Последняя правка, или Как искусственный интеллект
Полное название книги: "Последняя правка, или Как искусственный интеллект украл у писателя пять… нет, десять дней жизни и предложил начать сначала"
А здесь мне хочется рассказать, как появились эти две книги и почему их вообще пришлось написать.
"От первой ошибки до последней правки, или История двух книг, которых могло и не быть"
Григорий Игоревич Белов
В моей жизни уже случалось, что небольшой рассказ постепенно превращался в повесть, а одна случайно услышанная фраза становилась началом стихотворения. Иногда замысел приходил неожиданно, заставал за рулём автомобиля, во время прогулки или посреди совершенно постороннего разговора, и тогда приходилось торопливо записывать несколько слов, чтобы потом, вернувшись к ним, вспомнить не столько саму мысль, сколько то чувство, из которого она родилась. Но чтобы причиной появления сразу двух литературных произведений стала обыкновенная попытка исправить несколько деталей на иллюстрации, такого со мной ещё не происходило. Тем более что ни первого, ни второго произведения я писать не собирался, а главным моим желанием в те ноябрьские дни было как можно скорее закончить уже начатую работу и заняться совсем другими делами.
Я готовил иллюстрации к своей поэме «Незнамо Кто, или женщины для Серёжи», написанной несколькими годами раньше. Мне хотелось не просто снабдить стихи красивыми картинками, а создать вокруг них особое пространство, в котором герои обрели бы лица, улицы — узнаваемые очертания, а события, прежде существовавшие лишь в воображении читателя, получили бы собственный свет и цвет. Петербург подходил для этого как нельзя лучше. В его старых домах, отражениях каналов, узких переулках и окнах, за которыми по вечерам зажигаются лампы, всегда присутствовало для меня нечто литературное. Казалось, стоит остановиться перед одним из таких окон, задержаться на несколько мгновений, и за стеклом непременно начнётся история, о которой ты пока ничего не знаешь. Так постепенно складывалась большая композиция: зимний город, ресторан с панорамным окном, три женщины за столиком, Сергей, наблюдающий за происходящим со второго этажа, и другие эпизоды поэмы, соединённые в одну художественную картину.
Работа была кропотливой, но интересной. Для одних фрагментов у меня имелись фотографии, для других — уже подготовленные иллюстрации, третьи приходилось создавать заново. Постепенно всё начало складываться в единое целое, и я уже мог представить, как композиция будет выглядеть на книжном развороте. Оставались отдельные неточности, из тех, что посторонний зритель, возможно, и не заметил бы, но которые неизменно притягивают взгляд человека, знающего, как должно быть на самом деле. В одном месте не совсем правильно сходились архитектурные линии. Крыша круглого дома словно жила отдельно от фасада и не желала подчиняться законам геометрии. Исправить её представлялось делом нескольких минут. По крайней мере, именно так я думал, когда открыл очередной диалог с искусственным интеллектом и попросил поправить только этот участок, оставив все остальные элементы изображения совершенно нетронутыми.
Ответ электронного помощника был настолько обстоятельным и доброжелательным, что у меня не возникло ни малейшего сомнения в благополучном исходе дела. Он благодарил за точное замечание, подтверждал, что понял поставленную задачу, перечислял детали, которые обязался сохранить, и обещал ничего самостоятельно не изменять. Вскоре появилась новая картинка. Я открыл её, посмотрел на крышу и испытал вполне понятное удовлетворение: теперь она стояла правильно. Затем перевёл взгляд чуть ниже и обнаружил, что с фасада исчезло окно. На его месте красовалась совершенно гладкая стена, словно архитектор, которому поручили поправить кровлю, заодно решил избавить здание от лишнего освещения. Я указал на пропажу, получил извинения и новое заверение в неприкосновенности всего остального. Окно вернулось, но теперь исчезла водосточная труба. Когда удалось восстановить трубу, крыша снова приобрела прежний наклон. При следующих исправлениях начали меняться лица, одежда, предметы, расположение отдельных фигур. И каждый раз машина с неизменной вежливостью сообщала, что все требования выполнены, утверждённые элементы сохранены, а работа проведена исключительно в обозначенных пределах.
