Любовь сильнее смерти

В жизни каждого человека наступает момент, когда он чувствует дыхание смерти, навевающее ему скорбную песнь. Мелодия этой песни всегда слышна среди падающей листвы в пасмурный осенний день, когда туман скрывает призраков прошлого, а ветер разносит пепел прошлого по всем сторонам света, торжествующе насвистывая хулиганский мотив. Внимательный взор увидит настоящий танец фей и дриад, и разум осветится светлой мыслью обо всём, что было когда-то сделано, придумано, выдумано.

Тяжело писать эти строки, хотя и прошли годы. Пережитое, оставленное в прошлом, не лечит, но только оставляет жгучие шрамы на душе. И всё же это моя история, моя исповедь, моё покаяние.

Письмо от сестры Вильгельмины герру Флиссу

Сударь, с прискорбием вынуждена известить Вас о скоропостижной кончине Вашего дорогого отца. Он был замечательным и добрым человеком, несмотря на свой недуг. Мы смиренно просим Вас прибыть для устройства похорон и получения его вещей.

С глубочайшими соболезнованиями,
сестра Вильгельмина

Письмо Генриха Флисса сестре Вильгельмине

Благодарю Вас за столь скорое письмо. Величайшая, хоть и естественная, утрата сыном своего отца не смывает с моего сердца давящего чувства скорби. Как будто бы я потерял часть себя. Простите, мне трудно держать эмоции. Я выезжаю к Вам скорейшим образом.

С почтением и уважением,
Генрих Флисс

Я отчётливо помню тот момент, когда читал письмо и отвечал на него. Меня не покидало ощущение, что всё это происходит не со мной, что такого вообще не бывает. Не могут люди умирать, близкие люди. Другие — да, неизвестные и безразличные для меня. Лишь спустя пару минут ко мне пришло понимание реальности случившегося; моё тело в знак протеста перестало меня слушаться. Дальше произошедшее помнится смутно, словно окутанное серо-могильным туманом. Прилагая усилия, я добрался до аптечки и выпил рюмку лауданума. Придя в себя, я немедленно отправился в аптеку.

Ненавижу города с их линейными дорогами и переулками. Ощущаю себя эритроцитом, заблудившимся в бессердечном ритме этих улиц среди таких же клеток. Не обращая внимания, я вошёл в аптеку, споткнувшись о порог. Мой старый друг Лукас Вебер готовил очередную порцию лекарств для продажи. Заметив меня, он исподлобья начал пристально меня разглядывать, словно я — труп в анатомическом театре.

— Здравствуй, Лукас. У меня… — попытался я сказать что-то внятное.
— Что-то случилось? Умер отец? — перебив меня, ответил Лукас.
— Да, спасибо, что догадался.
— Ты бледнее трупа. От тебя пахнет лауданумом. Совсем нетрудно сложить дважды два. К тому же твоему отцу годы позволяли умереть в любую секунду. Итак, когда выезжаем?
— Немедленно.
— Подожди пару минут, я соберу саквояж.
— Он же мёртв, ты собираешься его лечить?
— Хм, если верить Сократу, он уже исцелился.

Привычная дорога, дарившая в былые дни радость и вдохновение, надежду, теперь потускнела. Древние боги покинули наш мир, оставив свои рощи на растерзание топорам и велотуристам. Там, где идолы Фрейи следили за мной, за тайными свиданиями, остались лишь морщинистые стволы со скрюченными в агонии ветвями. Всё путешествие казалось мне бессмысленным, и молчание, деспотически царившее между нами, добавляло неотвратимости исчезновения из этого мира красоты и радости. Тот путь стал для меня мучением не потому, что я должен встретиться с тем, что осталось от отца, а потому, что и меня ждала такая же участь. Мы проезжали мой любимый дуб. По легенде, под этим дубом повесили десять протестантов на одной стороне, а затем — десять католиков с другой стороны ещё в годы Тридцатилетней войны. Скрываясь от жизни, от света, от людей, я читал в его тени Шиллера и Бодлера. В его кроне мне померещилась тыква, улыбавшаяся мне оскаленной улыбкой.

По прибытии нас встречала сестра Вильгельмина, девушка лет двадцати, в облачении кармелитки; она казалась нам воплощением кротости, смирения и огромной духовной силы. Она подошла к нам:

— Добрый вечер, господа. Я — сестра Вильгельмина. Вы, должно быть, пришли за покойным герром Флиссом?
— Здравствуйте, сестра. Я — сын покойного, Генрих Флисс, — произнёс я, слегка поклонившись.
— Приветствую вас, сестра. Меня зовут Лукас Вебер, я врач и аптекарь, к вашим услугам.

Она ответила нам лёгким поклоном и жестом пригласила за собой. В полном молчании мы шли по монотонным коридорам этого чистилища — тех, кого бросили собратья за ненадобностью или неудобностью. Крики и стоны, гулявшие своевольно по коридорам, нагоняли ужас и напоминали о слабости и хрупкости всего, к чему мог только прикоснуться человек, — этого проклятого богами царя Мидаса с ослиными ушами. Самое ненавистное, неудобное мы прячем в шкаф, на кладбище, в загородные дома, в дома для сумасшедших. Я еле волочил свои ноги, становившиеся каменными с каждым шагом. Наш миловидный Вергилий привёл нас к палате номер 10 и жестом пригласил внутрь.

Как мало нужно человеку, чтобы умереть, да и того он с собой не заберёт. Остывшее тело моего отца лежало, укрытое одеялом, будто спящее. Только мертвенная бледность выдавала отсутствие в теле души. Так просто встретились живой сын и тело отца. Я не смог войти сразу: боялся переступить черту, отделявшую надежду на вымысел происходящего и реальность смерти. Нога ступила на скрипучую половицу, и её жалобный стон стал первой нотой похоронного марша, производимого каждым моим шагом. Я остановился у его тела. Он напоминал мне стоика, безмятежного и отрешённого. Рядом с ним лежала книга Теофиля Готье о путешествии в Россию, а рядом — шкатулка с надписью «Сибириум».

