Здравствуй жизнь, это я Вера Фролова
— Дядя Серёжа, это вы? Глазам своим не верю. Что вы здесь делаете?
— Я не Серёжа, дочка, а вот деньжат на лечение могла бы и подкинуть.
— А чем вы больны, дедушка? — сердобольно спросила она.
— Болею я, душа у меня болит. А лекарство от этого есть только одно, ну ты знаешь.
— Пойдёмте, Вера Ильинична, — бросив презрительный взгляд на бомжа, воскликнул её спутник, увлекая её за руку. — Вы, наверное, ошиблись, нам ещё с акционерами предстоит разобраться.
— У вас есть с собой деньги? — спросила она, высвобождая руку.
— Только крупные купюры.
— Подайте ему, в офисе рассчитаемся.
Вера Ильинична — женщина без длинных ногтей и трендового маникюра, с полнейшим отсутствием макияжа, но с татуировкой на левой руке в виде дракона. Волосы всегда коротко подстрижены, с причёской на боковой пробор. Дорогой чёрно-белый костюмчик подчёркивал строгость её характера, тёмные туфли на коротких каблуках. О такой женщине обычно думают — стерва на работе и бревно в постели. Но ей было абсолютно фиолетово, что о ней думают окружающие. Она руководит небольшой строительной компанией, доставшейся ей в наследство от мужа, который внезапно умер от разрыва аорты во время секса с секретаршей в обеденный перерыв. У секретарши от этого началась истерика, но её быстро уволили через пару дней, щедро заплатив на прощание, по требованию Веры Ильиничны.
В день, когда она встретила бездомного на скамейке, в ней всё перевернулось. Воспоминания липким туманом обволокли её сознание. Придя домой после работы, она сварила суп из курицы с клёцками, нарезала салатик оливье, но есть не стала — пока готовила, пропал аппетит. Тогда она позвонила своему приятелю, студенту Пётрику, проходившему практику у неё на предприятии и с которым она время от времени занималась сексом, взамен оплачивая учёбу в престижном вузе. Но он не отвечал на звонки. Тогда она легла на диван и стала читать «Белые ночи» Достоевского, продолжая с самого интересного места, но тут же заснула с раскрытой книгой на груди. Пётрик завалился к ней в два часа ночи после студенческой пирушки. От него несло алкоголем и дешёвыми женскими духами. Полюбиться в постели в ту ночь у них не получилось: студент был страшно уставший от количества выпитого, а она — чересчур раздражённой. Так и заснули спиной друг к другу, каждый на краю кровати со своими мыслями в затуманенных головах — у неё от стресса, у него от алкоголя.
На следующий день Вера поехала на работу. Прямо с утра, оставив все свои дела, она вышла из офиса и сломя голову помчалась в парк, не теряя надежды увидеть бомжа. Его там не оказалось. На скамейке, где он сидел, лежал цветок бессмертника. Вера нервно схватила цветок и машинально поднесла к носу, вдыхая запах мёда, сухих трав, сена, карамели и безвременно увядшей молодости. Сладостные воспоминания мучительной волной нахлынули на неё, заставив стыдливо покраснеть, словно молодую девушку от неожиданных эмоций. Сердце сладко защемило. Затем, как самую драгоценную вещь, она приложила цветок к груди и прослезилась от переживаний. Тем же вечером, после работы, Вера отказалась от услуг персонального водителя и решила пешком пройтись по бульвару рядом с парком. Вечерний сумрак мягко окутывал город тёплым туманом — словно стоячая вода в пруду: неподвижная, мутная и крайне спокойная. Фонари ещё не зажглись, и лица прохожих в тот день казались ей серыми масками. Она смотрела на них с удивлением, словно внезапно прозрела, поняв, что больше никому не нужна и что просыпаться по утрам с мыслями только о работе — глупо и пошло.
Через пару дней после случившегося к ней на работу позвонил нотариус из соседнего города и сообщил о наследстве, оставленном дальним родственником. Родственником оказался её неродной дядька — сводный брат отца. Звали его Сергей.