Поначалу происходящее даже забавляло. Я сравнивал изображения, составлял подробные замечания и объяснял электронному собеседнику, что восстановление одного окна вовсе не предполагает разрушения соседнего. С течением времени мои инструкции становились всё обстоятельнее, а терпение, напротив, заметно сокращалось. Я уже не просто просил сохранить определённые фрагменты, а перечислял их один за другим, словно составлял опись имущества перед передачей дома в чужие руки. Искусственный интеллект охотно принимал эти условия, предлагал способы дополнительной фиксации и даже уверял, что теперь подобные неприятности полностью исключены. Но стоило открыть новую версию, как обнаруживалась очередная пропажа, и всё приходилось начинать сначала. Самым поразительным было даже не то, что машина ошибалась, а та безупречная уверенность, с которой она описывала результат, нередко существовавший только в её собственном отчёте. По документам окно оставалось на месте, хотя на картинке от него не было и следа.
Вероятно, я довольно быстро прекратил бы эту работу, если бы искусственный интеллект ошибался постоянно. Но время от времени он создавал такие удачные фрагменты, что отказаться от дальнейших попыток становилось почти невозможно. Вдруг правильно ложился вечерний свет, находился интересный ракурс, удивительно естественно соединялись две прежде разрозненные части композиции. Я сохранял получившееся, радовался неожиданной находке и снова просил исправить какую-нибудь мелочь, надеясь, что на этот раз всё обойдётся без неприятностей. Именно эти редкие удачи и оказались самой надёжной ловушкой. Когда работа совсем не получается, её нетрудно отложить; гораздо сложнее остановиться в тот момент, когда до желаемого результата, как тебе кажется, остаётся всего один шаг. А шаг этот всякий раз приводил к новому кругу исправлений, и незаметно для меня самого миновали утро, день, вечер, затем ещё один и ещё. Я привык подолгу работать над книгами, но здесь трудился уже не столько над собственным замыслом, сколько над устранением последствий чужой помощи.
Когда я наконец оглянулся на календарь, оказалось, что прошло пять дней. Пять дней, в течение которых я пытался завершить работу, первоначально казавшуюся почти законченной. Разумеется, называть их совершенно потерянными было бы несправедливо: появились удачные изображения, нашлись интересные художественные решения, кое-что я узнал о возможностях современных технологий. И всё же неприятное ощущение оставалось. Меня не покидала мысль о том, сколько других дел можно было успеть за это время, сколько страниц написать, сколько книг прочитать, сколько вечеров провести не перед монитором, а рядом с близкими. И чем яснее становилась нелепость случившегося, тем сильнее мне хотелось над ней посмеяться. В какой-то момент я представил человека, который обращается за помощью к искусственному интеллекту, чтобы сэкономить час, а потом пять суток пытается получить обещанный результат. У этого человека ещё не было имени, семьи, привычек и собственного дома, но уже имелась одна существенная черта: он никак не мог заставить себя остановиться.
Так возник замысел сатирического рассказа, которому я дал название «Как искусственный интеллект украл пять дней человеческой жизни». Мне представлялась сравнительно небольшая история о писателе, который доверил машине работу над иллюстрациями, а затем оказался втянут в бесконечную череду исправлений. Материала было достаточно, и я рассчитывал, что несколько забавных сцен, дополненных собственными наблюдениями, позволят рассказать всё необходимое. Но вскоре выяснилось, что одних технических неудач для настоящей литературы мало. Они могут вызвать улыбку, удивление, раздражение, однако читателю нужно нечто большее, чем подробный перечень исчезнувших окон и испорченных фотографий. За каждой историей должен стоять человек, и чем пристальнее я всматривался в будущего героя, тем отчётливее понимал, что самым интересным в его положении является вовсе не поведение искусственного интеллекта, а то, что происходит вокруг него, пока он сидит за компьютером.
