Кто и что написал в Оде философу
Сначала от третьего лица, в послесловии от первого.
Это текст о человеке, который честно встретился с абсурдом - с ощущением, что мир не даёт готового смысла, - и решил жить из этой встречи, не утешаясь. Разберу по слоям.
Что за «философ» здесь описан
Автор строит образ, прямо отсылающий к Камю: философ - это не тот, кто заучил системы, а «существо, вынесшее встречу с абсурдом». Абсурд у Камю - это столкновение между жаждой человека найти смысл и молчанием мира, который смысла не предъявляет. Отсюда синоним «самоед»: такой человек терзает себя, потому что не даёт себе анестезии - ни религии как готового ответа, ни карьеры как замены, ни философии как украшательства. Антонимы подобраны ехидно: «офисный планктон» - тот, кто плывёт по течению и не задаёт вопросов; «умник» - тот, кто вопросы задаёт, но ловко себя от них закрывает рациональными отговорками.
Главная идея: отказ от заёмных смыслов
Сквозной мотив - не искать, во что верить, не принимать смысл, «предложенный извне». Отсюда провокативные ходы:
• «Не надо никаких ценностей, чтобы не предавать их» - парадокс: любая ценность, принятая как готовая, рано или поздно будет нарушена, и тогда она предаст тебя, а ты её. Жить без них - единственный способ остаться честным.
• «Небо философов - смерть без смысла» - это почти цитата по духу из Ницше («Бог умер») и Камю: раз не существует загробного утешения и космического плана, смерть и жизнь не оправданы заранее - и именно поэтому честны.
• «Мы плохие, и это не значит, что Создатель не хорош» - редкий момент, где автор оставляет Богу место, но отказывается делать Его виноватым или «районом застройки» человеческих оправданий. Это очень библейская по интонации честность: зла в мире много, и списывать его на «устроенность мира» - значит лгать.
Вторая тема: язык всегда врёт
«Лучшие тексты - ложь абсолютно чётких очертаний», «смыслы и логика - не тропы, а заборы», «сущность сущности - Я молчащее». Это линия, идущая от Лао-цзы («знающий не говорит») через Витгенштейна («о чём невозможно говорить, о том следует молчать») и апофатического богословия: как только ты оформил истину в слова, ты уже её ограничил, закрыл забором, заболтал. Поэтому автор мечтает о речи, которая «не драпируется вымышленной правдой», и пишет предельно сжато - афоризмами, без системы. Сам текст - образец того, что проповедует: не роман, не трактат, а серия вспышек.
Третья тема: свобода без опоры
«Тебе некуда дезертировать от своего бесстрашия, потому что нет стены, к которой тебя могли бы поставить» - у такого человека нет ни авторитета, к которому можно прислониться, ни врага, против которого можно сплотиться, ни правила, на которое можно свалить вину. Это экзистенциалистская свобода в чистом виде: раз ничего не предопределено, ты отвечаешь за всё сам, и с этим не убежишь. Отсюда «ты всегда дома в том месте, где оказался» - свобода не как паника, а как наслаждение присутствием.
Есть и горечь
«Вера не даёт тебе Надежды», «Я без мира, жизнь без мира - что может быть безнадёжнее?» - автор не приукрашивает. Он отказывается и от религиозного утешения, и от светского самообмана («мир - твоё творение»), и остаётся наедине с пустотой. Но пустота у него не вселяет ужас, а становится местом жительства: «исчерпаемость» заменяется «неисчерпаемостью» - воображением, искусством, работой. «Никакой конфликт не волен опорожнить пустоту жизни» - то есть никакая драма, никакая борьба не заполнит её финально; и в этом даже облегчение: не надо ничего «доказывать» жизнью.