Этой осенью мне исполнилось семнадцать. Не шестнадцать и не восемнадцать, а какие-то непонятные семнадцать лет, которые тяжёлыми гусеницами немецкого танка прошлись по моей судьбе.
Семейный дом Самойловых находился недалеко от Иркутска — добрых пятьсот километров от него. Вера, не долго размышляя, согласилась на поездку. Через день она уже была в нотариальной конторе, а оттуда — в деревне на такси. Отчий дом встретил её дождём, изъеденной лишайником черепицей, обветренными семью ветрами ставнями, заросшим травой и сорняками двориком. Вера сняла с себя обувь, держа её в руках за задники, и осторожно, босиком, пошла в сторону деревянного крыльца без перил. Она шла словно по воздуху, по своим старым следам, оставленным ещё тридцать лет назад, когда беззаботным ребёнком бегала здесь, — словно боясь повредить оставленную тут память, вдавить её обратно в землю, в прошлое. Так же осторожно она подошла к двери, скрипнула ржавом ключом торчавшим в замке и шагнула внутрь. Ничего не изменилось в доме с тех пор, как её посадили в автобус и отправили на учёбу в город. Шкаф, стол, разбитые временем стулья. На подоконнике, где она нацарапала иголкой имя «Вова» в самом углу, чтобы никто не заметил, рядом с надписью, отдавая дань времени, блестит серебряная вязь паутины. После всего увиденного она долго сидела в тишине, окидывая усталым взглядом оставшийся после дядьки хлам. Для неё здесь всё живое. Даже запах пыли и сырости, оставшийся после людей, которые тут жили, был до боли родным.
Обои давно выцвели. Часы в прихожей остановились на без двадцати четыре. На кухонном шкафу — чашка с тонкой трещиной, которую она уронила на пол, та самая, откуда когда-то пил дядя Сергей. Она приехала сюда продать дом своих предков, а оказывается, ей придётся расстаться с частичкой себя, которую она оставила здесь. Всё то же треснутое зеркало на стене, рядом с дверью в спальню. Вера подошла вплотную к холодному отражению в стекле, покрытому пылью. Отображение немного опаздывало, потом появлялось и снова исчезало. Она долго и пытливо смотрела на него, пытаясь узнать себя. Ей было там без дня шестнадцать. Тщетно. «Неужели я так изменилась?» — пронеслось в голове. С холодного как лёд зеркала неожиданно микроскопическими камнями посыпалась тяжёлая серая пыль. Тогда она дотронулась до трещины в верхней части зеркала и слегка порезала палец. Кровь тонкой струйкой потекла по стеклу и пальцу, оставляя за собой крысиный хвостик ярко-красного следа. Вера села на табуретку, продолжая смотреть на себя в зеркало, с пальцем во рту пытаясь остановить кровотечение солёной на вкус крови.
Когда-то очень давно она стояла на улице у окна, приподнявшись на цыпочки, и смотрела, как отец спорит с Сергеем. Отца выгнали за пьянство и дебош на корабле, и он переехал жить к родителям. На столе стояла очередная опорожнённая бутылка водки, немного колбасы, консервы. Потные, раскрасневшиеся от принятого на душу алкоголя, они сидели друг напротив друга и о чём-то горячо спорили. Отец пьян в зюзю, багровый как рак, орал и стучал кулаком по столу. Сергей — бледный как полотно, с блаженной улыбкой на губах. В какой-то момент отец встал разъярённый и одним ударом кулака свалил Сергея на пол, сел на него и начал бить кулаком наотмашь по лицу, приговаривая: «Религию решил сменить, сволочь, Иуда». Она вбежала в дом, заорала, схватила табуретку, кинула в зеркало, пытаясь наделать как можно больше шума. Странно, но толстое стекло старинного зеркала выдержало, не разбилось — лишь немного треснуло. Табуретка с грохотом отлетела в сторону и раскололась. Отец и Сергей с изумлением посмотрели на неё. Отец встал с колен — злой и агрессивный, особенно если не вовремя опохмелялся. Отряхивая штаны от пыли и соринок, подошёл к зеркалу; Сергей, сидя на полу, отплёвывался кровью в платок. Отец провёл пальцем по трещинке на зеркале:
— Плохая это примета, когда зеркала бьют, — слизывая капельки крови с пальца.
