Зимний день

ЗИМНИЙ ДЕНЬ

1

Мне так плохо! Кругом одна ненависть. Вспомню-ка я один зимний день.
Последним уроком тогда стояла биология. Это был мой последний урок в двадцатом веке, это был мой последний урок во втором тысячелетии. Но никаких особых чувств по этому поводу не возникло. В классе творилась непонятная суета, было душно. Из окон лился насыщенный солнечный свет, но его не хватало, поэтому лампы работали. Шла лабораторная работа, и я старательно переносил записи с доски в тетрадь. Сильно болела голова: от шума и гама, духоты, своей учебной работы и вообще - видимо, давление мучало уже тогда. Наконец прозвенел звонок - наступила долгожданная свобода. Я уже собирался положить вещи в ранец, но был остановлен завучем, которая сидела неподалеку:
- Игорь, дай мне, пожалуйста, свою тетрадочку, - попросила она, протянув руку.
Такая просьба не предвещала ничего хорошего, поэтому я с испугом спросил:
- Зачем?
- Ну дай. Надо мне.
Получив тетрадь, завуч позвала к разговору моего одноклассника Диму Степина. Оказывается, дело было в нем. Степин за весь урок ничего не записал и находился при этом под пристальным наблюдением. Моя тетрадь понадобилась лишь для сравнения, как повод упрекнуть:
- Вот у Игоря видишь, - обращалась завуч к Диме. – Все есть, а ты целый урок ничего не делал. Неужели вот так сидеть сорок минут без дела приятно? А ведь мы хотим, чтобы ты учился здесь. Мы не хотим, чтобы ты уходил от нас в другую школу.
Вообще-то это была большая редкость - чтобы меня ставили в пример. Дома из-за учебы постоянно возникали скандалы, в школе приходилось терпеть упреки учителей, а между нами учениками вещи творились просто жуткие! Особым педагогическим «талантом» прославился мой папаша. «Не давай ему жрать!» - говорил он матери, надеясь, что эта поможет исправить ситуацию. «Как я ему не буду давать жрать? – отвечала матушка. – Я его родила и не дам жрать?». Однажды папаша придумал страшилку, на которую тоже, очевидно, возлагал надежды: «Если ты не поступишь в институт, тебе в Чечне яйца отрежут!». За судьбу своих яиц я так и не испугался. Вообще все эти перлы отдавали дешевой попыткой самоутверждения, поэтому вызывали лишь неосознанное отвращение и имплицитную гадливость. В общем, здание школы я покинул как обычно с удовольствием.
- Ну что? Поедешь в деревню? - спросила дома мать.

