но символическое значение объединения оказалось огромным: национальное единство было достигнуто победами на полях сражений.

Из опыта 1848 года можно было заключить, что свобода без силы не обеспечила единства. Из опыта 1871 года — что сила оказалась способна осуществить национальную мечту.
В политическом воображении всё большего числа немцев победа стала представляться не просто одним из средств государственной политики, а свидетельством исторической правоты.

И здесь возник второй парадокс. Германская империя объединила большинство немцев, но далеко не всех. Миллионы немецкоязычных жителей оставались за её пределами, прежде всего в Австро-Венгрии. В то же время в самой империи проживали поляки, датчане, франкоязычные жители и другие национальные группы.

Таким образом, государство, созданное ради национального единства, не совпало с воображаемыми границами нации.

Для умеренных патриотов это обстоятельство не представляло непреодолимой проблемы. Для радикалов оно стало аргументом в пользу дальнейшего расширения границ.

Именно из этого противоречия в конце XIX века возникнет пангерманизм как самостоятельная политическая сила.

ОТ БИСМАРКА К ВИЛЬГЕЛЬМУ II: ТРИУМФ ПАНГЕРМАНИЗМА

После создания Германской империи в 1871 году положение немецкой нации в Европе изменилось радикально. Ещё недавно разобщённая Германия стала крупнейшей индустриальной и военной державой континента, соперничавшей с Великобританией в промышленности и всё более настойчиво претендовавшей на мировое влияние.
Но политическое сознание не успевало за этим изменением.

Немецкий национализм продолжал воспроизводить психологию народа, окружённого врагами и вынужденного отстаивать своё существование, хотя созданная Бисмарком империя уже обладала огромным могуществом. Более того, именно могущество усиливало чувство неудовлетворённости: Германия казалась слишком великой для той роли, которую ей отводил сложившийся мировой порядок.

Великобритания владела обширной колониальной империей, Франция имела владения в Африке и Азии, Россия занимала громадные территории на востоке. Немецкие националисты всё чаще задавались вопросом: почему народ, создавший великую философию, науку, музыку и промышленность, должен довольствоваться второстепенным местом в мировом устройстве?

Этот вопрос превращал национализм из программы объединения в программу экспансии.
В интеллектуальной жизни империи возрастало влияние историка Генрих фон Трейчке, утверждавшего исключительную роль сильного государства и рассматривавшего борьбу за могущество как важнейшую сторону международных отношений. Его национализм постепенно приобретал всё более авторитарный, антилиберальный и антисемитский характер.

В 1879 году именно Трейчке ввёл в широкую политическую полемику формулу «Евреи — наше несчастье», впоследствии ставшую одним из самых известных лозунгов немецкого антисемитизма. Так национальная идея начала определять не только место Германии среди других держав, но и то, кто имеет право считаться полноценным членом немецкого общества.
 
Но решающий поворот произошёл после отставки Бисмарка в 1890 году.

Молодой император Вильгельм II стремился проводить Weltpolitik — мировую политику, соответствующую новому экономическому и военному положению Германии. Началось масштабное строительство флота, усилилась борьба за колонии, возникали военно-морские, колониальные и патриотические объединения.

В 1891 году был основан Всеобщий германский союз, в 1894 году получивший название Пангерманский союз — Alldeutscher Verband.

Теперь пангерманизм приобрёл организационную форму.

Программа Союза предполагала защиту немецких общин за рубежом, сохранение немецкого культурного и этнического своеобразия, расширение германского влияния и проведение активной колониальной политики. В уставе 1903 года подчёркивалось расовое и культурное родство всех частей немецкого народа.

Численность Союза оставалась сравнительно небольшой — к концу Первой мировой войны она достигала нескольких десятков тысяч человек. Однако его влияние на журналистику, университетскую среду, националистические общества и политические элиты значительно превосходило размеры самой организации.
 
Особенно важную роль сыграл его председатель с 1908 года Генрих Класс.

В опубликованной в 1912 году под псевдонимом Даниэль Фриман книге «Если бы я был кайзером» он излагал программу авторитарного переустройства империи, соединяя политическую диктатуру, расовый национализм и антисемитизм. Это была уже не просто теория национального единства: речь шла о создании государства, в котором интересы этнически определённой нации должны были господствовать над политическими правами отдельных граждан.

 
Параллельно развивалось близкое, но самостоятельное пангерманское движение в Австро-Венгрии. Его наиболее известным представителем был Георг фон Шёнерер, выступавший за присоединение немецких областей Австрии к Германской империи. Шёнерер соединял великогерманскую программу с расовым антисемитизмом и враждебностью к многонациональному характеру Габсбургской монархии. Позднее его идеи оказали заметное влияние на молодого Гитлера.