Людмила Александровна, бабушка Веры, работала главврачом в роддоме. Работа почётная и уважаемая. В доме, где они жили с дедом, была специально отведена одна комната для подарков. Рядом с батареей бутылок советского шампанского ровными штабелями стояли бонбоньерки, чуть дальше — цветы и плитки шоколада. За главврачом роддома часто по ночам заезжала машина скорой помощи: то роды тяжёлые, то большая потеря крови. Везде она успевала. Но та морозная январская ночь навсегда изменила всю её жизнь. Рожала молодая девчонка кавказской национальности. Роды были тяжёлые и опасные из-за возраста. Людмила Александровна не отходила от неё ни минуты. Под утро роженица родила мальчика. Уставшая от трудов, выпавших ей за ночь, главврач пошла к себе в кабинет, чтобы заполнить анкету о родах, и там же, сидя за столом, заснула в кресле, склонив потяжелевшую голову на бумаги. Разбудил её взволнованный голос коллеги, врача акушера-гинеколога:
— Людмила Александровна, а у нас ЧП.
— Что там ещё случилось? — с трудом размыкая глаза.
— Молодая мамочка, что родила этой ночью, сбежала.
— Как сбежала? — плохо соображая после сна.
— Вот так вот: ребёночка оставила и в окно выпрыгнула, сучка.
Младенец оказался розовым крепышом с зеленоватым оттенком глаз. У супругов Людмилы Александровны и Михаила Сергеевича, который работал на скорой помощи, уже подрастал сын, на тот момент ему стукнуло восемь лет. Правда, это обстоятельство супругов абсолютно не смущало, и они приютили у себя новорождённую сироту, заботились о нём как о родном. Тем временем их родной сын подрос и уехал учиться в мореходное училище в Астрахань. Приёмный ребёнок рос не по дням, а по часам и вскоре пошёл в школу. Через четыре года сын окончил мореходку, стал моряком, даже женился на радость родителям. Пройдёт пару лет — жена уйдёт от моряка. По её словам, устала ждать у причала, оставив ему на воспитание маленькую девочку по имени Вера.
Каждое зеркало — это закрытое окно на стыке времени. И не всякому дано его открыть. Оно словно небо, граница между реальным и неизвестным для нас, поэтому за зеркалом часто кажется пусто. Но и это не так. И счастлив или может несчастен тот, кто увидит в нём то, о чём хотелось бы узнать каждому из нас, — залезть в это окошко котом или кошкой и, потеряв реальность над собой, узнать сокровенное.
Вера сидит перед окном на старой табуретке деда. Она смотрит вдаль, где кончается лес и начинаются холмы. На душе спокойно, от одного только вида родной природы на неё находит благодать. Она старается отогнать тяжёлые мысли, убежать от самой себя в эти поля, леса и луга, где пасутся коровы и журчит река. Но память, будь она трижды неладна, упорно возвращает её в детство.
Вчера включили паровое отопление, в классе тепло и скучно, за окном падает снег. Учитель по географии рассказывает о пустыне и зыбучих песках. Последний урок, потом домой, домашнее задание, опять уроки. Скука. А ей нравится одноклассник Вова. Он сидит на первой парте по просьбе родителей, чтобы быть на виду, ближе к учителю, не валять дурака. Украдкой она время от времени смотрит на него. У Вовки серые цепкие глаза, русые волосы на пробор, голос густой, пробивающийся пушок на губах и стройное телосложение гимнаста. Все атрибуты, чтобы влюбиться. На последней парте того же ряда сидит Гена, он Вовкин друг, тоже наблюдает, но только за ней, за Верой. Генка поднимает половину металлической линейки и звонко опускает её по парте, зажав двумя пальцами начало. Географичка вздрагивает всем телом, роняет мел на пол, которым рисовала контуры Чёрного моря на доске. Все смеются. Вовка поворачивается — их взгляды встретились. Она томно переводит глаза в сторону доски, где стоит ошарашенная училка. Потом снова переводит глаза на Володю, который по-прежнему странно смотрит на неё.