2

Голова болела не по-детски, но отказываться от поездки я не хотел ни при каких обстоятельствах, поэтому дал энергичное согласие и уже через сорок минут сидел в автобусе «Львов» - в то время меня уже отпускали в путешествия до деревни одного. Вскоре автобус тронулся. По дороге я видел, как трубы пускают дым, как на фоне голубого зимнего неба блестят кресты церквей. И окна домов под некоторыми ракурсами тоже блестели - ярко и завораживающе. В разные стороны шли разношерстные горожане, ехали машины. Даже некоторые мои собратья-школьники медленно и устало брели домой. За круговым перекрестком, где поставлены большие буквы «ОРЕЛ», город закончился, и начались наши небольшие леса, пруды, дубовые посадки. Белая земля была бугристая, как морская поверхность во время шторма, причудливо застывшего, как на фотографии. Порой это заснеженное пространство простиралось до самого далекого горизонта, будто Господь Бог захотел показать свое творение во всей его широте. Всем этим нас русских сложно удивить, но тогда я был ребенком и умел восторгаться красотами мира, все еще новыми для себя.
Когда «Львов» приехал в Рябцево, часть пассажиров, включая меня, вышла. За колхозными амбарами открылась широкая панорама на нашу деревню и соседнее Ермолаево. Широкая и бугристая гора под названием Гальское как бы замыкает пространство, выглядит как стена. На ее неблизкой вершине стояла полоска спящих дубов, склон был усеян щетиной высохших растений. По дороге ко мне обратилась с разговором наша соседка - сельская учительница Алевтина Георгиевна. Тогда ей было лет пятьдесят:
- Как школа, Игорь? Нормально все?
- Троечки, - ответил я, эмоционально растянув слово.
- Главное, чтобы не двоечки, - успокоительно сказала Алевтина Георгиевна. - Потом, конечно, в десятый?   
- Да, - с чувством неловкости выдавил я из себя.
Несмотря на огромные проблемы в школе, меня почему-то считали парнем башковитым и с большим будущим. Эти завышенные ожидания на пользу не пошли, ну да Бог уже с этим со всем… Алевтина Георгиевна говорила что-то еще, но отвечал я неохотно и мог показаться в тот момент невежливым - просто голова продолжала болеть. Наконец мы пришли в деревню.
Напротив одного двора я увидел своего друга Мишу и поздоровался с ним. Мы договорились о прогулке, но сначала я показался дома. Там состоялась теплая встреча со стариками. Бабушка предложила обед, но чувствовал я себя не очень, поэтому отказался и, оставив сумки, сразу пошел гулять. Мы с Мишей отправились в небольшую осиновую рощу под названием Неумойное - это местечко находится на холме, поэтому во время паводка остается сухим. Говорят, что там жил какой-то немец, и действительно за осинами имеется заброшенный огород с подвалом. На Неумойном мы с другом играли в солдат на войне. Держа в руках тонкую палку, я представлял, что это трехлинейка и «перезаряжал» ее после каждого выстрела.
- Что ты мучаешься? - недоумевал Миша. - Давай я тебе автомат дам?   
Но клацать вымышленным затвором казалось интереснее, поэтому от своей «винтовки» я не отказался.
Игра в солдат нам быстро наскучила, поэтому мы с Мишей отправились на берег нашей маленькой речки Оптуха. Течение у нее быстрое, поэтому замерзает она лишь под очень сильными морозами, которые тогда не пришли. На фоне снега тонкое русло Оптухи казалось чёрным и выглядело завораживающе. И журчащая вода была приятной для слуха. Как-то раз мы с Мишей слепили большой снежный шар и столкнули его в реку. Такой же фокус нам захотелось провернуть и сейчас, но рыхлый снег плохо лепился, и ничего не получилось. Тогда мы отправились в «штаб», которым служили заросли ракиты прямо за деревней. Набрав сухой крапивы и мелких сучьев, мы с Мишей разожгли костер - друг покуривал уже тогда, поэтому проблем с огоньком не возникло. Когда костер начал разгораться сильнее, в дело пошли более увесистые деревяшки. Мы сидели на поваленном стволе ракиты и грелись, сыграли несколько партий в карты (колоду я прихватил из дома). Костер трещал и скулил. Нахождение у тепла избавило меня от головной боли, но вместе с тем вселило некоторую слабость. У огня мы о чем-то говорили и даже философствовали, обсуждая вопрос о смысле жизни (вообще-то, это довольно неполезная тема для людей любого возраста). В определенный момент Миша даже взялся петь, но я не подпевал - не было настроения, да и силы подходили к концу. Вдруг на дороге появился скачущий на лошади мужичок по прозвищу Сельчак - это был отчим Миши, которого он побаивался и недолюбливал. Мы с другом уже пару раз прятались от Сельчака, и это, видимо, ему не нравилось. Вот и сейчас Миша ринулся с пригорка к лугу. Сельчак смело заехал на своей лошади прямо в кусты, и во мне вдруг появилась мудрость, похожая на озарение. Я смело посмотрел в якутское лицо соседа и сказал:
- Здравствуйте!
- Привет, - тихо ответил Сельчак.
- Не хотите сыграть в карты?
- Не.
- Ну, может, тогда в «Города»?
- Не, - отвечал Сельчак, сохраняя немного хмельную каменность на своем лице.
- А во что же вы тогда играете?
- В шахматы.
- Ну… Шахмат у нас нет.
Вскоре Сельчак просто развернулся и уехал на своем рысаке восвояси. Эта история послужила мне хорошим уроком - неоправданный страх вызывает у людей раздражение и провоцирует проблемы, которых можно легко избежать.
Потом мы еще немного посидели у костра, и я заявил, что хочу домой.
- Зачем? - недоуменно спросил друг. - Сейчас самое интересное начнется. Ночь - друг молодежи, - Миша с малолетства любил козырнуть какой-нибудь идиомой.
Но последний школьный день того тысячелетия, дорога и прогулка давали о себе знать, поэтому вскоре мы разошлись до завтрашнего дня. По дороге я встретил мужичка из другой деревни - своего тезку Игоря. Он ехал на санной повозке, запряженной довольно своенравным конем Пионом серой масти.
- Давай подвезу, - предложил Игорь.
До дома было совсем недалеко, а просить останавливаться не хотелось, поэтому я отказался. Но Игорь дружелюбно настоял:
- Давай-давай. Садись.
Сесть на сено и прокатиться на повозке было приятно, но удовольствие продлилось недолго и у своей калитки я молча соскочил на снег, так и не попрощавшись с Игорем. Во дворе возле скважины я увидел наледь, отражавшую розовый свет заходящего солнца - зрелище завораживало. Недомогание прошло, поэтому дома я с удовольствием поел бабушкиных пельменей. На подоконнике в большой комнате, которую у нас все упорно называют залом, спал наш тайский гладкошерстный кот Агафон. Он был мягким и невероятно красивым. Я прервал его сон ласками. Проснувшись, кот заурчал, затарахтел, как трактор. Его морда выражала экстаз. После всего пережитого в общении с Агафоном я чувствовал тоже самое и был на седьмом небе от счастья, от невероятного восторга. Нервы я лечил не издевательствами и унижениями слабых, а любовью - есть, чем гордиться. В завершении ласк я прижал Агафона к своему серому свитеру и отпустил. Кот подбежал к двери и выражением глаз сказал: «Открывай». Через минуту Агафон уже был на улице и отправился блудить, потому как, несмотря на свое южное происхождение, морозов не боялся.