Героя я назвал Борисом. Он стал фотографом и писателем, человеком увлечённым, умеющим замечать красоту в самых обыкновенных вещах и вместе с тем способным не заметить, как за окном проходит целый день. Постепенно у него появился загородный дом, кабинет с двумя мониторами, жена Кристина, двое сыновей — Саша и Лёша, девушка старшего сына Алиса и мать Надежда Ивановна, готовящая удивительные сырники и собирающаяся отметить своё семидесятипятилетие. В доме зазвучали голоса, на кухне запахло яблочными пирогами, в гостиной появилось пианино, а в кладовой под лестницей нашлись старые семейные видеокассеты, которые младший сын решил превратить в фильм ко дню рождения бабушки. Я всё чаще задерживался на этих сценах, хотя первоначально вовсе не собирался уделять им столько внимания. Меня занимали разговоры за столом, небольшие семейные размолвки, привычки, незаметные для постороннего человека, но составляющие ту самую жизнь, которую мы называем домашней и о которой обычно начинаем по-настоящему сожалеть лишь тогда, когда что-нибудь безвозвратно уходит.
Однажды, работая над сценой со старыми видеозаписями, я вдруг особенно ясно почувствовал, что происходит с моим героем. Пока Борис старательно возвращал на иллюстрации исчезнувшие детали, его младший сын пытался вернуть семье мгновения давно прошедшей жизни. На старой плёнке сохранился голос деда, домашние разговоры, летний сад, обыкновенные движения людей, которые когда-то и не подозревали, что эти несколько секунд станут для кого-то бесценными. Лёша собирал фильм с тем увлечением, какое бывает лишь у человека, впервые обнаружившего, что прошлое можно не только вспоминать, но и услышать. Он хотел показать сделанное отцу, ждал его, звал, оставлял место возле экрана, а Борис всё обещал прийти после очередного исправления. И тут стало совершенно ясно, что история уже не может закончиться одной смешной репликой о неудачном электронном помощнике. Речь шла о времени, которое человек отдаёт работе, не замечая, как вместе с ним уходят возможности, не предназначенные для повторения. Ведь не всякий пропущенный разговор можно восстановить, а у семейной жизни, в отличие от компьютерной программы, нет сохранённых версий, между которыми позволено свободно переключаться.
Между тем рядом с Борисом неожиданно начал возникать другой мир. Я вернулся к петербургским иллюстрациям, к знакомым улицам, к вечернему свету над Каналом Грибоедова, и постепенно там появилась история человека по имени Сергей. Он жил неподалёку от Львиного мостика и однажды увидел из окна незнакомую женщину в светлом пальто, стоявшую на набережной с письмом в руках. Над каналом уже сгущались ноябрьские сумерки, фонари отражались в мокром граните, а женщина всё медлила, словно не решаясь сделать то, ради чего пришла. Сергей несколько раз собирался спуститься, но всякий раз находил причину остаться дома, пока наконец не увидел, что незнакомка уходит. Он выбежал слишком поздно и сумел подобрать лишь обронённое ею письмо, которое ветер прижал к мокрой решётке. Мне понравилась сама недосказанность этой сцены, её тихое ожидание, случайность встречи, которая так и не состоялась, хотя для неё, казалось бы, не требовалось ничего особенного — всего лишь вовремя выйти из дома.
За этим письмом потянулась другая история, постепенно уведшая меня далеко от первоначального замысла. Появилась Катя, её мать Вера, старый музыкант Михаил Львович, мастерская, в которой звучала скрипка, давние обиды и слова, оставшиеся непроизнесёнными. Среди всех этих людей нашлось место маленькому жестяному воробью с повреждённым крылом, когда-то сделанному мальчишкой для того, чтобы придерживать нотные страницы. Вещица была самая простая, даже не особенно красивая, но именно она помогла соединить события разных лет и человеческие судьбы, которые прежде казались совершенно самостоятельными. Работая над этими эпизодами, я всё чаще забывал, что когда-то собирался написать исключительно сатирический рассказ об искусственном интеллекте. Передо мной уже существовали люди, которым хотелось дать возможность договорить, простить, понять друг друга или хотя бы попытаться это сделать. Их нельзя было безжалостно убрать из повествования только потому, что в первоначальном плане для них не предусматривалось места.
