Надежда солдат
И прадед мне примером станет,
Чтоб не боятся рассказать:
О том, что память уважаю,
Что буду будто он писать.
Из записок Андрея Л.
Мама часто гладила мои светлые, как колосья пшеницы, волосы и приговаривала, что за мной всегда будет удача. Тогда был только 1940 год, и мне исполнялось четырнадцать — самое время баловаться и проводить времс друзьями, пока не начались взрослые заботы. Однако уже следующим летом я перестал верить в эту волшебную «удачу».
Маму забрали сразу. Помню, тогда был дождливый и холодный день: она, как обычно, ушла искать что-нибудь поесть нам с сестрой — и не вернулась. Я долго уверял Лиду, что она ещё придёт.
- Ты врёшь, Андрей, - большие голубые глаза смотрели в самую душу, а за окном заброшенного дома уже раздавались крики.
Лида быстро повзрослела - тогда ей было около восьми. Первый год оказался самым тяжёлым: она не могла осознать, насколько страшно сейчас выйти на улицу и встретить фашиста. Насколько тяжело видеть тела людей - не всегда взрослых, - изуродованные отметинами от пуль и ударов. Как тяжело продолжать верить, что мама однажды снова зайдёт домой и скажет, что я удачливый.
Наш дом, заброшенный уже несколько месяцев, стали часто навещать другие жители. Многие звали нас с собой - уходить из разрушенного города, - но мы с Лидой до последнего оставались в развалинах. Спустя почти неделю я снова вышел за запасами; тогда меня схватили за шкирку и отобрали всё найденное, уже отчасти испорченные продукты. Позже начались обстрелы. Мы и вправду чудом пережили их: казалось, нашу никому не нужную Прохоровку никогда не заметят, - но у фашистов было другое мнение.
Как будто снова возвращаясь в то время, я вижу танки. Огромные и бесчувственные: даже если перед ними окажется свой, выстрел всё равно прогремит. Железные тираны, они разрушали и без того разгромленное село. Я спрятал Лиду у тёти Марины - она была так же одинока, как и мы: потеряла сына на фронте, а сама работала медсестрой. Ей точно удастся хоть немного обезопасить сестру. Сам я отправился в сторону наших военных: они были далеко, а времени на путь у меня оставалось немного.
Я бежал изо всех сил. Под ногами хлюпали лужи, отливавшие красным от трупов, которые снова стали появляться на улице так быстро, как сухие листья опадают с деревьев, когда осень приходит забрать все живые силы, накопленные за лето.
Уже около военного участка я начал понимать, что мне и вправду повезло прорваться сквозь весь этот ужас железных тиранов и живых немцев. Однако я не смел перейти на шаг: казалось, замедлись я хоть на секунду - и в меня тут же прилетит снаряд, а потом я стану таким же, как все, кто лежал на земле и окрашивал лужи в красный цвет.
Я видел военный пост. Он, подобно островку надежды из старых маминых сказок, давал мне веру, что я смогу выжить, а потом и забрать Лиду от Марины. Но все мечты разбиваются об обычную жизнь. Грязные красные руки ударили меня почти по голове; я успел немного увернуться - из-за чего и остался в сознании. Фашист нагло улыбался, явно наслаждаясь тем, что поймал лёгкую жертву. За пару лет войны я сильно отощал, поэтому как бы я ни брыкался и ни старался вырваться - всё было тщетно. Он бил недолго: сначала у виска, потом под дых и в печень, в конце - по колену. Уже потом я понял, что он сломал мне ногу.
В момент, когда он достал нож, я перестал верить в чудо. Все надежды, которые я хранил, как самые ценные сокровища, растаяли и потекли горячими слезами ненависти по моим впалым щекам. Я не чувствовал боли - только ярость. Она прожигала меня, как самый сильный огонь, но и её не хватило, чтобы вырваться.