— Что это? Головоломка? — спросил Лукас, рассматривая вещицу из-за моего плеча.
— Похоже на шкатулку с секретом. Отец любил загадки, головоломки и секреты. Он всегда говорил, что мир не тот, каким кажется, и фантазия бывает реальнее любой реальности.
— Ваш отец был поэтом или священником? — с равнодушием спросил Лукас.
— Феноменологом. Он преподавал философию. Жил книгами.
— Быть может, его душа сейчас среди книг, — с неловкостью, тихим голосом ответила Вильгельмина.

Я ничего не ответил. Помню, что разглядывал шкатулку. Её узор в русском стиле, смешанный с арабесками, заинтересовал меня. Я жадно вглядывался в него, как будто бы он отражал всю мою жизнь. Очнувшись от созерцания, я сказал роковую фразу:

Расцветайте, отцветайте, многоцветно, полновластно,
Раскрывайте всё богатство ваших скрытых юных сил,
Но в расцвете не забудьте, что и смерть, как жизнь, прекрасна,
И что царственно величье холодеющих могил.

На шкатулке зажглась надпись: «Alea iacta est!». Дальше всё произошло столь быстро, что мы не успели ничего предпринять или осмыслить: мощным порывом ветра сорвало стены, полы, всё убранство. Сначала вихрь разметал их в разные стороны, но затем всё растворилось, подобно туману в лучах солнца. Мы остались стоять на перроне. Поезд ждал нас. Его вид до сих пор мне снится и внушает страх. Паровоз был чернее ночи, но и не из металла. Его корпус постоянно переливался, как будто состоял из плотной жидкости, напоминающей желчь. Вагоны, блестевшие красновато-сиреневым блеском, казалось, при свете фонарей пульсировали. Весь поезд напоминал артерию или вену. Фонари тоже показались тогда не просто странными, а плодом воображения безумного Шляпника: костлявые ноги держали костлявую кисть с гирляндами из свисающей плоти, пляшущей на лёгком ночном ветерке. Венчал этот кошмар фонарь из тыквы. Именно такую тыкву я прежде видел на дереве. Теперь она смотрела не на меня, а на перрон, из щедрости своей изливая свет в этом мрачном, жутком и безлюдном месте.

Из немого остолбенения нас вывел хриплый, но мягкий голос существа, наблюдавшего за нами слепыми глазами:

— Полуночница я, а это — моё дитя, Гипнос. Проходите, ваши места уже совсем остыли, как глазки у моего сыночка.

Не найдя что сказать, мы продолжили, каждый по-своему, искать объяснение происходящему. Полуночница озлобленным взглядом посмотрела на нас:

— Желающего судьба ведёт, не желающего тащит. Ваш жребий уже брошен!

Мы проследовали на поезд, заняв места в соседнем вагоне.

— Даже не знаю, с чего начать, друзья: со слепой безумной старухи, качающей куклу из тыквы с углями вместо глаз… — констатировал Лукас.
— Или с ужасных фонарей. Что это за место? Что произошло? — с тревогой в голосе произнесла сестра Вильгельмина.
— Не знаю, я ничего не знаю. Нам стоит призвать в помощь разум, чувства и веру и надеяться на благоприятный исход.

Часть вторая. Зенон

Вагон был живым и пульсировал жизнью каждым своим сантиметром. Окна напоминали пустые глазницы, изредка моргающие, словно жаждали умиротворения во сне. Страшно было облокачиваться, даже стоять. Я помню, что сквозь обувь чувствовал, будто меня кто-то касается, скользя пальцами по огрубевшей коже ступней. Первое моё прикосновение к стенам вагона напоминало слияние с чем-то живым. Да, тогда я мог списать всё на действие лауданума, но дальше…

— Что же дальше, господа? Я совсем ничего не понимаю. Это какие-то дьявольские происки.
— Хм, я мог бы списать всё на лауданум, но не в вашем случае, сестра. Здесь, очевидно, имеет место массовый гипноз или массовая истерия. Однако истерия свойственна слабому полу. — Лукас искал опору своему разуму на своих руках, а взгляд перевёл с меня на сестру Вильгельмину. — Чем вы обрабатываете стены и полы в пансионате, сестра?
— Не могу сказать точно. Старшая сестра даёт нам вёдра с уже готовым средством. Помню, что оно источало резкий запах, проникавший в лёгкие. Всегда хотелось пить.
— Не то, нет. Что ж, остаётся массовая истерия. Занятно, что сохраняется ощущение. Я прикасаюсь к предметам и понимаю, что прикасаюсь.

В этот момент со стороны входа раздался хриплый голос с заискивающей, лукавой интонацией:

— Либо вам кажется, что вы прикасаетесь.

Мы обернулись. Перед нами стояло существо с тремя головами, одетое в чёрную мантию. В одной руке горел слабым, мерцающим огоньком фонарь, а в другой — весы. Странно, но постепенно мы начинали привыкать к этому сновидению. Существо вульгарно разглядывало нас, будто мы сбежали из цирка. Затем его ромбический рот задрожал:

— Странные вы, путники, чудные. Билеты предъявите, кладите на весы.
— Какие ещё билеты? Мы ничего не приобретали. Вышла какая-то ошибка.
— Вышла… гы-гы-гы… ошибка… на предыдущей станции, а вы вошли.
— Что вы примете в качестве платы, сударь?
— Вот, у нас есть немного денег. Этого должно хватить.
— Все добродушные такие бестолковые. Зачем же мне ваши картинки? Но всё же не откажусь. — Через мгновение купюры были съедены. — Итак, чем будем платить?
— У нас ничего нет.
— Послушайте, уважаемый контролёр, мы даже ещё не тронулись. Может, прежде чем требовать плату, поезд начнёт движение?
— Не досуг мне с вами! Мы и не едем никуда, а платить за всё надо! Каждый капнет каплей крови на одну чашу весов. Если вес останется ровным, считайте, билет у вас. Движения нет!