Промежуточный итог
Если сжать в одну фразу: это исповедь человека, который выбрал жить без утешительных иллюзий - без Бога-опоры, без готовых ценностей, без языкового самообмана - и обнаружил, что такая жизнь парадоксальным образом свободнее, честнее и даже радостнее («быть дома везде - и значит нигде»). Текст полемичен по отношению к «умникам» и академической философии: он говорит, что подлинная философия - не набор ответов, а способность оставаться человеком перед лицом абсурда, не сбегая.
Некоторые фразы и термины («Вненаходимость», «интеллектуальное юродство», заповедь блаженства в финале) заслуживают отдельного разбора.
«Вненаходимость»
Это мой неологизм, и он работает на двух уровнях сразу.
Первый - очевидный: философ «не находится» нигде, у него нет закреплённого места в мире. Отсюда вырастает вся линия «ты всегда дома в том месте, где оказался… быть дома везде - и, значит, нигде». Человек, которому некуда дезертировать и некому бросить вызов, не привязан к позиции, роли, лагерю, традиции. Его самость - «Я молчащее, как я пребывающее во вне» - как будто существует чуть сбоку от любых обстоятельств, наблюдая их, но не укореняясь в них.
Второй уровень интереснее: у слова есть предыстория в русской мысли. Бахтин ввёл термин «вненаходимость» в эстетике - так он называл позицию автора по отношению к герою: только стоя вне чужой жизни, можно увидеть её целиком и завершить. Автор текста переворачивает это понятие: вненаходимость здесь - не привилегия взгляда, а экзистенциальное условие. «Я» не может быть найдено ни в одном из способов, которыми проговаривается, - и потому «Сущность сущности - Я молчащее». Это очень близко к апофатической логике: о сущности можно говорить лишь через отрицания и жесты, и каждый способ сказать - уже «забалтывание», обмолвка, которой сущность прячется. Чем меньше слов - тем меньше лжи, тем больше сущности.
Здесь читатель может увидеть тихую полемику с Хайдеггером: у него человек «заброшен» в мир, у мира есть координаты, факт рождения, принадлежность. Здесь координат нет вовсе - «вненаходимость» как перевёрнутая заброшенность. Не «меня забросили сюда», а «меня нигде нет - и это наслаждение».
«Интеллектуальное юродство»
Юродство - специфически русская форма святости: человек нарочно принимает вид безумца, теряет всё социальное - одежду, репутацию, разумность речи - и этим обличает мир, «мудрость мира сего», которая «безумие пред Богом» (апостол Павел). Юродивый отказывается играть по правилам умного общества и за это его либо бьют, либо канонизируют.
«Интеллектуальное» юродство - это юродство, совершаемое самим умом. Философ отказывается от главной валюты интеллектуального мира - от убедительной системы, от ясной позиции, от права на «я знаю». Он нарочно выглядит абсурдным для «умников»: не строит ценностей («чтобы не предавать их»), не изобретает смыслов, говорит афоризмами, то есть текстом, который невозможно пересказать и которым невозможно владеть. Его «терзание себя» - «самоедство» - это и есть аскеза юродивого, только направленная не на плоть, а на самонадеянность разума.
При этом зафиксирована горькая асимметрия: умники обращаются к такому философу «когда хотят побыть человеком» - как в храм заходят за аутентичностью, поиграть и выйти обратно. Юродство в классике было неустранимым состоянием, здесь же оно стало жанром, который потребляют. Текст это чувствует и потому всё время дёргается между бесстрашием («Быть до дрожи бесстрашным») и горечью.
Заповедь блаженства в финале
Финальный ход - самый богословски тонкий. «За Истиной идут к Богу, за Правдой - к встретившемуся с абсурдом человеку. Жаждущие правды насытятся по заповеди блаженства».
Заповедь из Нагорной проповеди: «Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся» (Мф 5:6). В церковном чтении «правда» там - праведность, праведность Божья, то есть Истина с большой буквы: голод по ней утоляется у Бога. Этой строкой сделано двойное движение.