В разных формах пангерманизм объединял три стремления: собрать немцев в одном государстве, обеспечить этому государству господствующее положение в Европе и защитить предполагаемую расовую и культурную чистоту немецкого народа.
Эти стремления ещё не составляли единой обязательной программы. Некоторые пангерманисты прежде всего заботились о немецких общинах в других странах, другие мечтали о колониях, третьи требовали территориальных приобретений за счёт соседей. Но наиболее радикальные течения всё решительнее связывали национальное величие с завоевательной войной.

В 1912 году генерал Фридрих фон Бернгарди опубликовал книгу «Германия и будущая война», в которой война рассматривалась как закономерное и необходимое явление исторической борьбы народов. Здесь социал-дарвинистская логика превращалась в политический аргумент: сильные народы имеют право расширять своё жизненное пространство, поскольку борьба за существование объявляется естественным законом истории.

Не менее важным было изменение отношения к народам, уже оказавшимся под германским господством. Колониальная война против гереро и нама в Германской Юго-Западной Африке в 1904–1908 годах сопровождалась массовым уничтожением населения, изгнанием в пустыню и заключением выживших в лагеря. Современные историки квалифицируют эти события как геноцид. Хотя между колониальным насилием кайзеровской Германии и позднейшим нацистским геноцидом нельзя ставить знак равенства, именно тогда расовая иерархия уже использовалась для оправдания массового насилия.
 
В начале XX века немецкая национальная идея переживала качественное изменение.
Если Фихте хотел пробудить народ к самостоятельной духовной жизни, а Бисмарк стремился создать и укрепить государство, то радикальные пангерманисты всё чаще полагали, что само существование Германии оправдывает расширение её власти. Национальное величие переставало быть целью, которую можно достичь; оно превращалось в постоянное требование новых побед.

Именно с такой Германией Европа подошла к августу 1914 года.

АВГУСТ 1914: ПОЖАР ЛУВЕНА И ТОРЖЕСТВО НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕИ

Семнадцатая глава книги «Августовские пушки», озаглавленная «Пожары Лувена», представляет особую ценность для истории пангерманизма. Барбара Такман рассматривает в ней не столько военные операции, сколько психологическую и нравственную атмосферу, возникшую с началом Первой мировой войны.

Глава начинается с истории бельгийского поэта Эмиля Верхарна, прежде убеждённого интернационалиста и гуманиста. Германское вторжение в Бельгию разрушило его прежние убеждения: война пробудила в нём ненависть, которой он сам ужасался.
Такман показывает, насколько быстро рушились представления европейцев о том, что экономические связи, международная культура и социалистическая солидарность способны предотвратить большую войну. Перед лицом национального конфликта эти барьеры оказались непрочными.

Однако особенно показательной была интеллектуальная реакция немецкого общества.
Писатель Томас Манн, впоследствии ставший непримиримым противником нацизма, в годы Первой мировой защищал идею особой немецкой культуры — Kultur, противопоставляемой западноевропейской Zivilisation. Война представлялась ему грандиозным духовным испытанием, способным освободить Германию от поверхностного материализма современного мира.

«Война должна была быть, писал Манн, «очищением, освобождением, великой надеждой. Победа Германии будет победой души. Германская душа, – пояснял он, – противоположна пацифистскому идеалу цивилизации, поскольку не является ли мир элементом, разрушающим общество?» Эта концепция, зеркальное отражение основной германской милитаристской теории о том, что война облагораживает, была очень недалека от восторженных сентенций Руперта Брука, и в то время ее придерживалось немало уважаемых людей, в том числе и Теодор Рузвельт. К 1914 году, не считая окраинных войн на Балканах, Европейский континент не переживал подобных потрясений на протяжении жизни целого поколения, и, по мнению одного наблюдателя, приветственное отношение к войне проистекало в какой-то степени из «неосознанной скучности мира».

В этой системе представлений Германия воевала не только за территории и политические интересы. Она выступала носительницей особого понимания культуры и исторического предназначения.

Такман приводит разговор американского журналиста Ирвина Кобба с немецким учёным и предпринимателем в августе 1914 года. Учёный уверял собеседника, что Германия представляет собой высшее воплощение европейского прогресса и её победа принесёт миру просвещение. Предприниматель высказывался значительно конкретнее: Россия должна быть ослаблена, Великобритания — лишена морского превосходства, Франция — экономически подчинена, а Бельгия — предоставить Германии выход к Ла-Маншу.
Идеал культурного превосходства незаметно переходил здесь в программу континентальной гегемонии.
 