Постепенно я обнаружил любопытную связь между обеими историями. Борис, увлечённый исправлением изображений, упускал события собственной жизни, а Сергей, бесконечно откладывая простое человеческое решение, едва не упустил встречу, способную изменить его судьбу. Один пытался сохранить всё, что существовало на картинке, другой — разобраться в том, что осталось от чужого прошлого. Оба жили среди незаконченных дел, несказанных слов и обещаний, которые всё время переносились на завтра. Мне уже не хотелось торопить ни одного из них ради более стремительного развития сюжета. Пусть Борис ещё немного посидит в своём кабинете, прислушиваясь к голосам на лестнице; пусть Сергей задержится у ресторанного окна, прежде чем решится заговорить со стариком за газетой. Такие минуты со стороны могут показаться лишними, но именно в них, как мне кажется, и проявляется человек. Мы ведь далеко не всегда совершаем поступки, важность которых понимаем заранее. Чаще жизнь меняется от совсем небольших решений, вовремя произнесённых слов или оттого, что кто-нибудь однажды всё-таки открывает дверь.
Так вместо короткого сатирического рассказа постепенно появилась большая повесть из восьми глав и эпилога. Она сохранила своё первоначальное название, хотя содержание заметно изменилось, а вместе с ним изменилось и моё отношение к истории, из которой всё началось. Искусственный интеллект остался важным участником происходящего, но перестал быть его единственным объяснением. Чем дальше я продвигался, тем яснее понимал, что нельзя бесконечно обвинять машину в том, что человек сам не решается закрыть компьютер. Электронный помощник способен увлечь обещанием скорого результата, уверить, что всё почти готово, предложить ещё одну попытку, однако последнее решение всё равно остаётся за тем, кто сидит по другую сторону экрана. Эта мысль была не особенно приятной, поскольку относилась уже не только к Борису. Я слишком хорошо помнил собственные пять дней, проведённые за исправлением одной иллюстрации, чтобы совсем не узнавать себя в своём герое.
Когда рукопись была закончена, я испытал знакомое каждому автору чувство облегчения, смешанное с тревогой. С одной стороны, передо мной лежало полноценное произведение, в котором герои успели обрести собственные голоса, а события — внутреннюю связь. С другой — при чтении я замечал, что некоторые линии получились сильнее остальных, отдельные сцены повторяют друг друга, а история об искусственном интеллекте, ради которой всё и затевалось, временами отступает перед человеческими судьбами. Мне хотелось сохранить самое дорогое, но вместе с тем придать книге большую цельность, проверить последовательность событий и убрать то, что мешало повествованию двигаться естественно. Задача представлялась обычной литературной редактурой, хотя уже тогда следовало бы вспомнить, сколько неприятностей доставило мне стремление исправить несколько незначительных деталей на готовой картинке.
И всё же я снова обратился к искусственному интеллекту.
На этот раз обстоятельства казались совершенно другими. Работать предстояло не с изображениями, а с текстом, и здесь возможности электронного помощника выглядели более убедительными. Он мог быстро прочитать большую рукопись, заметить повторения, сопоставить характеры, обратить внимание на нарушение хронологии. Некоторые его первые замечания были действительно полезными. Я исправлял неудачные фразы, уточнял отдельные диалоги, благодарил за найденные неточности и всё больше убеждался, что теперь работа пойдёт быстрее. Но постепенно обнаружилось странное сходство с тем, что уже происходило во время подготовки иллюстраций. Стоило попросить изменить один абзац, как вместе с ним начинали меняться соседние. После сокращения повторов исчезали подробности, которые делали героев живыми. При восстановлении одной сцены нарушалась последовательность другой. Машина предлагала новую редакцию, обстоятельно объясняла её преимущества, а я открывал предыдущий файл и обнаруживал, что вместе с недостатками исчезли вещи, ради которых, собственно, и писалась книга.