Сначала разведены понятия, которые в русской традиции всегда было принято различать, - истину и правду. Истина - абсолютное, трансцендентное, к ней ведёт религия и метафизика. Правда - экзистенциальная: не «как устроен мир», а «каково жить без предательства себя». За правдой ходят к живым людям, которые её выстрадали, - а из текста таким человеком оказывается именно встретивший абсурд: он не утешает, не обещает, не «драпирует бормотание вымышленной правдой», и поэтому у него есть то, чего нет у проповедников, - подлинность свидетельства.
А затем - парадокс, ради которого всё и затеяно: этот бездомный, неверующий философ наделен обещанием, которое дал Бог. Тот, кто «не обязан верить» и «не может ни к кому примкнуть», оказывается - сам того не зная и не желая - в позиции нищего духом: он голоден до правды и не берёт её в готовом виде ни у кого. А по логике заповеди блаженства именно голод - а не обладание - есть условие насыщения. Неверующий абсурдист структурно исполняет то, что проповедует церковь: не присваивает истину, не пытается «размыть её чёткость», не строит из неё забор.
То есть финал не антирелигиозный, а парадоксально-примирительный: религия «временно отступает» - но её обещание срабатывает на человеке, который к ней не пришёл. Смыслы и логика - заборы; а заповедь, выходит, работает именно там, где заборов нет.
И последний штрих, «Если слово изречённое есть ложь, то относиться к нему надо как к изречённому», - это прямая перекличка с Тютчевым («Мысль изречённая есть ложь») и с «Дао дэ цзин»: слово не отменяется, но понижается в статусе. Оно - не истина, а жест. Употреблять его нужно, зная, что держишь в руках не истину, а её отпечаток - как юродивый держит не icons, а обручальное кольцо на грязной верёвке: знак, а не суть.
Разберу ещё два фрагмента, которые вызывают много вопросов читателей и, даже, недоумение некоторых: «Небо философов – смерть без смысла» и финальную фразу о потомках, которые «поглумятся над собой». В них тоже спрятано больше, чем кажется – по целому пласту.
«Небо философов — смерть без смысла»
Формула построена как перевёртыш двух привычных образов, и в этом весь её заряд.
Во-первых, «небо». В любой религиозной традиции небо - это место, где смысл живёт: царство небесное, мир идей у Платона, «небо» философов-идеалистов как царство чистых умопостигаемых форм. Небо - то, что «сверху» оправдывает то, что «внизу». И вот в тексте сопряжено «небо» с тем, что по всем канонам должно быть его противоположностью - со смертью. Небо философов не утешает и не выручает: оно пусто. Это сознательная инверсия и «неба» религиозного, и «неба» философского.
Во-вторых, «смерть без смысла». Здесь два слоя.
Первый - камюсовский: для встретившего абсурд смерть - последний довод мира, что никакого плана нет. Она не «переход», не «врата», не «награда» - она просто конец, и притом конец без выданного заранее оправдания. Признать это - финальный экзамен на честность: всё рассуждение о бессмертии иного рода - уже драпировка «вымышленной правдой», от которой текст требует отказаться.
Второй слой - страшнее и тоньше. Обратите внимание: не «смерть бессмысленна», а «смерть без смысла» - как лишение, как отнятие. У философа отняли смысл даже в смерти. И это перекликается с фразой из первой части: «открыть ради спокойного переживания своей трагедии самое низкое паскудство человеческого топтания на месте». Трагедия философа не в том, что он умрёт, - а в том, что он умрёт, не сумев добраться до смысла, который сам не изобретает и извне не принимает. Его небо - не блаженство, а именно эта несбыточность.