Я очень боялся, но не собирался жмуриться: таким, как они, до самого конца нужно смотреть в душу, чтобы каждая жертва потом стала для них вечным кошмаром. Я вглядывался в его глаза и орал что-то русским матом - уже не помню чего-то конкретного, - а он не понимал. Его глаза горели от азарта. Фашист уже занёс надо мной нож, а я мысленно погиб.
Хруст - и алые пятна на моих исхудавших руках. Немец упал на меня, зацепив только плечо своим грязным ножом. Из его головы хлестала кровь, а тяжёлая туша накрыла меня полностью.
Уже по чужим рассказам я узнал, что солдаты доставили меня в медицинскую часть - с её помощью я и остался жить. Мой спаситель, снайпер, оказавшийся так вовремя на патруле, часто посещал палату, в которой я лежал. Он был простым мужчиной, а уже после я узнал, что и журналистом - с очень добрыми карими глазами.
- Живой, - снайпер улыбался, глядя на меня, замотанного в бинты.
- Как вас зовут? - я хотел знать его имя, благодарить его, называя, а не как прохожего, указавшего дорогу. Он стал самой большой удачей в моей довольно короткой на тот момент жизни.
- Николай Платонович, - он протянул мне свою большую и мягкую руку. Она была совершенно другой, не такой, как у немца: совсем не красная и чистая, с немного огрубевшими от работы пальцами и шрамами - такие получают, только когда ошибаются в сборке автомата.
Николай Платонович стал тем, кто подарил мне новую веру. Она была не такой, как прошлая, и побуждала меня работать. После выздоровления я подался в их подразделение. До 23 августа мы продолжали защищать Курск, а в этот день битва наконец подошла к концу. Перед тем как уйти с полком в другой город, я часто встречался с Лидой: она, подобно Марине, стала медсестрой и осталась в медицинской части - помогать. А я ушёл защищать нашу страну.
Мы с Николаем Платоновичем больше не виделись: нас распределили в разные полки, и мне пришлось расстаться с моим героем. К тому моменту он уже относился ко мне как к сыну, научил писать небольшие рассказы и дал пару наставлений о жизни. На прощание он пожал мне руку и сказал, что однажды мы обязательно встретимся вновь.
Вплоть до мая 1945 года моя жизнь была суровой, но сердце так и не ожесточилось. Я много писал, когда выдавалась возможность, и развлекал нашу роту. Солдатам часто не хватает надежды — точно так же, как и мне однажды не хватило её, чтобы дать отпор. Я часто умудрялся доставать главы про всеми любимого Ваську Тёркина, которого Твардовский сделал похожим на каждого из нас и при этом совершенно другим.
В ночь восьмого мая 1945 года я впервые попробовал написать стихотворение. Оно было кривым, но я чувствовал искреннюю веру в то, что мы победим. Так оно и случилось. Все эти военные годы я жил только с помощью той самой небольшой надежды, которую когда-то мне подарил Николай Платонович.
Мы и вправду снова встретились с ним спустя годы. Он был гораздо старше. Позже я узнал, что он смог в одиночку взять в плен девятнадцать врагов и своими пулями забрал жизни многих фашистов. Мы встретились на награждении: ему вручили ордена Славы второй и третьей степени за его заслуги.
И до сих пор кошмары войны мне снятся по ночам, но я часто вспоминаю своего героя. Его образ постоянно прослеживается в моих рассказах и стихах; однажды я посвятил ему одну из самых популярных статей в журнале, который когда-то печатал мои произведения.
Когда мне было около тридцати, он переехал, и больше я не мог его видеть. Однако, подумав, что другим нужно знать о тех, кто подарил им победу и будущую жизнь, я начал писать много военной прозы и посещать школы, где рассказывал о том, что творили фашисты с людьми, и как меня спас снайпер от одного из таких. Мы продолжали поддерживать связь: Николай Платонович часто писал комментарии к моим произведениям и редактировал их. Он был самым добрым человеком, которого я встретил за свою жизнь, а таких ярких карих глаз и больших надёжных рук я не видел больше ни у кого другого.
Свидетельство о публикации №226112101381