После звонка Валентина Павловна, завуч школы, подходит к ней с классным руководителем:
— Вера, ты могла бы остаться после уроков помочь нам со стенгазетой?
— Конечно.
Ребята выходят из класса, с интересом оборачиваясь на них.
Основная тема стенгазеты — возможное отчисление из школы Владимира Смирнова: за драку в классе и поломанный стул под учителем. Голос у завуча неприятный, от простуды. Она долго и нудно сипела о дисциплине, порядочности и доброте. Свою речь закончила лаконично: «Думаю, что его надо уволить из школы». Писать совместную статью в стенгазету — занятие интересное. Никто не сидит за партой, можно выражать свою точку зрения или поспорить хоть с завучем. Обстановка непринуждённая. Вера подошла к окну и увидела на улице перед школой Вовку Смирнова. Он стоял перед сугробом и что-то выводил на снегу маленькой веточкой.
— Клава, а что ты думаешь по этому поводу? — как-то осторожно спрашивает завуч.
— Я? — с недоумением переспрашивает она, а потом, отойдя от окна, спохватившись: — Думаю, надо ему дать второй шанс, может исправиться.
Все между собой переглядываются.
После стенгазеты, выйдя из школы, Вера оказывается во дворе с новоиспечёнными друзьями. Они по-взрослому прощаются, пожимая руку, улыбаясь на прощание, расходятся по домам. Оставшись одна во дворе, проходя мимо сугроба, она замечает своё имя, выцарапанное на подмерзающем снегу.
Вот уже час она сидит перед зеркалом в позе внутриутробного плода. Её глаза опущены вниз, полусогнутые ноги поджаты под себя, руки на груди. А за стеклом зеркала проходит вся её жизнь. Ей снится детство, со вкусом мёда и запахом цветов на пасеке, где она вместе с дедом осматривает ульи. «Смотри, — показывает ей дед, — это матка-королева, — показывая на пчелу немного крупнее остальных, — здесь она хозяйка», — продолжает дед. А потом — горечь с запахом полыни, короткая юность, которую не назвать радужной, скорее сумбурной, всё так запутано получилось.
Первый поцелуй, пощёчина от дядьки, мордобой между дядей Сергеем и Вовкой. На прощание он его предупредил: «Если ещё раз увижу тебя рядом с ней — ноги переломаю». Новое свидание на опушке леса, под тенью векового дуба, несмотря на запрет; клятва в вечной любви и верности; на прощание Вова дарит ей цветок бессмертника. Цветок пропадёт из учебника физики на следующий же день. Она будет искать его везде, но безрезультатно.
Целая вечность прошла перед Верой, оставив за собой ароматы весны, земли, деревьев, цветов и молодости. Впервые за столько лет она так остро почувствовала своё одиночество.
Дядя Сергей, естественно, не был похож на отца. Во всём его теле, манерах, фигуре, хитроватом прищуре зелёных глаз чувствовалась его кавказская порода. Бабушка часто поговаривала о нём: «Да у него муравьи в штанах». И да, жизнь бьёт ключом у него — и всё по голове. Утром дров нарубит, покосившийся забор починит, крыльцо подправит. Бабушке на кухне поможет, уроки со мной. В магазин сбегает, деду водки и сигарет принесёт. Горбоносый, задорный, драчливый. Вера очень любила ходить с ним в магазин. Идёт он такой, слегка вразвалочку, с широкими бёдрами в обтянутых штанах, ни на кого не смотрит, время от времени спросит её о чём-то. А она рада стараться, отвечает ему под восторженные взгляды соседских девчонок. В такие дни она очень гордилась им.
Отец часто любил его воспитывать, ну а он, конечно, её. Между ними в доме сложилась некая иерархия: отец прислушивался к советам деда, отца слушался дядька, ну а я в полном подчинении последнего. Причём ни отец, ни дед никогда мне не делали замечания — отчитывал меня за все мои косяки только дядя Серёжа.