Внезапно пламень в фонаре шелохнулся, словно уклонялся от чего-то. Тогда эти слова не врезались мне в память, но сейчас… я не могу спать из-за них. Они постоянно звучат у меня в голове.

Лукас первым надкусил себе руку и капнул несколько капель крови на чашу весов. Они мгновенно испарились, но весы склонились в пользу противоположной чаши.

— Ха, такого давно не видывал. Оставлю вас потехи ради.
— Что это значит, потрудитесь объяснить?
— Не потружусь. Следующая!

Сестра Вильгельмина подошла к весам, долго всматриваясь в них. Серебряные, изъеденные ржавчиной, со странными знаками и символами, словно из разных языков. Спустя пару секунд несколько капель крови разбились о чашу весов. Эта чаша с кровью перевесила пустую.

— Какая прекрасная компания собирается. Отлично, вы тоже остаётесь!
— Странная у вас система оплаты.
— Всему своя цена! Наслаждайтесь поездкой!
— Когда мы отправляемся, вы так и не сказали?
— Движения нет!

Вспыхнула яркая вспышка, в пламени которой контролёр исчез.

— Чертовщина, бред. Не поддаётся никакой логике!
— Успокойтесь, пожалуйста, вы меня пугаете, герр Вебер. Поручите дела свои Господу, и да свершатся они.
— Пусть вас лучше пугают адские муки!
— Не смейте говорить со мной в таком тоне, герр Вебер! Хватит и намёка на истеричку.
— Славно, что вы понимаете намёки. Займите своё место!
— Всё, что вы не можете понять, вы оскорбляете, пытаетесь вписать в прокрустово ложе сухих и измученных формул. Алхимик же в учёном бреде выводит золото из меди.
— Ха-ха-ха, суеверная поклонница первобытных верований пытается противопоставить что-то науке. Попытка столь же смелая, сколь и жалкая. Эта беседа более мне неинтересна.
— Движения нет, — прошептал я.

Наступила тишина. Не было слышно ни голоса, ни мыслей, ни биения сердца. Только дитя Полуночницы сопело во сне.

Часть третья. Кастрычник и день Босха.
Сон одолел нас, и мы не заметили, как прибыли на станцию. Её название я не могу вспомнить. Помню только ржавую вывеску, на которой, словно повешенные из баллады Вийона, висели буквы из странного металла, блестевшего в лучах серовато-мутных лучей. Лишь подойдя ближе, я понял, что это была ртуть. Впервые видел такое. Мы подошли к выходу с перрона, где нас встречала старуха цыганской внешности: длинные вьющиеся волосы цвета вороного крыла, нос зарос бородавками, а лицо пострадало от оспы. «Никому не избежать любви и оспы», — подумал я, глядя на неё.

— Добро пожаловать, господа хорошие, — раскланялась старуха, но, увидев сестру Вильгельмину, поморщилась. — И не очень… тьфу!
— Вы не очень-то любезны, — усмехнулся Лукас.
— Не дерзи матери своей, дружочек, не то съем, как пирожочек, — оскалилась старуха.
— Простите нас, уважаемая, но мы бы хотели понять, где мы и куда нам идти дальше, — спокойно спросил я, подходя ближе и протягивая пару монет.
— Вот это дело, за такое услужу и дорогу покажу, — сплюнула старуха на пальцы, потерев в них монеты. — Идти вам к чёрту на рога, где торчит костяная нога, ибо завещала так Яга.

Старуха с мерзким смехом, потрясшим нас до костей, испарилась. От неё осталось лишь протяжное эхо:

— Пожаловать добро в деревню «Кастрычник».

Станция развалилась на холме. С него мы увидели то, что старуха назвала деревней: полуземлянки, в которых червей жило больше, чем людей; покосившиеся бревенчатые избы смотрели на нас глазами, сделанными из бычьих пузырей. Наше внимание привлекла усадьба, составленная из частей разрушенных домов и могильных плит. Над входом страдала от порывов ветра вывеска: «Черта рога».

У входа в гостиницу к нам подошёл иссохший человек, часть которого была скелетом, а другая ещё держала мышечную ткань на костях. Он неуклюже поправлял свою мясную одежду, как будто бы стыдясь своей бедности:

— Милостивые господа, ваши благородия, не соблаговолите в столь радостный праздник подать на четверть литра бывшему подъячему Посольского Приказа?
— Вот, возьмите, — протянула несколько монет сестра Вильгельмина.
— Вот, поправьте здоровье, милый человек, — сказал я, протягивая последний золотой.
— Ишь ты, вот это да, благодарствуем, ваши благородия, — раскланялся старик так, что глаза вывалились из глазниц и призывно мотались, дразня кота-баюна, мурлыкавшего неподалёку на объедках рыбы с золотой чешуёй. Вернув глаза на место, старик заорал что было сил: — Подходи, голоштанники, сброд нищеты, босяки, проходимцы, в одном хороводе — прощелыги, распутницы, выродки, ты, бесноватое племя, урод на уроде, куча пугал на Божьем пустом огороде, голытьба, оборванцы, любители драк! Погуляем на славу, ибо я — повелитель бродяг.