Нельзя, однако, утверждать, что восторженное отношение к войне было исключительно немецким явлением. Такман сама сопоставляет немецкую военную риторику с патриотическим воодушевлением британского поэта Руперта Брука и французского философа Анри Бергсона. Представление о войне как нравственном очищении распространялось по всей Европе.

Особенность германского радикального национализма заключалась в ином: война всё чаще оправдывалась как средство установления особого мирового порядка под немецким руководством.

Этот порядок немцы называли бы справедливым, потому что исходили из убеждения в превосходстве собственной культуры.

Вторую часть 17 главы Такман посвящает действиям германской армии в Бельгии и разрушениям в Лувене. Сожжение университетской библиотеки стало символом культурной катастрофы.

Германский генеральный штаб рассчитывал быстро разгромить Францию, пройдя через нейтральную Бельгию. Сопротивление бельгийских войск, разрушенные мосты, задержки движения и слухи о нападениях гражданского населения вызывали раздражение и страх в германских частях.

Немецкое командование исходило из необходимости сломить сопротивление как можно быстрее. На практике эта логика сопровождалась массовым захватом заложников, расстрелами мирных жителей и разрушением населённых пунктов.

В Анденне, Тамине, Динане и других бельгийских городах произошли массовые убийства гражданского населения. Немецкие военные оправдывали репрессии борьбой с предполагаемыми франтирёрами — вооружёнными гражданскими лицами, якобы нападавшими на солдат.

«Количество жертв росло, — пишет Такман. — к ним добавились те, которых расстреляла армия фон Бюлова на подступах к Арденнам и в Тамине, и шестьсот шестьдесят четыре человека, убитые солдатами Хаузена в Динане. Процедура везде была почти одинаковой. Жителей собирали на главной площади, мужчин в одной стороне, женщин — в другой. Затем отбирался каждый десятый, второй или все, в зависимости от каприза офицера, командовавшего экзекуцией. Их отводили на ближайшее поле или на пустырь за железнодорожной станцией и расстреливали. В Бельгии много городов, на кладбищах которых стоят рядами одинаковые памятники с надписью под именем: „Расстрелян немцами в 1914 году…К ним теперь прибавились и другие с той же надписью, но другой датой — 1944».

Особенно трагическими стали события 25–30 августа 1914 года в Лувене.

Город, знаменитый средневековым университетом и богатейшей библиотекой, подвергся поджогам, разграблению и репрессиям. Погибли мирные жители, были уничтожены многочисленные исторические здания и бесценные книжные собрания.

Последующие исследования Джона Хорна и Алана Крамера подтвердили реальность массовых германских преступлений в Бельгии и Франции. Согласно их подсчётам, в первые месяцы войны немецкие войска убили около 6500 гражданских лиц. Представление о повсеместной организованной партизанской войне бельгийцев в значительной степени было плодом коллективного страха и воображения германских солдат и офицеров.
 
Такман усматривает за этими событиями прусскую военную доктрину устрашения — Schrecklichkeit. Она непосредственно связывает её с Клаузевицем, полагая, что его представление о необходимости быстрого и решительного сокрушения противника подводило теоретическую основу под насилие в отношении мирного населения.
Здесь интерпретацию Такман необходимо уточнить.

Клаузевиц действительно описывал насильственную природу войны и стремление подавить сопротивление противника. Но сводить его многообразную философию войны к требованию террора было бы чрезмерным упрощением. Он исследовал политическую природу вооружённой борьбы, а не создавал универсальный кодекс жестокости.
Более непосредственным основанием подобных практик служили военная культура германского Генерального штаба, память о франтирёрах Франко-прусской войны 1870–1871 годов и положения германского руководства по обычаям сухопутной войны Kriegsbrauch im Landkriege, изданного в начале XX века.

Следовательно, речь должна идти не о том, что Клаузевиц предписал уничтожение Лувена, а о том, как определённая военная традиция усвоила и радикализировала отдельные идеи о принуждении противника к подчинению.
 
Но у Такман есть значительно более глубокое наблюдение.

Германское командование считало устрашение средством ускорения победы. На деле жестокость произвела противоположный результат: уничтожила возможность взаимного доверия и сделала противостояние непримиримым.

Пожар Лувена вызвал международное возмущение. Писатель Ромен Роллан обратился к немецкому драматургу Герхарту Гауптману с вопросом, кого представляют собой современные немцы — наследников Гёте или гуннов Аттилы.

В октябре 1914 года девяносто три немецких учёных, писателя и деятеля культуры подписали обращение «К культурному миру», отрицавшее преступный характер вторжения в Бельгию и защищавшее действия германской армии.