Отец, дед и дядька часто после обеда сидели и часами рассказывали или спорили о чём-нибудь. Иногда Сергей приводил, несмотря на свою молодость, довольно-таки веские аргументы в свою защиту — тогда отец и дед замолкали. В такие моменты он становился чертовски притягательным, и я тайком любовалась им.
Устав от всей этой травли души и мозга болезненными воспоминаниями, она завесила зеркало простынёй и пошла спать в спальню, плюхнувшись в кровать, как в детстве, прямо в одежде. В этот вечер Вера долго вертелась в тёплой кровати, которая быстро нагрелась от возбуждённого тела, тяжело вздыхая, пока не заснула. Спала неспокойно, просыпаясь по несколько раз. Сны, которые она видела, были сбивчивыми и непонятными, но под самое утро она проснулась вся в испарине, поперёк кровати, трясясь от страха всем телом. Ей приснился теперь уже покойный дядька, который в одежде английского принца, преклонив одно колено, надевал ей на палец обручальное кольцо, надтреснутым голосом приговаривая:
— Там под старым дубом, там под старым дубом, ты найдёшь его, там под старым дубом.
Она села на кровать с бьющимся сердцем, проклиная себя и свою безалаберную жизнь, обвиняя во всём себя и только себя.
Выпускной вечер. По потолку и стенам бегают белые блики от цветомузыки, пары кружатся под «Венский вальс» Штрауса. Её бледные кисти с синими прожилками лежат у него на плечах. Сильные мужские руки держат её за талию. Она почти счастлива: Володя весь вечер танцует только с ней, под завистливые взгляды одноклассниц. В самом конце зала, где стоят учителя и завуч, прямо за колонной прячется Генка и внимательно наблюдает за ними.
А потом безумная страсть от поцелуев и прикосновений, нечто похожее на любовь, вспыхнула между ними. Вечером Вера попросила бабушку связать тёплый свитер для Вовы. Старушка только усмехнулась сквозь улыбку, но спрашивать ничего не стала. А зачем лишний раз спрашивать, когда и так всё ясно. Пришло время — и они просто жить не могли друг без друга. Она и Вовка. Вскоре и удобный момент подвернулся: Вовкины родаки уехали в город к родственникам, дядька с отцом на трое суток ушли в лес, около болота, на охоту. Дед полностью оглох, плохо видел, сутками сидел у окна и смотрел на дорогу, словно ждал кого-то. Бабушка хлопотала по хозяйству.
Вера знала, сердцем чувствовала, что сегодня обязательно должно произойти таинство любви, о которой так мечтают в бессонницу молодые люди по ночам. Обдумывая каждый жест, слово, продумывая каждую мелочь, деталь, как это произойдёт. Почти никогда не задумываясь, а что будет потом. Отсюда и первые разочарования: реальность и мечты спросонья не всегда одно и то же.
Она испекла пирогов, два часа прихорашивалась перед зеркалом и с утра пошла к нему домой. Владимир её ждал. Словно голодный тигр на добычу, он накинулся на неё прямо в дверях, покрывая её поцелуями; с каждым разом прикосновения его губ становились всё обжигающе жарче и настойчивее. Затем он взял её на руки, отнёс в спальню. Она ничего не поняла, но зато он был на седьмом небе. На следующий день она снова пришла к нему, и под вечер, перед самым уходом, они попробовали во второй раз. Нечто подобное на оргазм теперь испытала и она, счастливая не менее, чем он, ушла домой.
С некоторого времени в размеренную жизнь деревенской семьи Самойловых ворвалась странная женщина. Выходя утром из дому, стоя у калитки Вера залюбовалась стаей журавлей. Птицы клином вошли в синеву осеннего неба, разгоняя равномерными взмахами своих крыльев осеннюю грусть, — и не заметила, как к ней подошла незнакомая женщина с завязанным на голове платком. Она взяла её за руку чуть выше локтя и, бесцеремонно смотря ей прямо в глаза, спросила:
— Ты кем приходишься Сергею?