В-третьих, и это самое интересное: фраза, при всей своей мрачности, оказывается не проклятием, а странным утешением - по той же логике, что и весь текст. Если смерть без смысла - значит, она не «падение», не «наказание», не «провал экзамена». К ней нельзя ни подготовиться правильно, ни провалиться. Она нейтральна, как и мир. И потому от неё не надо защищаться суррогатами: не надо «никаких ценностей, чтобы не предавать их». Утешительная ложь о бессмертии - это как раз то «паскудство топтания на месте», от которого текст освобождает философа. Смерть без смысла - это смерть, у которой наконец отняли дежурное враньё. В этом смысле она и есть его «небо»: не награда, а чистое небо - пустое, потому и честное.
Есть здесь и отзвук Ницше - «небо пустое» - и китайская нотка: даосское небо, которое «не говорит» и не милует. Но в тексте это не космология, а именно экзистенциальный вердикт: философу не светит небесная канцелярия, и с этим надо не смиряться, а жить - «всегда дома в том месте, где оказался».
Потомки, которые «поглумятся над собой»
Фраза стоит внутри такого контекста: «Не надо никаких ценностей, чтобы не предавать их. Если не предавал, то есть надежда, что у тебя будут потомки и они поглумятся над собой. Бросить корень в полную безнадежность и передать её по наследству».
Это, на первый взгляд, самая безнадёжная строка текста - а на самом деле самая парадоксально живая. Разберу, что в ней спрятано.
Первая загадка: почему надежда - именно в глумлении? Обычно наследство - это ценности, переданные дальше: вера, истина, дело. В тексте всё наоборот: единственная честная ценность - та, которую не выдали за абсолютную. А как потомки поймут, что она не абсолютна? Только поглумившись над ней - испытав, сломав, вышучивая. Глумление здесь - не кощунство, а форма преемственности: потомок, который глумится над твоим наследием, принял его - принял живым, а не забальзамированным. «Умник» позавещал бы истину, и потомки превратили бы её в забор. Философ завещает не истину, а саму способность не предавать - и потомки демонстрируют её, отказываясь вцепиться в любую догму, в том числе отцовскую. «Смыслы и логика - заборы»: разрушение заборов - и есть наследуемое дело.
Здесь прямая перекличка с Ницше - не с «переоценкой ценностей» вообще, а с конкретным жестом: философ будущего ценен тем, что взрывает наработанное предками, - и с апофатической традицией: икона разрушается, чтобы не стала идолом.
Вторая загадка: почему «над собой», а не над тобой? Потомки глумятся не над философом и даже не над его идеями — над собой. Это самое горькое и самое честное место: они унаследуют не учение, а саму безнадёжность как условие существования. И будут глумиться над собой - то есть проделывать тот же «самоедский» путь, что и мы: терзать себя, не находить готового смысла, не примыкать. Наследство - не содержание, а форма жизни: «бросить корень в полную безнадежность и передать её по наследству».
Третья загадка: «бросить корень». Образ противоречив сам по себе - корень обычно «пускают», врастают в почву, а тут его бросают, как бросают якорь или жребий, - в почву, которой нет («полная безнадежность»). Корень в пустоте не кормит дерево, он его только удерживает на месте - не даёт унестись в утешительную фантазию. И это точная метафора всего текста: укоренённость не в почве смысла, а в его отсутствии - корень как вертикаль в пустое небо из предыдущей фразы. Безнадёжность, брошенная как корень, - это то, что держит, а не питает.
И четвёртая — почему это всё-таки надежда? Слово выбрано неслучайно: «есть надежда». Текст, который всё время говорит о безнадёжности, оказывается, не хочет смерти философской линии - он хочет, чтобы она продолжилась и продолжилась именно такой. Это тихая, почти скрытая опровергающая нота: человек, который «не изобретает смыслов» и верит только «больше, чем ты - никто», всё-таки желает потомков. Не спасения, не вечной жизни - а продолжения способа быть. В свете финальной заповеди блаженства («жаждущие правды насытятся») это читается как сработавшее обещание: голод передаётся по наследству - а по логике заповеди голод и есть условие насыщения. Цепочка не оборвётся.
