Я вернусь!
Я вернулся… Я вернулся. Я вернулся! Трава рослая ласковая зелёным меня обхватила. Ромашки-кокетки белым глаза уставшие прикрыли. Луг тот самый! И хотя от школы и камня не осталось, луг тот самый. Не может быть этого, но корабли дивные всё так же надо мной по неба сини бездонной плывут. Целая флотилия! Низко. Медленно. С парусами и флагами разноцветными, едва волнующимися на майском ветерке весёлом. Так было тогда, целую вечность назад. Так же в траве густой мальчик шестилетний лежал. Вихры бело-сметанные, как утыканный семечками подсолнух, лицо конопатое. В небо с восторгом глядел. Только рядом краснокирпичная школа стояла. Один этаж, один класс, учительская, кухня-столовая.
Вернулся! Но тогда, вечность назад, флотилия невообразимая надо мной не зависала, ни один корабль на луг не опускался. И лучиком солнечным мне глаза никто не слепил - ромашковые лепестки прозрачные яркости не гасят.
По трапу мальчик на луг сошёл. Вихры бело-сметанные, подсолнух конопатый. Зеркальце серебряное круглое с чёрным ободком в ладошке.
- Эй, ты чего?! Не балуй!
Ни слова не говорит, зеркальце мне протягивает. В ладошку беру, заглядываю…
Справа за партой сестра сидит, в третьем классе. Слева – я, в первом. Некому дома со мной быть, в школу шестилетним отдали. Впереди меня Валька Волкова, рыжекосая первоклашка. Как же за такую рыжесть не дёрнуть! Сестра тотчас «Родной речью» тяжёлой по голове моей сметанной – бах! А учитель ох как строг! Он отец наш. Дочь – в угол. Сына – к доске. Да выучил я, выучил!
- Однажды в студёную зимнюю пору я из лесу вышел. Был сильный молос…
- Молокосос, - камчадал вечный с последней парты третьеклассник Колька Шевченко выкрикивает, мою картавость передразнивает. И оба класса, первый и третий, взрываются. Хохот, визг. До скрипа стиснув зубы, в коридор, на улицу, на пришкольный луг выбегаю. В зеленя шёлковые падаю. Ни слезинки. И тут надо мной, низко, по васильковому небу – флотилия кораблей чудных. Паруса и флаги разноцветные, чуть волнующиеся на майском ветерке весёлом. Плывут медленно. Тоже постепенно, злость и обиду во мне восторг вытесняет. Знаю я, знаю: мгновения эти – на всю жизнь.
Луг зовущий с одной стороны двора школьного, толока голая – с другой. На переменках, после уроков там и толклись: возня, борьба, догонялки, футбол. Ворота – портфели вместо штанг. Первый класс против третьего, второй против четвёртого. А потом, кто победил, за первое – третье места играли. Сестра в команде своей нападающая, в первом классе – я. Она направо и налево костыляла, своим и чужим. В паре с Колькой Шевченко.
Вот мы с ним за мяч сцепились. Я финт делаю, он меня толкает, мяч отбирает. Не поддаюсь, за рубашку насмешника, врага хватаю. Колька вырывается, и рубашка его клетчатая по швам трещит, клок боковины повисает. Шевченко замер, торчащие на торсе оголённом рёбра пощупал и говорит, совсем не обычным хулиганским голосом, а шёпотом:
- Маты менэ прибье…
Из ворот свой портфель-штангу вырывает и к хутору нашему ноги волочит.
- Чего это он? А кто играть будет?! – кричу. Все в землю вросли, в след Кольки смотрят.
- Одна у него рубашка, в школу ходить. Мать зашьёт, но рубашка уже не новая будет, - сестра рассуждает.
И вот тут слёзы, у меня, в два ручья. Сестра подбегает:
- Он тебя ударил? Больно? Где, скажи!
Не могу сквозь рёв поначалу ничего произнести. Потом из себя солёные, спотыкающиеся слова выдавливаю:
- Чт-то я над-делал!