Этот манифест представляет собой важнейший документ эпохи. Значительная часть немецкой интеллектуальной элиты воспринимала обвинение армии не только как политическую атаку, но и как оскорбление самой германской культуры.

Получалось, что культура, которая должна была служить критерием нравственной ответственности, превращалась в оправдание государства.

Именно здесь история немецкого национализма достигает одного из наиболее опасных поворотов: политическая лояльность начинает подменять самостоятельное нравственное суждение.

Нельзя сказать, что все немцы разделяли эти взгляды. В Германии существовали антивоенные, социалистические, либеральные и христианские критики милитаризма. Но крупнейшие представители интеллектуальной жизни страны нередко рассматривали империю как органическое продолжение национальной культуры, а её военные действия — как осуществление исторической миссии.

Такман показывает и ещё одно последствие трагедии Лувена. Преступления германской армии убедили многих европейцев, что с германским милитаризмом невозможен компромисс. Ужесточение военных целей становилось взаимным: германская экспансия порождала стремление союзников к её сокрушению, а позиция союзников усиливала убеждение немцев, что они ведут борьбу за собственное существование.
 
ОТ ВОЕННЫХ УСПЕХОВ В К  ПРОЕКТУ ГЕРМАНСКОЙ ЕВРОПЫ

В конце семнадцатой главы Такман рассматривает германские планы послевоенного устройства Европы.
Особое внимание она уделяет меморандуму политика партии Центра Маттиаса Эрцбергера, подготовленному 2 сентября 1914 года. Эрцбергер предлагал использовать ожидаемую победу для долговременного закрепления германского господства в Европе, ослабления России, подчинения Бельгии и получения территориальных и экономических преимуществ.

Через неделю, 9 сентября, рейхсканцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег сформулировал собственную программу возможных мирных условий. В ней предусматривались экономическая зависимость Франции, подчинённое положение Бельгии и создание среднеевропейского экономического объединения под германским руководством.
Этот проект известен как Сентябрьская программа.

Он ещё не являлся окончательным решением правительства о границах будущей Европы, но демонстрировал, насколько далеко заходили германские планы уже в первые недели войны.

Примечательно, что даже сравнительно умеренные государственные деятели могли теперь формулировать цели, прежде характерные для радикальных пангерманистов.

Однако необходимо различать две формы экспансионизма. Правительственные планы предусматривали прежде всего германскую политическую и экономическую гегемонию. Крайние пангерманисты шли дальше, требуя широких аннексий, переселения населения и непосредственного расширения территории немецкого государства.

Эта разница впоследствии станет существенной для понимания перехода от кайзеровского империализма к нацистской расовой политике.

Первая мировая война продемонстрировала, что германский национализм перестал быть исключительно движением за государственное объединение. Он превратился в один из источников идеологии имперского переустройства Европы.

Но дальнейшее развитие пангерманизма определила не победа, которую ожидали его сторонники, а катастрофическое поражение Германии.

1918 ГОД: НАЦИОНАЛЬНОЕ УНИЖЕНИЕ И РАДИКАЛИЗАЦИЯ

Ноябрь 1918 года стал для немецкого общества психологическим потрясением.
Кайзер отрёкся от престола, империя распалась как монархический политический строй, Германия заключила перемирие, а революция привела к созданию республики.

Поражение оказалось особенно тяжёлым для той политической культуры, которая десятилетиями связывала германское величие с военной силой и дисциплиной.

Версальский договор 1919 года лишил Германию колоний, ограничил вооружённые силы, закрепил территориальные потери и возложил на неё и её союзников ответственность за ущерб, причинённый войной.

Само по себе поражение не делало национал-социализм неизбежным. Веймарская республика обладала демократической конституцией, развитой партийной системой, сильными общественными организациями и значительными культурными достижениями.
Но крайние националисты предложили немцам другое объяснение случившегося.
Германия якобы не была побеждена на поле боя. Её предали внутренние враги: революционеры, социалисты, демократы, евреи.

Так возникла и получила широкое распространение легенда об ударе кинжалом в спину — Dolchsto;legende.

Она оказалась чрезвычайно удобной для радикального национализма. Поскольку вера в превосходство немецкой нации сохранялась, объяснение поражения приходилось искать не в ошибках государственных руководителей и военного командования, а в измене внутри самого общества.

С этой точки зрения демократическая республика становилась не новой формой немецкой государственности, а символом национального предательства.