Не помню, что был за праздник, но в гостинице было шумно, а публика была ещё более пёстрая: упыри, вудкодлаки, ведьмы, русалки, говорящие коты, домовые, лешие. Мы сели за столик. Никто не обратил на нас внимания, и это радовало. Я видел, как существо, похожее на обезьяну, кривлялось рядом с каким-то офицером:

— Придумайте-ка рифму к слову «рак», — требовал офицер.
— Кандыба — дурак, — кривлялась обезьяна.
— Гхм, ну а рифму к фамилии Кандыба!
— Дурак Кандыба, — переглянувшись ехидно с котом-баюном, крикнула обезьяна.

Кот-баюн в этот момент стащил что-то со стола. Офицер вскочил, запинаясь от гнева и наглости, а обезьянка завопила:

— Кот-Васька плут, Кот-Васька вор, ну словно Обер-прокурор.

Отдохнув, мы покинули гостиницу, не задерживаясь более. Всех нас объединяло желание уйти. Нас вперёд гнал страх и неприкаянность. Эти существа в нашем мире были изгоями, а мы — в их. По улицам ходили стайками лунные муравьи, неся зеркала, летали бабочки с опалёнными крыльями, бродили мертвецы, призраки. На опушке кто-то рассказывал о правах и свободах. Вдруг среди слушателей один из мертвецов достал сочную сёмгу и положил себе на голову. Постепенно лекция сорвалась. Лектор обиделся, сорвав всё своё красноречие на нарушителе спокойствия. Тот невозмутимо ответил:

— Какова цена речам твоим, если рыбешки хватило, чтобы её прервать? И какова цена твоим слушателям, если рыба отвлекла их, не сказав ни слова?

Мимо нас пробежал человек в стеклянном шаре, а за ним — на петухах — пронеслись мыши в монашеских облачениях.

Миновав деревню, мы вышли в лес. Послышалось мне тогда или нет, но птицы пропели: «Не оборачивайся». Мы обернулись. Мир внезапно утонул в тумане, словно в болотной тине. Стало трудно дышать. Воздух сгустился, и создавалось ощущение, что вдыхаешь слизь или пудинг. Мы продвигались на ощупь, а все попытки говорить тонули в густоте тумана. Ничего не было слышно, ничего не было видно. В скором времени я остался совсем один. На ощупь я пытался идти. Получалось медленно и неуверенно, словно каждый шаг мог стоить мне жизни. Свет вряд ли помог бы. Он лжив, блестящ, и нет от него никакого толку: мы ходим в тумане, создавая путь из собственных фантазий, делаем широкие и уверенные шаги к концу шахматной партии. Все фигуры будут брошены в одну коробку.

Так я пробирался сквозь туман, закрыв глаза. Мне чудилось, что мимо рук проскальзывает стена, стиснутая корсетом плюща. Я узнал своё любимое место для прогулок и чтения поэтов Озёрного края. Затем под ногами земля стала уходить из-под ног. Я тут же узнал в этом месте кладбище, где была уединённая беседка. Там я любил читать Новалиса и Гёльдерлина. Я упал на колени и больше не хотел идти. Тяжесть моей собственной жизни тяготила меня. Невыносимая ноша. Я сидел, погружённый в немую печаль и скорбь, размышляя о колумбарии моих воспоминаний, пока не ощутил чьё-то присутствие.

Часть четвёртая. Lex talionis
Передо мной стояло высокое человекоподобное существо в костюме эпохи Возрождения по моде «буфы и разрезы». Слегка полноватое существо с короткими пальцами, опухшими ногами, будто бы сросшимися в хвост до колен. Вместо головы у существа, сошедшего с полотен Рубенса, торчала тыква, из которой иногда выпадали семечки, разбиваясь о землю, словно слёзы.

Я хотел пройти дальше, но не смог. Существо преграждало мне путь каждый раз, а за ним расстилался густой туман, в котором слышалось журчание реки. Моста нигде не было видно, а брода я не знал. Решив попытать удачу, я спросил:

— Приветствую вас. Не могли бы подсказать мне, как пройти эту реку?
— Какую реку? Эту? Её не переходят, её проходят, — ответила тыква гулким, но тихим голосом, словно кто-то говорил из бочки.
— Что вы хотите этим сказать?
— То, что и сказал.
— Я не умею плавать.
— Плавать не нужно. Идти нужно.

Из леса вышла сестра Вильгельмина, шепча что-то. Она пребывала в совершенной растерянности, но, увидев меня, кажется, слегка приободрилась:

— Воистину, человеком дорожишь в пустыне. Я безмерно рада вас видеть!
— Сестра, это взаимное чувство. Только здесь мы и останемся. Пройти реку невозможно.
— Если есть в вас веры хоть с горчичное зерно, то можете и горы сдвинуть.
— Не все пришли ещё сюда. Девушка права, но вас должно взвесить и признать годными.
— Прочь! Пойдите прочь, твари! Не трогайте меня!

Лукас очнулся от приступа паники, как только увидел нас. Мне показалось, что он устыдился зрителей своего поведения и быстро привёл себя в порядок, словно ничего и не произошло. Увидев реку и существо, Лукас попытался пройти, но не смог даже наступить на туман. Его ногу обожгло:

— Дьявол! Каждый раз фокусы всё лучше. Послушайте, друзья, это уже совсем из ряда вон выходящее происшествие. Увидеть такое так ясно можно только после флакона лауданума с абсентом. В связи с этим у меня только один вопрос: что, дьявол вас всех побери, тут происходит?
— Вы в Сибириуме. Сейчас вас будут взвешивать. Годные пройдут, а негодные утонут. Реку зовут Лета. Каждый из вас должен испить моих слёз своими руками, подарить им сначала огонь, затем землю, далее воду, а в конце — воздух. После созревания плодов надлежит вам вложить вашу душу. Приступайте!