Кольку, хулигана, язву, насмешника, забияку, драчуна, врага – жалко. Неимоверно! И особенно – его мать, которая, конечно, сына прибьёт. А папки у Шевченко нет, с войны не вернулся. Безутешен я, безутешен…
Сухая – так речушка степная называется. Вдоль берега её всё наше: школа, хутор, бригада колхозная, жизнь. Кормилица и поилица. Из неё поля бригадные и огороды хуторские поливают. Из неё прибавка к столу бедному – рыба. Отец часто сестру и меня на рыбалку берёт. Они с папой пойманных окуней, краснопёрок, карасей, линьков, ершей, чебаков, таранух, ласкириков и ещё много всяких в большое ведро алюминиевое бросают, а я, по-нашему, по-пацанячьи, на веточку-кукан ивовую нанизываю. У себя в конце огорода удили с кладки деревянной, над водой нависающей. Отец только леску и крючки покупал, удилища сам из ореховых прутиков делал – не ломаются, гибкие, уловистые. Домой с уловом придём – мать не нарадуется, папу поцелует, нас по головкам погладит. Слышу, слышу запахи чарующие ушицы той, жарёхи! И ничего более вкусного рыбного с пор тех не едал. А ещё в Сухой раков несметно водилось. Отец из лозняка сплетённые раколовки ставил, а мы, пацаны, руками из нор доставали, пальцы вечно клешнями изрезанные. Во дворе папа колодец чистил, со дна илистого рака огромного замшелого достал. Весь хутор к нам приходил, дивился, пятернёй растопыренной клешни мерили. Однажды отец велосипед катит, к рулю голова, к раме туловище щуки страшной привязаны, а хвост с багажника свисает, по земле волочится. В рыбине той при разделке щуку поменьше нашли, а в ней – щурёнок, а в том – пескарь. Сооружал папа из камыша коты, и как-то в их лабиринтах ведро вьюнов набрал. Мать ругаться стала:
- Не буду я этих змей чистить и есть!
Отец тоже рассердился, вьюнов из ведра ей под ноги вывернул. Чёрные длинные рыбы, извиваясь, по всему двору расползлись. Мама, ноги высоко поднимая, как девчонка вереща, в хату забежала. Мы же с сестрой хохотали, как дикари плясали, вьюнов обратно в рыбацкое ведро собирали. Отец его на кладку нашу отнёс и вьюнов в речку высыпал.
Красота несказанная реки хуторской мне однажды открылась, когда сестра к Таньке Голобородько, однокласснице своей, взяла. Быстро они уроки домашние выучили, на речку побежали. Я – за ними. На дамбу выбегаю, и, очарованный, застываю.
Мелодия умиротворённая, сладкая накрывает. Плеск веток ивовых, к воде склонившихся, камыша перешёптывание, трели оркестров лягушачьих, куликов бахвальство, соловьёв с иволгами дуэты, небыстрого течения гаммы и вздохи – всё это в симфонию слилось, первозданности, исконности. Она мне, и только мне, горизонты неведанные, счастье невиданное и ещё что-то упоённое, словами высказать невозможное сулила, обещала, предсказывала.
И симфония красок. От насыщенности палитры речной жмурюсь. Тут же глаза вовсю открываю. Серебро прибрежных тополей белолистных. Зелень нежная ив плакучих, тёмная – камыша молодого, ряски, слоистая – тростника и рогоза. Мазки жёлтые и белые кувшинок, лилий водяных. Рябь изумрудная волны речной. А по обоим берегам цветов кипение майское: ромашки белые и жёлтые наперегонки, колокольчики синие, васильки голубые, куриная слепота фиолетовая, кустов калины белой, сирени всех оттенков мозаика и ещё цветущих трав степных раздолье радужное. Всё это в гармонии полной со звуками реки, обитателей её.
- Оглох что ли?! – возвращает меня из нирваны голос сестры. – Кувшинок нам нарви!
К воде с дамбы скатываюсь, сандалики сбрасываю, штанишки до колен закатываю. Только возле берега кувшинки мелкие и не все раскрылись. Рубашку скидываю, на берег бросаю, к дальним плыву. С охапкой крупных, белых и жёлтых, стою перед сестрой и Танькой счастливый. Дальше по берегу с веночками из кувшинок на головах бредём. До нашей кладки доходим. И тут сестра спохватывается:
- У тебя же всё мокрое! Родители увидят, скажут: купался, кто разрешил, ведь весна ещё… Попадёт и тебе, и мне!