— Он мой дядя, — немного придя в себя, пролепетала она.
— Дядя, — брезгливо передразнила женщина.
— Оставь ребёнка в покое, — загремел сзади голос Сергея.
Она отпустила руку, и её строгое лицо, не лишённое красоты, расплылось в масленой улыбке.
Странная женщина оказалась биологической матерью Сергея. Они часами сидели на огромном стволе поваленного дуба на опушке около леса и о чём-то беседовали между собой. После этих бесед дядька заваливался под вечер домой — вид у него был уставший и изнурённый. Никто его ни о чём не спрашивал, но все волновались не меньше его. Особенно бабушка Людмила Александровна. Пару раз они с дедом затевали разговор на эту тему, и Клава краешком уха слышала их глухие голоса из спальни. К счастью, отца не было дома: ему подвернулась небольшая работёнка, и он уехал в город подрабатывать.
— Может, ему помощь какая нужна, дед? — всхлипывая, спрашивала бабушка.
— А чем ты ему поможешь? Это мать его, тут зов предков, голос крови, он сам должен во всём разобраться без нас.
Так длилось целых три дня. На четвёртый день Сергей пришёл пьяный вдрызг. Он немного посидел с нами за столом, мотал головой из стороны в сторону, видно очень хотел сказать что-то доброе, но слова не шли из него.
— Ты бы поел чего, сынок, — сердобольно спросила его мать, моя бабушка.
Он встал из-за стола, махнул рукой и нетвёрдой походкой, покачиваясь, начал подниматься к себе наверх. На полпути остановился и, неуклюже спотыкаясь, слетел с лестницы, подбежал к приёмной матери и, как ребёнок, зарылся головой в неё. Бабушка сделала нам знак рукой, и мы с дедом разошлись по своим комнатам.
На следующее утро Сергей рубил дрова во дворе.
— Кажется, пронесло, — сказала бабушка и перекрестилась.
— Похоже на то, — задумчиво произнёс дед, сидя у окна, жуя чёрствую корку хлеба с салом.
Прекрасно зная взрывной характер приёмного сына, который быстро воспламенялся и так же скоро остывал, он боялся лишь одного: как бы он дров не наломал, — с улыбкой поглядывая, как тот с плеча рубит осиновую чурку, разлетающуюся на щепки во дворе.
С самого детства Сергей не был спокойным ребёнком. Задиристый, с непокорной рыжей копной волос на голове, он имел вес среди своих сверстников. Не боялся заступиться за друга даже перед старшими. Однажды его избили толпой. Он еле сбежал от них. Бабушка с трудом выходила его. Как только он чуть оклемался, весь в зелёнке и йоде, сразу же начал отлавливать своих обидчиков по одиночке и наказывать.
Оторвал её от уныния воспоминаний звонок телефона. Она машинально посмотрела на часы — показывало без десяти одиннадцать.
— Здравствуйте, вас беспокоят из агентства по недвижимости. Нам хотелось бы посмотреть на дом, ну и о цене поговорить, если, конечно, не возражаете?
— Хорошо, сегодня вечером я уезжаю, так что жду вас сегодня, если вы не против.
Через месяц после выпускного у Генки день рождения. Готовились к нему все по-разному: кто пёк пироги, кто торт готовил. Умудрились даже притащить копчёную свиную ляжку. Стол трещал от разной снеди и закусок. Из выпивки — пара бутылок красного вина и трехзвёздочны коньяк.
Под вечер родители ушли к соседям, оттуда — к родственникам на «жигуле», который стал заводиться после ремонта. Сразу после ухода родаков на столе появился неизвестно откуда деревенский самогон, отдававший дымчатой белизной. Веселье понеслось вовсю. Сначала начались пляски — нечто среднее между сибирской кадрилью и танцами папуасов из Занзибара. Благо под половицами, кроме мышей и кротов, никто не жил.
Стол ломился от закусок. Из выпивки — пара бутылок красного и коньяк.