Пангерманский союз под руководством Генриха Класса открыто выступил против Веймара. В феврале 1919 года его Бамбергская декларация придала расизму и антисемитизму центральное значение в программе движения и провозгласила необходимость национальной диктатуры.

С участием пангерманистов возникли новые националистические и антисемитские организации. Особенно влиятельным стал Немецкий народный союз защиты и обороны — Deutschv;lkischer Schutz— und Trutzbund, созданный в 1919 году.

Радикальная национальная идея теперь окончательно обращалась против части собственного населения.

Это был принципиальный перелом.

Первоначальный национализм требовал свободы немецкого народа от внешней власти. Имперский пангерманизм стремился обеспечить германское господство над другими странами. Послевоенный расовый национализм объявил необходимым ещё и очищение самой нации от предполагаемых внутренних врагов.

Единство уже не означало общности языка или исторической судьбы. Оно понималось как биологическое и политическое единообразие.

Именно в этой среде формировался национал-социализм.

ГИТЛЕР: ПРЕВРАЩЕНИЕ ПАНГЕРМАНИЗМА  В РАСОВУЮ ИМПЕРИЮ

Адольф Гитлер не изобрёл немецкий национализм, антисемитизм или идею великогерманского государства.

Он вырос в Австро-Венгрии, где конфликт между немецким национализмом и многонациональной монархией был особенно острым. На него влияли австрийская пангерманская среда, расовые теории конца XIX века, антисемитская публицистика и опыт Первой мировой войны.

Но Гитлер создал качественно новую политическую систему, соединив эти элементы с принципом абсолютной власти вождя, тотальной партийной мобилизацией и программой расовой перестройки Европы.

24 февраля 1920 года Национал-социалистическая немецкая рабочая партия обнародовала программу из двадцати пяти пунктов.

Первый из них требовал объединения всех немцев в Великой Германии на основании права народов на самоопределение.

Здесь легко узнать классическую пангерманскую идею.

Но уже следующие положения предполагали отмену Версальского мирного порядка, приобретение новых земель и ограничение гражданства по национально-расовому признаку. Евреи должны были исключаться из немецкой национальной общности независимо от культуры, языка и личной идентичности.

В книге «Моя борьба» Гитлер связал эти требования с концепцией Lebensraum — жизненного пространства.

Здесь следует провести ещё одну важную границу между старым пангерманизмом и нацизмом.

Традиционные пангерманисты стремились объединить немецкоязычные территории и расширить германское влияние в мире. Гитлер же видел главную историческую задачу Германии в завоевании огромных пространств Восточной Европы, прежде всего за счёт Польши и Советского Союза.

Нацистское государство должно было стать не просто союзом всех немцев и не обычной европейской империей, а расово организованной державой, властвующей над покорёнными народами.

Это уже была программа, в которой немецкая национальная идея превращалась в основание для лишения других людей не только политических прав, но и самого права на существование.

После прихода Гитлера к власти в январе 1933 года нацистская партия установила диктатуру, уничтожила политическую оппозицию, подчинила государственные институты и начала последовательное осуществление расовой политики.

Нюрнбергские расовые законы 1935 года юридически оформили исключение евреев из полноценной гражданской общности.

В 1938 году Германия осуществила аншлюс Австрии. Тем самым было реализовано важнейшее требование великогерманского национализма XIX века — объединение немцев Австрии и Германского рейха.

В том же году под предлогом защиты немецкого населения Чехословакии Гитлер добился присоединения Судетской области.

Для многих европейских политиков происходящее ещё могло казаться завершением национального объединения Германии.

Но в марте 1939 года германские войска оккупировали чешские земли. Этот шаг уже невозможно было объяснить правом немцев на самоопределение: под власть рейха переходило население, которое не являлось немецким и не стремилось к присоединению.
Национальное объединение окончательно обнаружило себя как прикрытие имперского завоевания.
 
1 сентября 1939 года нападение Германии на Польшу положило начало Второй мировой войне в Европе.

Вторжение в Советский Союз в июне 1941 года придало нацистскому проекту его наиболее радикальную форму.

В отличие от войны 1914 года, нацистская кампания на Востоке изначально предполагала не только военное поражение противника, но и глубокое преобразование населения, экономики и этнического состава завоёванных территорий.

Разрабатывавшийся аппаратами СС Generalplan Ost — Генеральный план «Ост» — предусматривал широкомасштабную германскую колонизацию восточноевропейских земель, изгнание, порабощение и уничтожение значительной части местного населения.
Эти планы сопровождались преступлениями невиданного масштаба: массовыми убийствами гражданских лиц, уничтожением советских военнопленных, депортациями, принудительным трудом и Холокостом — систематическим геноцидом европейского еврейства.
 