Танька развернулась, домой от греха подальше побежала. А сестра тут же план придумала. По кукурузе нашей через огород к хате никем не замеченные пробрались. По лестнице, к дверце горища приставленной, залез на него. Там, в темноте, штаны и трусы мокрые снял, на землю сестре сбросил. Её задача – тайком в кадку для стирки их положить, мне принести из шифоньера сухие. Пока сестра операцию проводила, я, впервые на чердаке оказавшись, обследовать его решил. Глаза быстро стали предметы различать. Да и под стрихой крыши камышовой щелей достаточно, фонарики солнечные пропускают. Богатство таинственное! Какой-то ящик с ручкой, на нём труба расширяющаяся. Зыбка перевёрнутая. «Грамматика», «Арифметика» - учебники, наверное, на обложках года проставлены: 1912, 1914. Журналы и книги, вроде русские, но с некоторыми буквами незнакомыми. Макитры щербатые большие. Жёрнов каменный. Крупорушка ржавая. Калоши под ногами рваные. Стекло битое. С паутиной на ушах, от пыли задыхаясь, в угол дальний самый пробираюсь. Здесь пучок света солнечного из дыры в стрихе картину какую-то на ящике перевёрнутом деревянном выхватывает. Рама у неё тоже деревянная, чёрная. А за стеклом – дядечка в одежде белой, с волосами до плеч, круг золотой над головой, три пальца вместе на меня нацелил, смотрит жалостливо глазами печальными. И я не могу от него глаз оторвать.
- Ну, где ты там?! – слышу шёпот сестры громкий заговорщицкий.
Незадача! В то время как сестричка дело проворачивала, отец лестницу в сарай унёс. Но выход найден: штаники, трусы сухие она лямкой большого чёрного отцовского зонта пристегнула и стала мне зонт в открытую дверцу горища забрасывать. Не сразу, но попала. Я переоделся и хотел было уже ей зонт на землю бросать, тут сестра и говорит:
- А сам как? Раскрывай зонт, прыгай, на парашюте!
Лего сказать «раскрывай» … Так туго!.. Двумя руками всё-таки получилось. Слушайте! Какой восторг – я лечу! Ветерок-помощник майский весенний шустрый худенькое мальчишечье тельце подхватывает, на зонте над двором несёт и плавно на крышку колодца опускает. С тех пор стал я во снах летать. «Растёшь!» - мама объяснила, краешком платка-матрёшки глаза вытирая.
Река нас, детвору вечно голодную, с весны подкармливала. Сладки соцветия акации-кашки, мучнисты плоды калачика-травы, корни рогоза, стебли кувшинки, терпки чеснок дикий, щавель конский. Веточку ножичком перочинным остругаешь, в муравейник воткнёшь – потом, кисленькую, обсасываешь. Нередко Колька Шевченко кепку яиц воробьиных, в гнёздах под стрихой хаты надранных, на берег приносил, из камней очаг сооружал, в банке консервной пустой яичницу на всю компанию жарил. Вот тут, в этих перекусах на речке, меня первое в жизни потрясение и поджидало.
Черепаха, крупная, древняя, панцирь свой старый, налётом грязно-зелёным покрытый, в травке у самой воды на солнышке грела. Колька её подхватил, на дамбу к нам вытащил.
- Ну, хто суп черепаший йив?
С изумление мы на Шевченко, с черепахой в руках, глядели.
- Зараз сварым. Ведро я принэсу, а вы крышку покы снимить.
Никто с места не сдвинулся, молчим недоумённо.
- Эх, вы! – Колька черепаху, которая ещё там, у берега, голову втянула, на землю опускает. Из очага для жарки воробьиной яичницы камень берёт и начинает со всей силы по панцирю бить. – Понятно?
Шевченко поочерёдно камень всем пацанам давал. И они били. Вот камень мне протянули. На шаг отступаю. Головой мотаю.
- А ты чёго ж? – злобно Колька шипит, камень у того пацана выхватывает и мне в руку пихает.