3

«Звезды поднимаются выше. Свет уже не сводит с ума», - эти слова нежной песни Алсу неплохо отражают те минуты. Скоро наступила ранняя декабрьская ночь. В «зале» на столе в ведре с песком стояла небольшая сосенка, обвитая электрической гирляндой. Эта гирлянда восхитительно играла огнями, мигала, наполняла мои детские глаза чувством волшебства. Мы со стариками пили чай и о чем-то говорили под мерцание телевизора. Сейчас, вспоминая прошлое, я понимаю, что именно общение с бабушкой и дедом во многом спасло мой рассудок, вселило в меня хоть какую-то человечность среди той гнилой атмосферы. Мои старики были из поколения, рожденного в 30-х годах. Те люди отрицали убогий и обидный юмор, с неприятием относились к пустопорожней болтовне и губительной философичности. Они буднично и трезво смотрели на вещи, ставя во главу угла честный труд, порядок в доме, чистоту санитарную и ясность ума вкупе с ясностью жизненного пути. Мои старики и их ровесники не мучались поисками смысла, потому что жили осмысленно безо всяких подобных поисков. Эти люди не знали чувства пустоты и тщетности, всегда имея чем заполнить время. Они были тверды и устойчивы и практически все писали каллиграфическим почерком - этим записям место в Лувре. Тогда я находился под пагубным влиянием (и не только в школе), поэтому полностью воспринять здоровые ценности не смог. Но та небольшая доля, которую я впитал от своих стариков, выступила спасением. Эта мудрость не позволила пропасть, заставляла держаться и проросла сквозь асфальт, как ствол жизнелюбивой березы.
После вечерних новостей начался фильм «Неподсуден». Несмотря на свой юный возраст, я очень любил подобные фильмы - «Весна на заречной улице», «Председатель», «Дело было в Пенькове», «Девушка без адреса», «Екатерина Воронина», «Бессонная ночь» … Подобный «контент» успокаивал и позволял хотя бы косвенно познакомиться с другой жизнью. Жизнью, где царили здравомыслие, трудолюбие, альтруизм, братские отношения между людьми. Герои этих старых советских фильмов вели себя сдержанно, но обладали яркими эмоциями, что передавало с экрана жизненную полноценность и цельность. Чтобы полностью воспринять атмосферу фильма, я попросил выключить гирлянду, и в комнате осталось только черно-белое сияние телевизора. Тогда я еще не был искушен в музыке, поэтому и без того красивые мелодии Леонида Афанасьева казались потрясающими. В определенный момент дед сел на пол и, положив по своему обыкновению пепельницу на диван, закурил самокрутку из самовыращенной махорки. Когда герой Стриженова, управлявший «сельским» самолетом, вспомнил свое «реактивное» прошлое и надавил на рычаг, лицо деда скорчилось в эмоциональной гримасе. Тогда я еще эти чувства разделить не мог и не знал, что позже, во взрослой жизни окажусь в таком же положении, как летчик Егоров.
После фильма мы смотрели что-то еще, но такого упоения уже не возникло. Когда я приезжал в деревню, старики не жалели ни дров, ни угля. Однажды в трубах даже закипела вода. Поэтому я попросился выйти на ночную улицу, чтобы немного подышать. Двор и все пространство заливала луна. Белое поле за деревней было видно почти, как днем. Деревья отбрасывали длинные тени. Я медленно бродил по двору и хрустел снегом, который радужно переливался, как под светом фонаря. Вдруг я увидел, как Агафон шустро взобрался на крыльцо - кота надо было запустить домой. Да и самому было пора.
Потом я лег на свою кровать в маленькой комнате. Из небольшого окошка лился насыщенный свет луны, разбавлявший темноту. Тогда я засыпал легко, поэтому зимний день вскоре закончился.

Бабушка с дедом давно смотрят с могильных портретов. Агафон пропал без вести. Но пока я помню тот зимний день, мы вместе, и ненависть имеет свой противовес.
   
   
 
   


Рецензии