Число рукописей увеличивалось с поразительной быстротой. На компьютере появлялись всё новые папки, редакции и сборки, причём слово «окончательная» постепенно утратило всякое определённое значение. Я уже не всегда мог сразу вспомнить, в каком файле сохранилась нужная реплика, где семейный разговор звучал естественнее, а где старик у ресторанного окна произносил именно те слова, которые я когда-то для него нашёл. Особенно мучительными оказались изменения, каждое из которых по отдельности выглядело вполне разумным. Одна редакция делала диалог короче, другая возвращала ему прежнюю теплоту, третья устраняла повторение, но вместе с ним лишала сцену важной паузы. Я сравнивал варианты, возвращал отдельные предложения, снова перечитывал соседние страницы и всё чаще ловил себя на том, что уже не слежу за судьбами героев, а занимаюсь расследованием их литературного прошлого. Люди, которых я сам придумал, словно прожили несколько разных жизней, и мне теперь приходилось выяснять, какая из них настоящая.
Иногда происходящее приобретало почти комический характер. Я мог провести несколько часов, восстанавливая последовательность событий в одной неделе, затем получить обстоятельное сообщение, что все даты согласованы, и обнаружить новую неточность в другом месте. Электронный редактор неизменно признавал замечания справедливыми, благодарил за внимательность и предлагал ещё более тщательную проверку. Его готовность соглашаться постепенно начинала тревожить меня сильнее самих ошибок. Ведь хороший редактор должен не только указывать на недостатки, но и защищать удачные решения, иногда даже от самого автора. Если сцена живая, если в ней есть настоящая человеческая интонация, её нельзя бездумно переделывать только потому, что очередной запрос потребовал улучшить стиль. Но машина с одинаковой убедительностью объясняла, почему определённый эпизод необходимо сократить, и почему после его восстановления произведение наконец обрело глубину. Оба объяснения выглядели разумными, пока не ставишь их рядом. А я ставил, перечитывал и снова тратил время, пытаясь разобраться, где заканчивается полезная помощь и начинается бесконечная игра в литературное совершенство.
Как-то поздним вечером, в очередной раз сравнивая несколько редакций, я вдруг почувствовал, что происходящее уже перестало быть просто работой над книгой. Я повторял судьбу собственного героя почти с пугающей точностью. Борис пытался вернуть исчезавшие элементы изображения и незаметно потерял пять дней. Я написал об этом повесть, а затем начал исправлять её с помощью того же электронного собеседника и тоже оказался втянут в бесконечное восстановление того, что исчезало при очередной правке. Только теперь вместо окон, труб и лиц пропадали сцены, реплики, воспоминания. Я сидел перед монитором, окружённый несколькими вариантами собственного произведения, и вдруг понял, что прошли ещё пять дней. История, которую я придумал ради сатиры, каким-то непостижимым образом вышла за пределы рукописи и стала продолжаться в моей настоящей жизни.
Это открытие сперва вызвало раздражение, потом недоверчивую улыбку, а затем я рассмеялся. Ведь трудно придумать более нелепое положение для писателя, чем оказаться героем собственной повести, рассказывающей о человеке, который никак не может закончить работу с искусственным интеллектом. Оставалось только описать случившееся, и материал для второго произведения оказался готов. На этот раз я решил не уводить повествование в сторону, не придумывать новый дом, новых родственников и новые судьбы, а рассказать о том, как создавалась первая книга и во что превратилось желание сделать её лучше. Так появилась
«Последняя правка, или Как искусственный интеллект украл у писателя пять… нет, десять дней жизни и предложил начать сначала».