- Не буду! – упрямлюсь. Ведь каждый удар камня по черепахе несчастной в моих висках больно стучит.
- А суп черепаший йисты будэшь?! – орёт. И со всей дури камень в черепаху швыряет. Панцирь трескается, из щели большой белый пузырь выдувается.
Первый раз в жизни меня рвало. Жестоко, смертельно, наизнанку. Пацаны испугались, разбежались. Вдруг черепаха голову высунула, на меня с таким укором посмотрела… Рвота мгновенно прекратилась. Я с трудом поднял бедняжку, которая снова голову спрятала, к воде отнёс и в речку бросил. Верю, верю, верю, что она тогда выжила! Выжила?
Сухая. Почему Сухая? Потому что в особо знойные лета на длинных отрезках река пересыхала, лишь кое-где люзерты небольшие оставляя. По руслу, как по пустыне, коржами большими серыми расслоившегося дна выстланной, идёшь. Корку такую прямоугольную оторвёшь, а под ней муляка, палку в ил воткнёшь, вытащишь, к дырке образовавшейся спичку зажжённую поднесёшь, и столб пламени голубого поднимается. Никто на хуторе понятия о плитах газовых тогда не имел, а ведь мы на месторождении газовом жили.
Ох и с характером речка наша! Не только засухой за грехи хуторян наказывала, но и другой крайностью, противоположной - паводками, разливами и наводнениями. Поля колхозные, огороды людские губила, порой и жизни забирала.
В тот день, начало месяца, мы в школу, как обычно, продукты несли. Кто луковицу, кто пару картошин, кто крупы кулёчек, кто банку закатки какой-нибудь. Заведено так было – к харчам государственным школьным негустым добавка. Хорошо, если в семье один ученик. А когда несколько? От себя отрывали, у соседей занимали, но школьникам своим в этот день что-нибудь пихали. Бабе Зине, кухарке и уборщице, отдавали. Бывало, кто-то лишь чеснока головку принесёт, и того мальчика или девочку баба Зина погладит и скажет:
- Оцэ добрэ! Батьки с мамкой спасибочки пэрэдай.
Как же вкусно из всего этого с мира по нитке баба Зина готовила! Лишним в кухне-столовой на стене плакат был: «Когда я ем, я глух и нем!» За обе щёки обеды мы уплетали – не до болтовни.
У нас последний урок шёл. Баба Зина, как обычно, с коромыслом и вёдрами через школьный двор на речку за водой для мытья полов направилась. На дамбу вышла, охнула – Сухая уже с краем насыпи сровнялась. И вдруг у женщины, толстой, грузной, земля из-под ног уходить стала. Как в Сталинграде в сорок третьем площадка лестничная дома, снарядами изрешечённого, когда она, снайпер, наконец-то офицера немецкого на мушку поймала. Выстрелить и увидеть, как фриц убитый падает, успела. А потом вместе с лестничным пролётом рухнула. Госпиталя, госпиталя, и снова в строй. Сейчас под бабой Зиной в дамбе проран вымылся, и вода в школьный двор устремилась. Вёдра и коромысла – в сторону, садится в промоину, своим задом широким, телом необхватным прореху в дамбе закрывает и голосом-сиреной баба Зина наша, добрейшая, обожаемая, тревогу голосит:
- Караул! Дитэй, дитэй ратуйте!
На лугу скотники с бригадной фермы коровам литовками траву косили, в две подводы, лошадёнками хилыми запряженные, вилам складывали, с ними они к прорану, бабой Зиной заткнутому, и побежали. Отец и учительница вторых-четвёртых классов Лидия Александровна из школы на крыльцо выскочили. Папа обстановку оценил мгновенно, скомандовал:
- Детей – по подводам, я одной правлю, ты, Лида, другой.
- Я не умею… - училка пролепетала. А отец уже все четыре класса из школы на луг выводил.
Как здорово в подводе на свежескошенной траве ароматной сидеть! Мы забыли про опасность тут же, толкаться, смеяться начали. Отец вожжи в руки взял, повернувшись к Лидии Александровне, на соседнюю гарбу взгромоздившуюся, кивнул торопливо:
- Ну?!