И здесь мы опять вернемся к Барбаре Такман.

События Лувена в августе 1914 года и преступления нацистов на Востоке в 1941–1945 годах не были одинаковыми по идеологии, целям и масштабу. Германская армия 1914 года не осуществляла нацистскую программу расового уничтожения.

Но между двумя историческими эпохами просматривается существенная преемственность в некоторых представлениях о войне и власти.

И в 1914-м, и в 1941 году руководители германского государства использовали понятия военной необходимости, национального предназначения и превосходства собственных государственных интересов для оправдания насилия против мирного населения.

При этом в нацистской системе произошла принципиальная радикализация: то, что в прежней военной культуре зачастую представлялось средством принуждения противника, превратилось в самостоятельную цель уничтожения расово определённых групп людей.
Пангерманизм не был единственной и достаточной причиной нацизма. Но он подготовил часть идеологического языка, политических представлений и общественных организаций, которые нацистское движение впоследствии использовало и преобразовало.

Характерно, что Пангерманский союз, возникший задолго до Гитлера, при нацистах потерял самостоятельное политическое значение. В 1939 году его распустили. Старое движение оказалось поглощено государством, осуществлявшим в гораздо более радикальной форме многие из его прежних требований.
 
Но утверждать, будто вся немецкая история закономерно шла к этому исходу, было бы ошибкой.

В Германии существовали люди, отвергавшие нацистскую диктатуру, среди них участники студенческой группы «Белая роза», представители христианской оппозиции, социалисты, либералы и участники заговора 20 июля 1944 года. Их политические взгляды различались, но сама история сопротивления свидетельствует, что национальная принадлежность не предопределяла лояльность преступному государству.
 
Нацистская идеология стремилась представить себя единственно возможным выражением немецкой воли.

На деле она была результатом победы одного, наиболее радикального, течения над другими традициями немецкой политической и нравственной жизни.

НЮРНБЕРГСКИЙ ПРОЦЕСС: КОНЕЦ ЭПОХИ НАЦИОНАЛЬНОГО ВСЕВЛАСТИЯ

В мае 1945 года Третий рейх капитулировал.

Германия лежала в руинах. Прекрасные средневековые города обратились в груды обгоревших бревен и кирпичей. Государство, претендовавшее на господство в Европе, прекратило существование. Вместо Великогерманской империи страна оказалась оккупирована победившими державами, а её восточные территории в значительной части были утрачены.

20 ноября 1945 года в Нюрнберге начался процесс над главными военными преступниками нацистской Германии. Приговор был оглашён 1 октября 1946 года.
Международный военный трибунал, созданный СССР, США, Великобританией и Францией, рассматривал обвинения в преступлениях против мира, военных преступлениях и преступлениях против человечности.

Двенадцать подсудимых были приговорены к смертной казни, семеро — к различным срокам заключения, трое оправданы.
 
Нюрнбергский процесс не являлся судом над немецким национализмом вообще. Судьи не рассматривали философские взгляды Фихте или теорию Клаузевица как преступления. Не подлежала осуждению сама идея национального единства.

Юридический смысл процесса заключался в установлении личной ответственности руководителей государства за подготовку и ведение агрессивных войн, преступления против гражданского населения и массовое уничтожение людей.

Однако для истории пангерманизма Нюрнберг имел значение, выходившее за пределы индивидуальных приговоров.

Впервые в международном судебном разбирательстве такого масштаба была последовательно отвергнута возможность оправдывать преступную государственную политику соображениями национального величия и необходимостью территориального расширения.

Особенно знаменательно, что Нюрнбергский трибунал подробно рассмотрел программу национал-социалистической партии 1920 года.

В приговоре были отмечены её требования объединения всех немцев, отмены Версальского договора, приобретения новых земель, исключения евреев из национальной общности и создания мощных вооружённых сил.

Трибунал показал, как эти положения становились практической политикой нацистского руководства и использовались для обоснования последующей агрессии.
 
Таким образом, на Нюрнбергском процессе обнаружилась прямая документальная связь между радикальной националистической программой и государственными преступлениями.

И всё же Нюрнберг не разрешил всех философских вопросов, поставленных немецкой историей XIX–XX веков.

Где проходит граница между национальным самосознанием и убеждением в исключительности собственного народа? Может ли государство считать свои интересы высшим моральным законом? И способна ли культура сохранять самостоятельное нравственное значение, если интеллектуальная элита начинает отождествлять её с государственной мощью?

Ответы на эти вопросы выходят за рамки уголовного права. Они требуют возвращения к самому началу истории.