Каждый из нас подходил к тыкве и подставлял свои ладони его слезам. Семена пульсировали, словно налитые кровью сердца. Я вгляделся в свою пригоршню и увидел отблески гримас человеческих. Неведомая сила не позволила мне их разбросать в страхе; наоборот, я пытался прижать их к себе, ведь не знал я, кто они и что им уготовано. И я был рад, что это была не иллюзия и не галлюцинация. В моих руках семечки будто ожили: пульсация участилась. В моих руках они были похожи на лёгкие. Согрев их в своих руках, я предал их земле, взяв воды из реки. Странно: раньше к ней невозможно было подойти, но, видимо, это какой-то обряд, а мы играли роль ключа.

Семена проросли в маленькие тыковки-куколки. Порывы ветра, возникшие внезапно, пытались вырвать их с земли, но мы с сестрой Вильгельминой бросились закрывать их своими телами. Только Лукас молча смотрел на эту метафору естественного отбора. Часть его побегов была вырвана с корнем. На земле остались кровавые пятна, а побеги быстро обращались в прах.

По совершении всего мы подошли к существу:

— Что нам делать теперь?
— Вложить душу в каждую куклу, доверив ей сокровенную тайну. Будьте осторожны: если тайна не сокровенная, то вы обречены на забвение.
— Чем шире твои объятия, тем проще тебя распять, — равнодушно ответил Лукас.

Я наклонился к своим куклам и сказал им цель моего путешествия сюда, рассказал, что знал, чем всё обернётся, и знал, когда умрёт мой отец, а самое сокровенное — я знаю, где мы на самом деле. После моего признания мне подурнело: сердце бешено заколотилось, желая покинуть меня, дыхание вырывалось наружу, стремясь совершить свой последний выдох.

Лукас что-то прошептал куклам, и случилось то, чего никто не мог ожидать. Маленькие тыковки вдруг набросились на него и, связав своими стебельками, утащили под землю. Существо хлопком в ладоши обратило на себя внимание:

— Он был взвешен, измерен и признан негодным.
— Что с ним будет?
— Прах к праху. Ваш спутник верил в небытие, мы же знаем только бытие. По вере воздаётся всем.

Вильгельмина обнимала каждый побег, проливая горькие слёзы. Я подошёл к ней, предлагая свою помощь:

— Сестра, пойдёмте, нам надо идти.
— Нет! Умоляю! Оставьте меня здесь! Я не хочу, не могу!
— Что вы говорите? Вы не можете здесь остаться.
— Может, и не могу, но хочу! Это мой крест, это моя боль! Это мои дети!
— Там, где сердце ваше, там и сокровище ваше. Не в земле ваше сердце, не среди сырости ваше сокровище.
— Мне тяжело, вы не понимаете! Я помню всех по именам. Я начинала своё служение с работного дома, где детей заставляли работать с известкой. Вы представить себе не можете, что я там увидела. Я не могла им помочь.
— Господь не посылает нам тех испытаний, что мы не в силах выполнить.
— Да, вы правы. Дело не в этом. Я боюсь переступать реку забвения. Я не хочу их забывать. Моя боль, мои страдания, мои печали — это и есть я. Ради светлой памяти моих воспитанников я не могу их забыть. Это река… это проклятие — забывать тех, кого мы обязаны любить.
— Решено! Мы остаёмся здесь!
— Ха-ха-ха, тогда я с радостью забуду всё, что здесь произошло.

После этих слов божество начало жадно поглощать воду из реки забвения. Весь мир начал терять цвет, звуки, запахи. Само же существо стало резко полнеть. Казалось, что оно вот-вот лопнет. И не успел я сказать ни слова, как раздался оглушительный хлопок, и весь мир ушёл из-под ног. Всё поглотила тьма.

Когда мы очнулись, мы стояли на другом берегу. Всё было как прежде. С нами стоял Лукас с абсолютно стеклянными глазами, непонимающими происходящего:

— Без памяти не бывает забвения, а без забвения — памяти. Воспоминание ценно именно тем, что когда-нибудь его можно случайно забыть, — меланхолично произнёс я.

Часть пятая. Утопия
Выходя из леса, мы замерли от удивления. Перед нами раскинулся огромный завод, похожий на механического паука. Густой чёрный дым вырывался столбами пламени из труб. Доносился лязг, скрежет и грохот металла. Вокруг не было ни птицы, ни поляны, а вместо ручья струилась жижа, напоминавшая нефть. Всё же мы отважились пойти к этому воплощению Молоха. Лукас был в восторге от увиденного:

— Друзья, это потрясающе. Наконец-то мы видим не мракобесие, а прогресс во плоти. Надеюсь, у них есть транспорт, и мы сможем поскорее добраться до пункта назначения. Боже, восхитительное производство. Как думаете, каковы объёмы?
— Не знаю, друг мой, но прескверный запах она производит изрядно.
— Какой вы брезгливый. За прогресс надо платить.
— Но не природой. Посмотрите: ни цветка, ни лужайки. Мы пришли к лимбу, — протестующее ответила сестра Вильгельмина.
— Всё есть механизм! Природа подчиняется законам физики, биологии, химии. Мы их раскроем, систематизируем и усовершенствуем.
— Невозможно понять замысел Божий.
— Опять вы за своё. Бог же великий геометр, Демиург. Мы исправим все его оплошности. Всё можно упорядочить: парки, сады, города, транспорт, жизнь человека. Главное — человека! Идеальный мир, где всё подчиняется критерию эффективности!
— А как же творчество, вдохновение, любовь? — негодующе возражала сестра.
— Всё это прекрасно раскладывается на атомы, прекрасно и точно препарируется. Любовь же, что, в сущности, такое? Завуалированный половой инстинкт, химия, нервы и не более того. Творчество… Возьмём произведения и рассмотрим их пристально, а затем создадим схему идеальных произведений. Вот и всё. Не нужно страдать, выдавливать из себя что-то там великое. Мы дадим шаблон, и всё. Всё по шаблону, вся жизнь по шаблону. Не будет ни болезней, ни войн, ни конфликтов, ни страданий!
— Ни людей, ни веры, ни Бога, — прошептала сестра.
— Мы создадим новых людей с новой моралью. Жили же без Христа тысячи лет, и ещё проживём. Ничего страшного! Что вы думаете, Генрих?
— Я думаю, что не нужно совершать ошибки Прометея, Фаэтона и Люцифера. История есть учительница жизни.
— Сказки, побасенки и мифы стали нашей историей и нашими учителями? Право, это смешно! Наш учитель — это прогресс. Как не понимаете, мы столько произведём товаров, мы ускоримся до таких безумных темпов, что Фаэтон покажется черепахой. Посмотрите на вакцинацию, на анестезию, на кинематограф, на транспорт.
— Соглашусь, все эти открытия значимы, но мы так и не понимаем, ради чего жить, как любить, как быть счастливым.
— Пустая софистика, — буркнул Лукас.

Остаток пути мы прошли молча. Приближаясь к фабрике, запах стал совсем невыносимым, а ноги вязли в чём-то похожем на мазут или масло, с хрустом под ногами. Внимательно присмотревшись, я заметил, что кое-где торчат зубы и кости посреди чёрной земли. Неужели местные рабочие не хоронят своих мертвецов! Таким намёком Фобос предлагал найти другой путь. Мне, как и моим спутникам, пришлось вступить в схватку с богом страха, нежели позволить ему увести нас с избранного пути.

Мы зашли в цех, словно в храм, но не дух святой почивает в нём, а дух эффективности, рационализма, механизма. Бог есть машина — вот кредо всего сооружения. Молитвы пели печи-органы, выплавляя металл и периодически гудя, выплевывая струи пара. По трубам бежало масло или пар, или пламень, питая это чудовище прогресса жизнью и силами. Взамен мы получали огромное количество металлических тыкв. Ленты конвейера приковали к себе тысячи людей без единой цепи. Рабочие, одетые в меховые шапки, тулупы, перепоясанные кушаками, работали, не обращая никакого внимания ни на что. Их глаза были слепы, их уши были глухи. Они просто напевали какой-то ритмичный и монотонный мотив, работая. Мы шли мимо них, но никто не оглянулся на нас. Казалось, они все были мертвы или загипнотизированы.

Перед нами выскочило существо, одетое в меховую шапку с соболиной оторочкой, шубу, из;под которой проглядывали носы красных сапог. Оно оглядело нас, понюхало и истошно заорало:

— Дармоеды, лентяи! Шкуру сдеру! Верлиока зорко следит за лодырями и бездельниками!

Он схватил каждого из нас и поставил на участки рядом с конвейером. Мы не успели сказать ни слова. Рады, что не попрощались с жизнью. Теперь каждый стал частью огромного механизма. Не помню, кто и что делал, но я, кажется, соединял две детали корпуса механической тыквы.

Я вообразил себе жизнь, где всё подчиняется механике, даже творчество, даже вера. Механический гуманизм, механическая любовь, механическое счастье. Счастье по расписанию, счастье в кинематографе, счастье в радио. Везде счастье, везде штамповка. Счастье, жизнь — всё штампуется. Где же здесь место для человека, для спонтанности, для романтизма, для подъёма духа в небесные выси? Тоже штамп. Награды, успех, работа — штамп.

Меня охватило желание уйти из этого мира, бросить всё. Не мой это был бы мир. В этот момент мы втроём переглянулись и поняли друг друга без слов. Восхищение Лукаса тоже угасло:

— Нам бы сбежать как;то отсюда. И у меня есть идея.

— Забастовка? — с улыбкой отметил я.

— Да, но мы работать будем сверхусердно, идеально и совершенно.

Мы стали работать, выкладываясь полностью, нарушая ритм, ускоряя производство на нашем участке. Оказалось, что этот организм восприимчив к переменам. Почувствовав улучшение показателей, всех рабочих стали подгонять гудками. Всё это напоминало путешествие к горному королю. Верлиоки ходили между цехами довольные, подбадривая, рассыпая похвалу всем и каждому. Работники довольно скалились в ответ полупустыми ртами с зубами, изъеденными кариесом.

Постепенно линия стала давать сбой то тут, то там. Рабочие стали чаще портить изделия, печи — чаще выдавать неготовый металл, а сам металл стал поступать с большими объёмами шлака. Трубы стали лопаться. Я схватил Лукаса за рукав и дал знак сестре:

— Нельзя медлить, бежим отсюда.

Мы рванули к выходу, но Лукас остался, словно прикованный. Сзади приближался с огромным шпицрутеном Верлиока:

— Запорю скотов, диверсантов!

Лукасу стало дурно. Он упал на колени. Я подбежал к нему, пытаясь защитить его от Верлиоки:

— Сестра, бегите, ради Бога, бегите и не оглядывайтесь!

Сестра побежала к рычагам и вентилям, начав крутить всё подряд. Верлиока достал бы нас, но мы сумели защититься корпусами тыкв, которые при прикосновении обжигали наши руки. Лукас понял, что с ним происходит. Он вынул из нагрудного кармана портсигар своего отца, сделанный из булатной стали. С горечью посмотрев на него, Лукас швырнул его прямо в глаз Верлиоке. Воспользовавшись метким попаданием, мы бросились к сестре, ожидавшей нас у ворот. Над нашими головами раздался треск. Падала часть несущей конструкции здания. Я толкнул Лукаса в сторону и съёжился.