- Да не знаю я как, не умею…
Колька Шевченко живо перепрыгнул в ту подводу, вожжи схватил:
- Ось дайтэ я! – и на отца вопросительно смотрит.
Папа на лошадку свою губами понукающе причмокнул, по крупу вожжами хлестанул:
- Но!
Лошади, травы свежей нащипавшись и воду наступающую ноздрями учуяв, рванули с места. Колькина гарба поначалу отставала. Потом подводы выровнялись. Мы в степь неслись, от реки подальше. Годы спустя и на мотоцикле я лётал, и на машине, но никогда больше упоения такого восторженного от езды быстрой не испытывал. Хотя, тогда, на подводах, одной лошадёнкой заморенной запряженных, скорость-то и не ахти какая была. Куда мы, счастливые, мчались, гикая и смеясь, вдыхая ароматы весенние степные пьянобродящие, подставляя лица просветлённые ветру вечно юному, по щекам шлёпающему? В далёко прекрасное, в открытия эпохальные, в страны экзотические, в земли неизведанные, в жизнь беспредельную. У Вальки Волковой, с которой мы за руки держались и во всё горло орали, космически светились не только глаза её озёрноголубые, но и, казалось, косы солнечно-рыжие.
А скотники те с вилами и бабу Зину вытащили, и проран землей забросали, утрамбовали, ликвидировали. Вода дальше крыльца школьного не пошла.
Зимой морозной Сухая льдом прозрачным манила. До дна промерзала, и видны были застывшие водоросли да рыбки, в ямы и норы спрятаться до морозов не успевшие. Камыша метёлки заснеженные приветливо на ветру махали. Отец нам сани деревянные смастерил, из дерева же – коньки-снегурки: проволока толстая, заточенная, вместо полозьев, верёвка бельевая в прорезях к ногам привязывать. Сестра сзади, я спереди в санях, и покатили с дамбы на речку! Переворачиваемся. Там по льду в санках друг друга таскаем. Устанем – коньки привязали, скользим, падаем, в снегу на льду валяемся, хохочем. В определённом, накатанном, месте вся детвора хуторская собиралась. То-то веселья и забав! Иногда родители наши молодые присоединялись, наравне с нами дурачились, и счастливы несказанно были те ребята, чьи мама с папой приходили.
У Вити Мусиенко, одноклассника моего, родителей не было, бабушка растила. И он редко на наше место кататься приходил. Они с Никитичной на противоположном от школы краю хутора жили, когда был лёд, Витя по речке на занятия ходил и домой возвращался, на портфеле по льду скользил и с дамбы скатывался. Вот так однажды до зарослей камышовых докатился. Ледешок там тонкий, яма под ним глубокая… Портфель, чтобы не намочить, Витя к дамбе отбросил, барахтался, камышом и льдом руки изрезал. Никого в тот момент на обоих берегах не было, Витя кричал – никто не слышал. Испуг, потеря сил, и…
Вся школа на похороны пришла. Это было моё второе потрясение, и я всё до подробностей мельчайших помню. В гробике Витя, лицо синее, сам маленький. На отце лица нет. Лидия Александровна навзрыд плачет. Девчонки наши тоже ревут. Бабушка Витина окаменела. И, впервые для меня, запах ладана и свечей ударный, в тесной комнате хатёнки висяший - ноги подкашиваются, в голове мутнеет. Мне на плечо без чувств Валька Волкова склоняется, отец на руки её берёт, на улицу на воздух свежий выносит. И голосит баба Зина:
- Их-то за шо, дитэй, ангелочков бизгришных?!
На табуретке перед изголовьем гробика картина, однажды мною уже виденная: дядечка с волосами до плеч, в одежде белой, над головой кольцо золотое. Теперь его три пальца, вместе сложенные, на утопленника нацелены, а в глазах то же, что и у меня: боль, страдание. В далёко прекрасном Вити не будет… А будет ли само прекрасное далёко? Прекрасное?
Зима в тот год лютовала. Под хутором в кибитках табор цыганский с лета стоял, так снегом его ночью засыпало, к утру все и замёрзли, бездыханных нашли. Хату нашу по крышу замело. Отец дверь еле отодвинул, а дальше, благо лопата в сенцах стояла, туннель до калитки прокапывал, чтобы на улицу выйти было можно.