ОТ ФИХТЕ К НЮРНБЕРГУ: ГЛАВНЫЙ ИСТОРИЧЕСКИЙ ИТОГ

Между берлинскими лекциями Фихте 1807–1808 годов и Нюрнбергским приговором октября 1946 года прошло почти сто сорок лет.

За это время Германия пережила три принципиально различные формы национальной идеи.

Первая возникла как стремление к духовному и политическому освобождению. Фихте, Арндт, студенческие союзы, либералы 1848 года искали основания национальной солидарности народа, разделённого государственными границами.

Вторая сформировалась после объединения Германии. В ней постепенно усиливалось представление, что национальное единство и культурное величие требуют соответствующего политического и военного могущества. Из этой среды возник организованный пангерманизм, соединивший программу великогерманского объединения с империализмом, колониализмом и этническим национализмом.

Третья представляла собой национал-социалистическую радикализацию. Гитлеровское движение превратило национальную принадлежность в расовую категорию, подчинило ей гражданские права и поставило государство на службу завоеванию и уничтожению целых групп населения.

Эти три формы нельзя отождествлять. Но нельзя и отрицать существовавшие между ними идейные связи.

На протяжении XIX и первой половины XX века в немецком радикальном национализме происходило постепенное смещение нравственных ориентиров. Всё более настойчиво утверждалась мысль, что нация обладает самостоятельной исторической миссией, государство служит высшей формой её существования, а величие этой нации способно оправдать исключительные политические средства.

Когда эта система представлений была соединена с расовой идеологией и тоталитарной диктатурой, она привела к катастрофе.

В этом смысле особую роль играет глава «Пожары Лувена» Барбары Такман.
Она показывает момент, когда национальная гордость, интеллектуальная убеждённость в собственном культурном превосходстве и военно-государственная логика оказались способны заглушить нравственное чувство.

Но её повествование важно и другим: Такман показывает, что убеждение в возможности сокрушить противника силой, устрашить его население и заставить принять навязанный порядок породило не мир, а ожесточение и сопротивление.

Немецкие военные в августе 1914 года рассчитывали закончить войну быстро, используя подавляющее превосходство. Вместо этого столкнулись с сопротивлением, которое стало ещё упорнее после преступлений в Бельгии.

Гитлер в 1939–1941 годах тоже ожидал, что военная мощь позволит навязать Европе новый порядок. Но политика террора и уничтожения не только принесла неисчислимые человеческие жертвы, но и завершилась гибелью самого государства, претендовавшего на тысячелетнее существование.

Здесь обнаруживается трагическая закономерность истории германского экспансионизма: стремление обеспечить абсолютную национальную безопасность посредством уничтожения независимости других народов в конечном счёте оборачивалось ещё большей угрозой для самой Германии.

Но самый глубокий итог этой истории следует искать, вероятно, не в сфере военной стратегии.

Фихте хотел доказать, что народ может сохранять достоинство даже после поражения своего государства. Нацистская идеология пришла к противоположному убеждению: достоинство народа измеряется величиной его государства, размерами территории и возможностью распоряжаться судьбой других.

В начале этой истории нация выступала как ценность, которую необходимо защитить от чужой власти. В её катастрофическом завершении чужая свобода стала восприниматься как препятствие, которое необходимо устранить.

Нюрнбергский процесс обозначил юридический и исторический предел той форме пангерманской идеи, которая превратила национальное величие в оправдание агрессии и расового господства.

Но он не отменил саму ценность национальной культуры, языка и исторической памяти. Напротив, опыт двух мировых войн показал, насколько важно отличать культуру народа от притязаний государства говорить от её имени.

И потому последним вопросом этой истории остаётся вопрос, который Ромен Роллан поставил ещё над пепелищем Лувена: какая Германия имеет право считать себя подлинной наследницей собственной культуры — Германия Гёте или Германия Аттилы?
Исторический опыт не позволяет ответить, что одна из них была неизбежной. Он показывает другое: судьба национальной идеи определяется не только тем, насколько сильно народ любит самого себя, но и тем, какие нравственные границы он признаёт в отношениях с другими.

ОБ ИСТОЧНИКАХ И ИНТЕРПРЕТАЦИИ

Основной литературно-исторической опорой раздела об августе 1914 года послужила 17-я глава «Пожары Лувена» книги Барбары Такман «Августовские пушки». Её рассказ дополнен более поздними исследованиями Джона Хорна и Алана Крамера о германских преступлениях 1914 года, документами Пангерманского союза, германской Сентябрьской программой 1914 года, материалами Немецкого исторического музея и документами Нюрнбергского процесса.