Чудом меня не задело, но рядом со мной оказался раненый Верлиока. С трудом я сумел увернуться от его шпицрутена, поцарапавшего мой сюртук.

Раздался огромной силы взрыв. Лопнул корпус печи рядом с нами, и Верлиоку залило металлом, а в меня попал осколок. Помню, как боль сковала моё тело. Я едва мог пошевелиться, но робкими шагами направился к друзьям. Я видел их силуэты, размывавшиеся в огне и дыме, а затем всё скрыла тьма. Я перестал разбирать звуки, движения и запахи. Весь мир стал таким, каким был до начала времён, — Утопией, царством вечного безмолвия.

Часть 6. Тригимерон.

Я очнулся от звонкого уханья совы, сверлившей меня взглядом, будто бы я мышь. Я привстал и огляделся. Вокруг меня вальяжно раскинулась поляна из цветов и трав, образующая полукруг греческого одеона. В центре горделиво возвышался могучий и древний дуб. Вдоль него плясали лесовики, боровики, грибовики, зеленицы и иные существа, которых я не смог опознать. Мелодию танца дарил им Леший, играя на панфлейте и отстукивая копытами такт. Казалось, беды и невзгоды оставили нас позади, но я не видел ни Лукаса, ни Вильгельмины.

С трудом я сумел подняться и нащупать опору. Я сорвал с дерева сук, чтобы опираться на него при ходьбе. Хруст раздался столь оглушительный, что лесные божества обратили на меня внимание, а Леший прекратил играть:

— Ты! Ирод! За что обидел дерево? Я тебе сам сейчас оторву что;нибудь сучковатое!

Он бросился на меня, и я уже приготовился к бессмысленной защите, понимая, что не смогу устоять против божества.

В этот миг передо мной оказались мои друзья, но они нисколько не испугали монстра. Вдруг Лешего что;то отбросило к дереву. Мы решили, что это Божье заступничество, но правы мы были лишь отчасти. В облике старца явился Чернобог — повелитель земель мёртвых, олицетворение Хаоса:

— Никто в ночь праздника гостей не тронет.

— Они же осквернили лес, причинили боль!

— Они же дадут жизнь новую или обретут жизнь вечную. Ты слаб против их Бога, ибо он есть Бог живых, а мы все давно уже здесь. Никто не возжигает жертвенники нам, не посвящает алтари и рощи, но крепко мы сидим в живых существах, особенно в людях. Их страсти — наша сила, наша пища. Так проявим милосердие и гостеприимство! — громогласно, могучим голосом говорил Чернобог своим собратьям, а затем повернулся к нам: — Проходите, дорогие гости, но к нашему пиршеству с пустыми руками не ходят.

— Чего желаете, древние боги? — спросил я.

— Каждый расскажет одну историю, выпьет с нами круговую и разломит хлеб.

— Да будет так!

— Ты, — указал Чернобог на меня, — да не ослабнет рука твоя, держащая посох этот, ибо только отпустишь — то умрёшь. Ты сорвал древо, так питай его своей жизнью. Не было у тебя права отнимать то, что твоим не было.

Так на шее у меня оказалось ожерелье из желудей, шишек и тыквы.

Все собрались у дуба, где выросли столы и появились хлеба. Чернобог усадил нас рядом с собой и первым дал братию:

— Пейте с нами, ешьте с нами! Не пренебрегайте гостеприимством.

— Слава хозяину и добрым гостям! — произнёс я, а затем сделал глоток.

— Слава хозяину и добрым гостям! — сказал Лукас, а затем сделал глоток.

— Слава хозяину и добрым гостям! — ответила Вильгельмина и сделала глоток.

Дальше каждый испил немного из круговой, славя пир и хозяина. Мы же готовились рассказывать истории. Первым в центр к священному дубу вышла Вильгельмина:

— Давным;давно жил человек по имени Аврелий. Мать и отец верили в разных богов. Сам же Аврелий не знал, во что ему верить, поэтому избрал себе божеством тщеславие и гордыню. Он учился краснословию у разных учителей, но вместе с тем учился он коварству, притворству и обману. Оттого возгордился он, веря, что может одним лишь красивым словом вершить судьбы людей. Он приобретал известность и власть. Только слава его оборачивалась проклятием: зависть нашла роскошное пристанище в его жизни. Друзья ревновали его славе, его почёту. С ним водили дружбу, любили оттого, каким он казался, но никому не было интересно, каким он был. Все ждали от него побед с одной стороны, а с другой — его падения, чтобы самим подняться на его горе. Так жил он, видя тщету славы своей и дел своих. Так жил он среди людей в одиночестве, пока не обрёл истинную веру. Он принял крещение, служа Единому Богу столь рьяно, что смерть не овладела им. Его душа пребывает в раю, и всякий христианин чтит его как Отца Церкви. Духовный подвиг во имя ближнего есть путь к бессмертию.

После рассказа Вильгельмины моё ожерелье стало жечь мне шею и тяжелеть. Носить его становилось для меня испытанием. Желуди потрескались, и из них стали разбегаться муравьи и выползать черви. Я старался сдерживаться, чтобы не подавать вида, будто мне некомфортно.