Под вечер родители ушли к соседям, а оттуда — к родственникам на «жигуле», который наконец стал заводиться после ремонта. Сразу после их ухода на столе откуда-то появился деревенский самогон с мутноватым отливом. Веселье закрутилось. Начались пляски — нечто среднее между сибирской кадрилью и танцами папуасов. Благо под половицами, кроме мышей и кротов, никто не живёт.
Когда гости стали расходиться, Вера и Вова поднялись в комнатушку на чердаке — с небольшим окном в крыше и широкой кроватью. Гена с Соней остались внизу провожать гостей. Потом они начали ругаться — вполголоса, но отчётливо. Под конец Соня обозвала его извращенцем и ушла, хлопнув дверью. Вслед ей понеслись ругательства — и тишина.
Через десять минут он постучался в комнатушку. У именинника в одной руке была бутыль самогона — вернее, то, что от неё осталось, — в другой недопитое шампанское. Вера заметила, что оба мужчины были чуть взволнованы, но не придала этому значения. Бутылки быстро опустели: друзья пили самогон, она — шампанское. Потом Гена начал выходить из комнаты вышел и шепнул Вове
— Не тяни кота за все подробности, щас самое время
Вера почувствовала лёгкую тошноту и головокружение. Она легла. Вова сидел рядом, потом наклонился и вполголоса сказал:
— Знаешь, ты давно нравишься Генке. Не желаешь с ним попробовать? Он очень хочет тебя. Хорошо? Я спущусь вниз и подожду тебя там.
Ей стало страшно. Она хотела закричать — и вместо этого обмякла. Боль была не столько физической, сколько моральной: обида за доверчивость, за чувства, за наивность.
А дальше — как в тумане.
Прошло почти четыре года. Вера училась и жила в городе, вдали от дома. Ленивые лучи утреннего солнца, ещё не совсем отошедшие от сна, мягко скользили по домам большого города. Сегодня экзамен по экономике — как-никак, на душе тревожно. Семья, друзья, спокойствие синего неба, тягучий, как мёд, запах черёмухи во дворе — это всегда с тобой, на всю оставшуюся жизнь.
Вера посмотрела в окно. Моросил мелкий, как пыль, дождь — вроде и не видно, а вокруг всё мокрое. С деревянных балок веранды падали крупные капли — в образовавшиеся маленькие лужицы свинцового цвета. Она накинула чей-то старый плащ, висевший в прихожей, и вышла во двор.
Дверь сарая оказалась не заперта. Вера быстро нашла нужную лопату среди брошенных там и сям инструментов с засохшими комками грязи. Дорогу от дома до дуба она знала наизусть, и молочный туман, стелившийся по земле и в кронах, ей не мешал. Всё те же голоса лягушек справа и утренний крик сонной птицы над головой — всё как сто лет назад. А нет, кто-то посадил три дерева вдоль дороги. Особенно её удивили хризантемы, растущие тут и там.
Ничего не меняется в этом мире — а если что и происходит назло всем законам природы, то, наверное, только к лучшему. Вернуться можно в комнату, в город, в дом, но невозможно вернуться в то время, когда всё это было частью тебя. Оно остаётся в памяти, в письмах, в чьих-то словах — целые миры исчезнувшего бытия.
Старый дуб встретил её опавшими листьями, желудями под ногами, корой, сморщенной, как лицо старика, парой зелёных поганок, пробивших ядовитые шляпки из-под пожухлой листвы, и занудным карканьем вороны, спрятавшейся в раскидистых ветках пятисотлетнего великана.
— Здравствуй, старик, — прошептала Вера, прикоснувшись ладонью к коре. — Вот мы и снова свиделись. Кто бы мог подумать.
Цепкий осенний ветер прошёлся по уцелевшим листьям, сорвав с ветки маленький жёлудь. Он больно стукнул её по голове и отлетел в сторону. Ей захотелось выругаться, но она сдержалась.
— Ну и я тебе рада, — сказала она, вскинув голову туда, откуда прилетел жёлудь.