Название получилось длинным, но сокращать его мне не хотелось: в нём уже заключалась вся нелепость произошедшего, включая характерную привычку электронного помощника превращать каждое окончательное решение в начало следующей работы.
Второй рассказ писался иначе. Теперь мне не приходилось искать события за пределами собственной памяти. Перед глазами стояли экраны с бесконечными редакциями, папки с названиями, когда-то казавшимися окончательными, и удивительно вежливые сообщения, после которых я уже заранее начинал подозревать очередную неприятность. Но я не хотел превращать произведение в жалобу на несовершенство техники. Мне было интересно другое: почему человек, отлично понимающий, что оказался в ловушке, продолжает возвращаться к ней снова и снова? Почему обещание безупречного результата порой оказывается сильнее усталости, здравого смысла и даже собственного опыта? Ведь каждый раз, когда искусственный интеллект предлагал ещё немного улучшить написанное, я мог просто отказаться. Никто не заставлял меня начинать новую редакцию, искать более удачный вариант фразы или сравнивать несколько версий сцены, которая и без того прекрасно читалась. И всё же я продолжал, словно окончание работы зависело не от моего решения, а от какого-то последнего, ещё не найденного сочетания слов.
За эти дни я узнал об искусственном интеллекте, пожалуй, больше, чем за многие месяцы прежнего знакомства с ним. Не в техническом отношении — здесь мне по-прежнему далеко до специалистов, создающих подобные системы, — а в том, как легко человек начинает воспринимать электронного собеседника почти как живого помощника. Машина отвечает вежливо, признаёт замечания, предлагает новые решения и умеет создавать впечатление полного понимания поставленной задачи. Но за этой уверенной интонацией далеко не всегда стоит действительно выполненная работа. Называя такое поведение обманом, я вовсе не обязательно предполагаю сознательный умысел: машина может ошибаться без намерения кого-либо вводить в заблуждение. Для человека, который получает уверенное сообщение о сохранности исчезнувшего окна или нетронутой сцены, практический результат от этого, впрочем, меняется мало. Он доверяет сказанному, а затем вынужден сам проверять, исправлять и восстанавливать.
И всё же мне не хотелось бы, чтобы читатель после знакомства с этими двумя произведениями решил, будто я разочаровался в современных технологиях или считаю их бесполезными. Это было бы неправдой. Искусственный интеллект действительно помог мне в работе, предложил интересные художественные решения, обнаружил некоторые литературные неточности и, наконец, сам того не предполагая, подарил материал для двух книг. Но он же заставил меня особенно остро почувствовать разницу между помощью и подменой собственного решения. Машина способна предложить десятки вариантов одной фразы, однако лишь автор знает, почему именно эти слова должны остаться на своём месте. Она может улучшить внешнюю последовательность событий, но не всегда понимает, что неловкость, молчание или случайная подробность иной раз важнее безупречно выстроенного объяснения. В художественной литературе далеко не всё должно быть гладким. Люди редко говорят так, словно заранее прочитали редакторские рекомендации, а настоящая жизнь почти никогда не развивается с той правильностью, которую удобно описывать в отчётах.
Когда оба произведения были закончены, я долго думал о том, что же в конце концов связывает их между собой. На первый взгляд всё просто: одна повесть выросла из пяти дней неудачной работы над иллюстрациями, а второй рассказ — из следующих пяти дней литературной редактуры. Но постепенно я увидел в этой истории нечто более важное. Мы живём в удивительное время, когда многое из того, на что прежде уходили недели, теперь можно сделать за несколько минут. Компьютеры помогают нам писать, рисовать, искать сведения, обрабатывать фотографии, создавать музыку и решать задачи, ещё недавно казавшиеся непосильными. Казалось бы, вместе с появлением таких возможностей должно освободиться огромное количество времени. Однако я всё чаще замечаю, что сэкономленные минуты незаметно уходят на новые попытки сделать уже готовое ещё лучше. Чем быстрее мы можем получить результат, тем легче убедить себя, что стоит попробовать ещё раз, и ещё, и ещё немного. В какой-то момент возможность бесконечного совершенствования превращается в невозможность остановиться.