Простудились, слегли мои мама, папа, сестрёнка. Я один держался. Мне и пришлось за молоком на край хутора ездить, уже умел на велосипеде отцовском, под рамой. Бидон эмалированный на руль повешу, и вперёд по гравийке накатанной. Корову держали Волковы, у них молоко брали, я его в кастрюле на русской печи кипятил и своих болящих отпаивал.
- Валя! – у калитки кричал. Выходила её мать, тётя Лена, бидон у меня забирала, через время полный молока приносила, а я ей денежку отдавал.
Однажды бидон, как обычно, мать забрала, а с молоком Валька вынесла. В драповом пальтишке латаном, в шапке кошачьей, из-под неё два ручейка косичек по-летнему солнечнорыжих, носик и щёчки яблочнокрасные. Впервые я увидел на личике её улыбку голубоглазую до ушей. И разошлись на небе тучи снежные, солнце ярко подмигнуло, весну скорую пообещало. С той зимы только я к Волковым за молоком и ездил.
Мальчик, вихры бело-сметанные, подсолнух конопатый, меня за плечо тормошит и голосом, не понятно откуда знакомым, с улыбкой понимающей зовёт:
- Пора! Идём!
Зеленя рослые нехотя отпускают меня. По трапу на корабль, над нами висящий, поднимаемся. Паруса и флаги разноцветные на ветерке усилившемся беспокойно бьются. На других кораблях флотилии, в караван выстроившейся, мальчики и девочки головами кивают приветливо. Лица их впервые вижу, а знакомыми мне кажутся. Спутник мой взмахивает рукой, и флотилия по небу плыть начинает.
- Смотри! Провожать тебя пришли, - говорит.
Над бортом склонился, вижу: школа наша краснокирпичная, во дворе, на пришкольном лугу, толоке - они, они, они! Папа и мама молодые, сестричка-третьеклашка, Лидия Александровна, баба Зина, скотники-косари, Танька Голобородько, Колька Шевченко, тётя Лена, Никитична, Витя Мусиенко… Руками машут, улыбаются, «Счастливо!» кричат. А за ними – Сухая, волны весенние озорные через степь несёт. Вдоль речки хутор тянется - крыши камышовые, стены белёные. Но ведь его как неперспективный снесли давно, под поле распахали! И школу по кирпичику на ферму бригадную разобрали. Однако вот они, подо мной: и школа, и хутор родные! Из толпы хуторян девочка рыжекосая голубоглазая выбегает, в платье пышном белом, платочком белым машет, за нами удаляющимися по лугу бежит.
- Валя! – несказанно радуюсь. И одновременно ком горький к горлу подкатывает, потому что знаю: ну, нельзя, нельзя её с собой взять… Улыбка на лице, слёзы в глазах, ладони рупором складываю, кричу вниз:
- Родные мои, дорогие, любимые, я вернусь!
- Ты сегодня кричал во сне, - мимоходом между ванной и кухней говорит мне в открытую дверь спальни жена.
- С кем не бывает… - потягиваюсь в постели.
- Да, но ты это первый раз, - замечает безразличным тоном, ставя чайник на плиту. – Что снилось?
- Не знаю, не помню. А что кричал?
- Невнятное что-то. Бред. Всё рвался куда-то…
Накидываю рубашку, застёгиваю. Хватаю со стула брюки. Звяк! Из кармана на пол что-то круглое плашмя падает. Наклоняюсь, поднимаю. Зеркальце круглое серебряное с ободком чёрным. Смотрю в него – вихры бело- сметанные, как утыканный семечками подсолнух лицо конопатое, улыбается.
- Что там у тебя звякнуло? – спрашивает моя, не поворачивая от плиты головы.
- Да запонка с рубашки под кровать закатилась.
Гляжу в зеркальце на капитана веснушчатого флотилии чудной, и горячие слова шёпотом губами, солёными струйками из глаз смоченными: «Я вернусь! Я обязательно вернусь!».
(Рисунок мой)
Свидетельство о публикации №226112101339