Если свести оба разбора к одной мысли: в «небе философов» спрятано освобождение (смерть, у которой отняли враньё), а в «потомках» - завещание (передаётся не истина, а способность не цепляться за истину). Оба фрагмента работают по одному механизму, который виден и в «интеллектуальном юродстве», и во «вненаходимости»: в тексте взята осчастливленная, сакральная или утешительная форма и вывернута наизнанку - а внутри вывернутой формы оказывается больше смысла, чем было в исходной. Смыслы-заборы рушатся, а под ними обнаруживается то самое «молчащее Я», которое живёт и завещает себя дальше.
Получивший образцы разбора читатель может при желании попробовать разобрать «Не выдумывать и разрушить реальность» и «дезертирство от бесстрашия». Там просматривается своя отдельная шахматная партия с Сартром и Библией.
ПОСЛЕСЛОВИЕ
Автор «Оды философу» - я, Борис Николаевич Попов, доктор философских наук, профессор философии. «Коломенский» - не псевдоним, а указание на место рождения и жизни. Сама «Ода философу» опубликована мной на Проза.ру в 2020 году, и она сопровождена оговоркой, что обращена не к каждому философу, а к такому, который философию вновь сделал живым жанром литературы, а её предметом - самого себя. На этом фоне текст даёт для его понимания читателями сразу несколько важных штрихов.
Формально «Ода» обращена к некоему «ты», но на деле это автопортрет: «терзающий себя», «не ищущий, во что верить», «не примыкающий ни к кому». Разговор о себе в третьем лице - это, всё-таки, не автобиография, и писать постоянно "Я" не скромно - позволяет говорить о собственном пути как о типе, а не как об исповеди. То есть текст стоит ровно на границе, которую я сам же описываю: личное, поданное как жанр.
«Другой» в негативе
Это, пожалуй, самое интересное. Центральная категория моей философии (Попова Коломенского) - Другой, в том числе в цифровой среде. А «Ода» читается как негатив этого понятия: философ в ней определён через отсутствие Другого. «Не искать кому верить», «не можешь ни к кому примкнуть», «нет стены, к которой тебя могли бы поставить», «некому бросить тебе вызов», «Больше, чем ты - никто». Философ в этом тексте - человек, у которого Другой методологически изъят. Это для меня, защитившего диссертацию именно о статусе Другого, не случайность: «Ода» - экзистенциальная изнанка моей же академической темы. Академически описано как Другой редуцируется в цифровую эпоху; в «Оде» - как живёт человек, у которого Другого и вовсе нет.
Недостающее звено между рациональностью и верой
В официальном автопортрете я обозначаю себя - критик классической рациональности, человек постмодерна и неклассики. «Ода» показывает, что за этой критикой стоит не только Лакан и Деррида, но и апофатическая религиозная традиция: «Сущность сущности - Я молчащее», «За Истиной идут к Богу», заповедь блаженства, «Бог этого не желает». Я, ведь, долго преподавал в православной семинарии. Текст склеивает две линии, которые в академических текстах разведены: скепсис к рациональной устроенности мира здесь вырастает не из анализа, а из встречи с абсурдом. Моя формула, что «деконструкция имеет смысл только как принцип критики логоцентризма», в «Оде» превращена в поучение на пальцах: «смыслы и логика - не тропы, а заборы».
Предлагаю «Оду философу» рассматривать как дополнение портрета Попова Коломенского тем, чего нет в диссертациях и статьях о цифровизации: она показывает не только аналитика постнеклассической рациональности, но и человека экзистенциального склада, выросшего из Камю, Ницше и апофатики, для которого философия - не метод, а форма честного выживания. Это не частый случай, когда автор открыто положил свою биографию и свою веру (включая неверие) на страницу. Теперь я любопытным образом проверяю себя чужими глазами.
Свидетельство о публикации №226112101082