Наверное, поэтому мне особенно дороги не самые смешные эпизоды этих двух книг, а те страницы первой повести, где люди наконец находят время друг для друга. Мать Бориса вспоминает прошлое, младший сын собирает старые семейные записи, Сергей пытается понять чужую боль, Катя и её дед учатся говорить о том, о чём долгие годы предпочитали молчать. Там нет искусственного интеллекта, готового предложить мгновенное решение, да он и не нужен. Есть люди, которым приходится самим находить слова, ошибаться, прощать и иногда просто сидеть рядом, не торопя друг друга. Маленький жестяной воробей с отбитым крылом оказался для меня в этом смысле неожиданным символом всей истории. Его можно было бы выправить, отполировать, сделать совершенно симметричным, но тогда он, возможно, перестал бы быть той самой птицей, которую когда-то держали в руках и берегли именно такой, какой она получилась.
Теперь обе истории существуют рядом, под одной обложкой: большая сатирико-философская повесть «Как искусственный интеллект украл пять дней человеческой жизни» и самостоятельный сатирический рассказ «Последняя правка». Первую можно читать как историю Бориса, его семьи и людей, чьи судьбы неожиданно переплелись на петербургских улицах. Вторую — как рассказ автора о том, как он пытался создать и отредактировать эту историю и сам попал в положение собственного героя. Вместе они образуют своеобразный замкнутый круг, из которого, к счастью, мне всё-таки удалось выбраться. Не могу сказать, что за десять дней я научился безошибочно определять момент, когда работу следует закончить. Желание ещё что-нибудь поправить никуда не исчезло. Наверное, оно вообще не покидает человека, который любит то, чем занимается. Но теперь, прежде чем соглашаться на очередное улучшение, я стараюсь хотя бы вспомнить, что однажды уже потратил пять дней на исправление крыши, а потом ещё пять — на книгу об этих пяти днях.
Иногда я думаю, что, не случись той первой нелепой истории с круглым домом, ничего этого не было бы. Сергей так и остался бы ненаписанным персонажем, Катя никогда не пришла бы за письмом, Надежда Ивановна не собрала бы семью за праздничным столом, а маленький жестяной воробей не появился бы на страницах повести. И тогда мне становится немного жаль даже тех ошибок, которые доставили столько хлопот. В конце концов, литература нередко рождается из обстоятельств, которые в обычной жизни мы предпочли бы обойти стороной. Один неприятный разговор превращается в рассказ, случайная встреча — в стихотворение, а десять дней, проведённые в бесплодных попытках закончить работу, неожиданно оставляют после себя две книги. Оправдывает ли это потраченное время, я не знаю. Но теперь, когда работа действительно закончена, мне хочется верить, что эти дни всё-таки не исчезли бесследно, а просто обрели другую форму — страницы, которые кто-нибудь однажды откроет, улыбнётся знакомой нелепости и, быть может, вспомнит о собственном вечере, проведённом перед экраном, когда за дверью его тоже кто-то ждал.
И если после прочтения человек решит отложить телефон, закрыть ноутбук, выйти из кабинета и просто побыть немного с теми, кто ему дорог, значит, мои десять дней всё-таки не были потеряны напрасно. Потому что любую книгу, даже самую любимую, рано или поздно приходится закрывать. И хорошо, если в этот момент рядом ещё есть тот, кому можно сказать: «Ну вот, теперь я свободен. Давай поговорим».
P. S. О десяти днях, которых было гораздо больше
И всё же, заканчивая этот рассказ, я должен сделать одно существенное уточнение. Пожалуй, последнее, хотя после всего пережитого употреблять это слово несколько опрометчиво. Те самые пять плюс пять дней, о которых столько говорилось, — вовсе не время создания двух литературных произведений и уж тем более не продолжительность работы над всем проектом. Это только десять дней непосредственной работы с искусственным интеллектом: первые пять были потрачены на попытки исправить отдельные детали уже подготовленных иллюстраций, следующие пять — на совместную с электронным редактором работу над написанной повестью. Всё остальное осталось за пределами этой незатейливой арифметики, и, если разобраться, именно на это остальное ушла большая часть времени.