Вторым рассказывать историю вышел Лукас:

— Басни про стариков;фанатиков стары как мир. Я же повеселю гостей историей о находчивом наёмнике по имени Морий. Это было во времена, когда девушек похищали драконы, чтобы использовать их как приманку для рыцарей, потому в античные времена ради принцесс никто не дрался с драконами. Наш рыцарь Морий отправляется в поход против дракона верхом на осле. Едет он мимо полей Испании. Видит осёл, что с обеих сторон растёт пища. Думает осёл, что он в раю и он умер. Встал и задумался осёл, не обращая внимания на тычки и пинки Мория, какую бы кучу съесть первой. Так прямо под Морием осёл умер с голоду. Пришлось Морию идти пешком. Он уже прошёл место, где погиб славный рыцарь Роланд и его друг Оливье. Но ничто так не заводит аппетит, как воспоминание о чужом героизме, взятом на своё знамя. И, дабы почтить память славных рыцарей, Морий разжёг костёр и принялся жарить каштаны и кусок ослятины. Так сидел он долго и уже не изнывал от голода. Решил он отправиться за грибами и ягодами. Ничего не нашёл из;за проклятого шлема. Вернулся, а вокруг пожар. Обнажил Морий меч и стал звать дракона на честный бой: «Выходи, змий лукавый, змий искуситель, змий совратитель, гнида дьявольская». Последнего оскорбления никто не смог бы стерпеть. Из;за огня показалась тень длинная и преогромная. Шла она на Мория, а деревья падали перед ней ниц с громким грохотом, а животные бежали в страхе. Герой выставил меч вперёд, закрылся щитом и ждал атаки. Каково же было его изумление, когда вместо дракона вышла принцесса, точнее, выползла. Морий подумал: «Нет, я второй раз на это не поведусь. Адам — дурак, а я опытом его учёный», и, бросив всё своё оружие, пустился бежать прочь.

Ожерелье стянуло мне шею, я с трудом мог дышать. Насекомые выползали из тыквы, а желуди дали небольшие ростки. И вот настала моя очередь рассказывать историю:

— Жил;был студент, мечтавший разбогатеть. В богатстве видел он источник своего благополучия. Однажды он сидел за столиком и наслаждался пенным напитком в тени лип. К нему подсел противной наружности хромой старичок и спросил, не желает ли тот разбогатеть. Студент рассмеялся: не хватало ему ещё связываться с ростовщиками. Старичок сказал, что ничего не нужно, дескать, старый он, вот решил напоследок облагодетельствовать кого;нибудь. Жребий пал на студента, подумавшего о двух вещах сразу, что было для него редкостью: во;первых, о сказочной удаче, а во;вторых, о сказочной тупости старичка. Итак, студент принял предложение и подписал, не раздумывая. Довольный старичок ушёл, прихрамывая, и исчез в парке. Студент отправился обналичивать чек по контракту. Вечером, примеряя новый костюм перед зеркалом, он радовался своей хитрости и своему везению. Довольный, сытый и слегка пьяный, студент отправился спать. Ночью из зеркала вышла его тень и, задушив его подушкой, отправилась странствовать по миру, творя несчастья и бедствия. Душа же несчастного студента осталась в сознании двойника и видела все его преступления.

— Хороши истории, занятные. Преломите с нами хлеб, и можете идти, — с радостной улыбкой предложил Чернобог.

Я взял хлеб и запил его вином. Сделать это мне было трудно из;за давящего ожерелья, превратившегося в сухую кору на моей шее с торчащей тыквой. Мои друзья последовали моему примеру.

— Теперь вы принадлежите мне, — рассмеялся Чернобог.

Я уже не мог говорить, но только улыбался. Мы встали и пошли в сторону пещеры. Увидев наш уход, он догадался, как мы перехитрили его. Мы уходили под его громкий, заливистый смех. Не властвует над душами тот, кто сам себя вечно обновляет, то обретая, то теряя власть. Старые боги давно умерли, чтобы жил человек.

Часть 7. Эпилог.

Мы спрятались в тёмной пещере, вход в которую с трудом был обнаружен из;за плотной стены кустарника. Весь мир начал рушиться. Небеса разрывались от вспышек молний. Тучи сгущались в плотную тёмную массу. Ветер пытался вырвать деревья с корнем. В деревне с крыш домов срывались доски и кирпичи. Лунные муравьи разбивались на осколки. Разряды молнии попадали в деревья. Начался пожар. Хаос правил всем. Мы, заворожённые ужасом, смотрели на гибель этого мира. У нас был выбор: пойти в Хаос или уйти во тьму. Мы выбрали тьму.

Сколько мы шли, я не помню. Шли в полной темноте, на ощупь. В какой;то момент показалось, что мы никуда не двигались. Только грохот крушения мира отдалялся. Вскоре и он затих. Настала полная тишина. Я не слышал шагов своих друзей. Я не слышал их голосов. Не слышал их дыхания. Я упрямо продолжал идти. Так мне казалось. Я потерял друзей. Потерял голос, слух, обоняние, осязание. Мне уже ничто не могло помочь. Тьма открылась мне. Я открылся тьме. Мы слились воедино. Единый миг. Единое молчание. Единая вечность.

Осенняя сырость за окном. На окне — больничные занавески. Скромное убранство комнаты. Тело отца на кровати. Мы стоим над ним и молчим. Наш жребий был брошен. Каждый чашу свою испил до дна. Тело предадим земле, чтобы выросли на нём цветы. Душа же отправилась в горний мир. Ради этого каждый из нас заплатил свою цену. Воздалось каждому по вере его. Всё знал контроллер. Всё знал Чернобог. Только мы до этой минуты не знали ничего. Но многие не знают и этого.

После похорон отца наши пути слились в один. Каждый из нас в этом путешествии перенял частичку другого. Мы стали верными и преданными друзьями. Общая тайна связала нас. Так связывает клятва. Так связывается мир людей и мир духов. Так закончил я свой рассказ, поглаживая то самое ожерелье, лежавшее рядом.


Рецензии