Земля оказалась сырой из-за дождей и легко поддавалась лопатке. Вера копала с исступлением, не останавливаясь, чтобы отдышаться. Наконец лопата стукнула обо что-то твёрдое и звякнула, отдав в руку. Она упала на колени перед дубом и голыми руками стала разгребать землю, боясь повредить находку. В её исцарапанных о камни руках оказалась небольшая металлическая коробочка — та самая, в которой бабушка хранила драгоценности. Кольцо с сапфиром, усыпанное со всех сторон микроскопическими бриллиантами. На самом дне шкатулки лежало пожелтевшее от времени письмо.
«Здравствуй, Вера. Ты была моей единственной верой — во всё, во что я верил. В тот день, когда мы с твоим отцом посадили тебя в автобус, я потерял свою Веру — веру во всё светлое, что у меня было в этой жизни, — и озлобился. После встречи с моей матерью, как ты помнишь, я долгое время исповедовал буддизм. „Отпусти то, что не принадлежит тебе. Отпустив, ты надолго обретёшь счастье и благо“, — проповедовал Будда. Я отпустил тебя, а счастья так и не нашёл, зато окунулся с головой во мрак печали.
Ты, наверное, знаешь, что я жил одно время с твоей подругой Соней. Однажды мы с ней выпили и немного повздорили. Тогда в приступе ревности она рассказала мне всё, что случилось той ночью после дня рождения у Геннадия, твоего одноклассника. Вот и пришло время покаяния. Это я убил их, обоих».
Вера упала на колени, закрыла рот рукой, тихо зарыдала, трясясь плечами. Затем встала, скомкала письмо и бросила его в ямку, где лежал ларец. Резко поднялась и ушла в сторону дома. Через пару минут вернулась, нашла брошенную бумажку и, прерывисто дыша от волнения, продолжила читать.
«Просто подрезал тормозные шланги, и они разбились, врезавшись в дерево на обочине. Я знаю, ты осудишь меня, но прости, я не мог поступить иначе. Во мне живут злость и мизантропия. Я даже родиться нормально не смог, как все люди. Меня бросила родная мать новорождённым. Я благодарен семье, которая меня приютила, но они не стали мне родными — уж слишком мы разные. Даже буддизм не помог. Если ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет в живых. Но я хочу, чтобы ты знала: ты мой ангел, единственный луч света в той мгле, в которой я жил и которая называется жизнь. Не проклинай меня, я тебя очень прошу. Я видел, как ты стояла на их похоронах и по твоим щекам текли слёзы. Ты простила их, я знаю. А я нет. Нет, не родился ещё человек, который смог бы тебя обидеть. Я с того света приду и отомщу ему за тебя. Прости меня, прости, если можешь. И не поминай меня лихом. Я люблю тебя, даже там, на том свете. Бог на колени ставит только сильных людей».
Некоторое время она так и шла — со шкатулкой под мышкой и письмом в руке. На её некогда красивом лице — оно и сейчас не потеряло благородных линий — лежала печаль. Посиневшие губы нервно дрожали. Она остановилась, посмотрела на шкатулку, спотыкаясь о мелкие камни, спустилась к реке. Содержимое бросила в воду, а вслед за драгоценностями — и шкатулку. Письмо продолжала сжимать в руке.
Дома она положила письмо на тарелку и сожгла. Подолгу застывшим взглядом смотрела, как оно горит, и даже после того, как от письма остался лишь серый пепел, всё продолжала смотреть, еле шевеля губами и повторяя:
— Эх, Серёжа, Серёжа, что ж ты наделал.
Затем она отвинтила со стены зеркало, завернула его в простыню, три раза обмотав, и только собиралась выходить, как в дверь постучались.
— Здравствуйте, мы из агентства по недвижимости «Золотой ключик», слышали про нас. Можем предложить вам продажу вашего дома на очень выгодных условиях.
— У вас есть визитка? С вами свяжется мой адвокат. Все деньги от продажи будут переведены в детский дом, адрес вам укажут. Да кстати Вы бы могли выбросить это - протягивая им зеркало.
— Без проблем, конечно выбросим и всю поломанную мебель следом. За нами не станет.
Свидетельство о публикации №226112101346