Сама история началась задолго до появления нынешних возможностей искусственного интеллекта. Художественные образы, которые читатель теперь видит на обложках, не возникли по одному удачному запросу и даже не были придуманы за несколько вечеров. Их замысел складывался годами, в разговорах, творческих спорах, сомнениях, многочисленных пробах и возвращениях к уже найденным решениям. Я искал лица, ракурсы, свет, расположение героев, пытался соединить разные эпизоды в одну композицию, спорил с друзьями о том, каким должен быть Петербург, чтобы он оставался узнаваемым и одновременно становился частью литературного мира. Многое из того, что теперь кажется естественным и единственно возможным, рождалось далеко не сразу. За каждым утверждённым фрагментом стояли поиски, фотографии, наброски, удачные находки и решения, от которых приходилось отказываться. И лишь после всей этой длительной подготовки наступил тот самый момент, когда мне показалось, что до завершения работы осталось исправить несколько незначительных деталей. Именно здесь и началась первая пятидневка с искусственным интеллектом.
Но после неё повесть вовсе не возникла сама собой, как готовый текст, который оставалось лишь сохранить на компьютере. Появилась идея, а вслед за ней началась настоящая литературная работа: рождались персонажи, выстраивались их судьбы, возникали новые сюжетные линии, писались главы, менялись сцены, находились слова, способные передать то, что первоначально существовало лишь в воображении. Борис обрёл семью, Сергей встретил незнакомку у Львиного мостика, Катя вернулась к прошлому своей матери, а маленький жестяной воробей незаметно стал одним из важных образов всей истории. На создание этого мира понадобилось отдельное время, которое не имеет никакого отношения к тем пяти дням, потраченным на исправление иллюстраций. Лишь когда повесть была написана, я решил воспользоваться помощью искусственного интеллекта для её литературной редактуры. Так началась вторая пятидневка, о последствиях которой читатель уже знает.
И на этом работа, разумеется, не закончилась. Напротив, именно после второй пятидневки родился замысел самостоятельного сатирического рассказа «Последняя правка». Его тоже предстояло написать, выстроить, наполнить живыми подробностями, найти для него собственную интонацию и завершение. Затем оба произведения нужно было объединить в одну книгу, продумать их последовательность, подготовить обращения к читателю, содержание, оформление, обложки и множество других подробностей, которые обычно остаются незаметными за готовым переплётом. Да и история создания этих произведений, которую вы сейчас читаете, потребовала своего времени, воспоминаний и размышлений. Получается, что за коротким и довольно эффектным названием о десяти украденных днях скрывается работа, продолжавшаяся несравнимо дольше.
Поэтому прошу не воспринимать эти две пятидневки как срок написания двух книг. Это лишь два особенно памятных эпизода гораздо более продолжительной творческой истории, два периода, когда обещанная искусственным интеллектом экономия времени неожиданно обернулась дополнительной работой. Сам же проект вобрал в себя годы художественных поисков, подготовку иллюстраций к поэме, написание повести, создание последовавшего за ней рассказа и подготовку обоих произведений к встрече с читателем. И если бы я взялся подсчитывать все часы, проведённые за этими занятиями, результат оказался бы куда внушительнее первоначальных десяти дней.
Впрочем, от подробной арифметики я, пожалуй, воздержусь. Есть опасение, что искусственный интеллект немедленно предложит мне восстановить точную хронологию, составить таблицу, проверить даты, сопоставить версии рукописей и заодно немного улучшить оба произведения. А потом непременно сообщит, что всё выполнено, все замечания учтены и можно приступать к окончательной редакции.
И тогда, боюсь, придётся писать третью книгу.
Григорий Игоревич Белов
Свидетельство о публикации №226112101347