Принципиальное отличие представленного здесь подхода от некоторых обобщений Такман — отказ от идеи прямой интеллектуальной неизбежности нацизма. Фихте, Клаузевиц, Бисмарк, пангерманисты кайзеровской эпохи и национал-социалисты рассматривались в их собственном историческом контексте, с учётом как преемственности, так и разрывов между их идеями.

* «Пузыри земли» — выражение из трагедии Уильяма Шекспира «Макбет», акт I, сцена 3. Банко, комментируя трёх ведьм, которые только что предрекли героям будущее, а затем внезапно исчезли, говорит: «The earth hath bubbles, as the water has, And these are of them…» («Земля пускает так же пузыри, как и вода. И это были пузыри земли…»). Банко сопоставляет ведьм с природными явлениями. Как пузырь на воде возникает и быстро лопается, так и эти существа — эфемерны, иллюзорны. Через этот образ подчёркивается их двойственная природа: с одной стороны, они вроде бы часть земной стихии, с другой — несут в себе нечто потустороннее, обманчивое. Для Банко это знак: перед ним не реальные силы, а нечто мимолётное, возможно, порождённое самим напряжением момента или даже «инструментами тьмы», которые иногда говорят правду, чтобы потом сильнее обмануть. В то же время Макбет воспринимает пророчества иначе — они задевают его честолюбие и подталкивают к роковым шагам. В переводе Андрея Кронеберга (1844) закрепилось именно словосочетание «пузыри земли» — у самого Шекспира такой устойчивой формулы нет. Макбет дополняет: «В воздух. Ветер разнёс их мнимые тела, как вздох». У разных переводчиков образ передавался по-своему. «Земля рождает пузыри, как влага» Михаил Лозинский. Борис Пастернак: «Земля пускает так же пузыри, как и вода. Явились на поверхность и растеклись». «Пузыри земли» — цикл стихотворений Александра Блока, написанный в 1904–1905 годах.  «Впрочем, она захотела, Чтобы я читал ей вслух «Макбета». Едва дойдя до пузырей земли, О которых я не могу говорить без волнения, Я заметил, что она тоже волнуется И внимательно смотрит в окно».

** «Августовские пушки» (в оригинале The Guns of August) Барбары Такман вышли в 1962 году. Это научно-популярное исследование, посвящённое предпосылкам и первому месяцу Первой мировой войны — вплоть до битвы на Марне. Такман не углубляется в экономические или колониальные причины конфликта. Её фокус — на людях: политиках, дипломатах, военачальниках (кайзер Вильгельм II, генералы Жоффр и Мольтке, король Бельгии Альберт I и другие). Она показывает, как цепочка решений, ошибок, слепых пятен и приверженности устаревшим планам постепенно затягивала державы в водоворот войны, хотя изначально никто не хотел масштабного конфликта. Автор выстраивает сложный «пазл» из мотивов, оценок и предположений, демонстрируя, как разумные в целом люди допустили катастрофу. Стиль книги балансирует на грани популярного исторического исследования и художественной (во многом сатирической) прозы. Президент Джон Кеннеди во время Карибского кризиса рекомендовал книгу своему окружению для обязательного чтения. Он увидел в ней блестящий разбор того, как в остром международном кризисе лавинообразно нарастает напряжение и рушатся все попытки дипломатии. Кеннеди опасался, что в мире, обладающем ядерным оружием, похожая динамика может привести к ещё более разрушительным последствиям. То есть книга стала инструментом для осмысления рисков и поиска уроков — чтобы подобная спираль эскалации не повторилась. Работа Такман получила Пулитцеровскую премию (1963), выдержала множество переизданий и была переведена на многие языки. При этом у книги есть и ограничения: например, Такман практически не освещает события на русско-австрийском фронте. Впрочем, для американского читателя там не было ничего интересного. В Галицийской операции столкнулись русская армия (войска русского Юго-Западного фронта) и австро-венгерские войска (а также германская группа генерала Р. Войрша). Перед началом битвы соотношение сил было примерно равными. Русская армия: около 600 тысяч человек и более 2 тысяч орудий.
Австро-венгерская армия: около 850 тысяч человек и около 1,7 тысячи орудий.
Австро-венгерские войска понесли тяжелейшие потери — около 326 тысяч человек (из них примерно 100 тысяч пленными), а также потеряли большое количество вооружения, боеприпасов и продовольствия. Армия перестала существовать. Стратегическое значение битвы было огромным: планы германского командования удержать весь Восточный фронт силами только австро-венгерской армии провалились. Победа свела на нет успехи германской армии в Восточной Пруссии.


Рецензии