Сорванные хризантемы три повести о снах - 1

«СОРВАННЫЕ ХРИЗАНТЕМЫ»
(три повести о снах)

# ПОВЕСТЬ ПЕРВАЯ
## «КРАСНЫЙ КАРЛИК»

Три хризантемы.
Лепесток за лепестком...
Сон Мирозданья.

### ПРОЛОГ

Последние дни сентября так прекрасны в своём бархатном, красно-оранжевом разноцветье. Кончается короткое бабье лето, и бархатцы на балконе цветут, наполняя всё вокруг своим пряным, густым ароматом. Бархатцам далеко до Ленкиных хризантем, но менее прекрасными они от этого не становятся. Солнце уже греет реже, и по ночам на городские улицы опускаются туманы, приходят заморозки, но они всё ещё цветут. Я так люблю свой балкон, я так люблю свой город и эту осень — это время ярких красок, время сбора урожая. Эту, последнюю осень.

02 октября 2025 г.

Утро начиналось обычно, а я вернулся с ночного дежурства. Телевизор включился и что-то старательно бубнил на политическую тему, рисуя сказочные перспективы и несомненно счастливое будущее. Даже длительное затишье на западном фронте преподносилось как несомненный триумф отечественной военной мысли. Короче, всё как всегда: обычное, ничем не примечательное сентябрьское утро. Сквозь щель небрежно отдёрнутой занавески светило яркое осеннее солнце, в открытое окно вливался рёв моторов, доносящийся из пролетающих под окнами авто, и тяжёлые басы брутального рэпа, густо расцвеченного этническими оттенками современности. Третий этаж — это всё-таки лучше первого.

### ГЛАВА 1. УТРО

Каждый раз, ложась в постель и закрывая глаза, я надеюсь, что просто усну. Нет, вы не подумайте, я не боюсь уснуть и не проснуться. Я не делаю утреннюю гимнастику, хотя, наверное, надо бы. Я не запойный алкаш, но и не фанатичный трезвенник — люблю посидеть в хорошей компании с бокалом доброго вина. В дверце холодильника у меня, как правило, стоит бутылка пятилетнего коньяка; убывает понемногу. Нынешняя живёт уже полгода и вроде бы заканчивается. Надо бы пополнить запас. Я курю, люблю сигары и трубку. Это помогает мне писать, и это моё творческое топливо. Я вполне здоров и в свои пятьдесят с хвостиком лет чувствую себя превосходно, выгляжу намного лучше многих своих сверстников. Вот такой вот парадокс.

В общем, причина не в этом. Я просто не хочу снова видеть тот сон. Бывают самые разные сны, и конкретно против них я ничего не имею. Обычные сны — это простая калейдоскопическая нарезка событий недавнего прошлого, перемешанная с личными эмоциями и фантазиями. Они коротки, забываются почти мгновенно. В них нет ничего плохого, они не обязывают ровно ни к чему. Возражения вызывает только один — тот, в котором я живу.

Я встал, на всю ширину распахнул штору, впуская утро в сонный полумрак. Нажал кнопку системника, запуская комп. Дети дрыхли, Гром на своей лежанке в коридоре открыл один глаз, лениво махнул хвостом и снова закрыл. Значит, погуляли. Уже неплохо. Прошёл через две комнаты, вышел на ярко освещённый балкон. Красота-то какая, лепота! И хорошо, что не Москва. Не люблю я эту суету, да и приземистые корпуса полнометражной сталинской застройки начала прошлого века мне ближе современных клетушек-путинок. Как в них люди-то живут? Собаке в будке просторнее, наверное.

Сел на табурет возле откидного столика, с удовольствием раскурил сигару. Улица после ночного дождя светилась сочной палитрой зелёных, жёлтых и красных тонов, асфальт уже начал подсыхать. Жарко сегодня. Снаружи, в двадцати метрах, расстилалась центральная площадь района, вокруг неё суетливо вилась непрерывная вереница машин, в небе стремительно пролетали стрижи. Великолепное зрелище и отличное начало трудового дня. Для всех, кроме меня, конечно. У меня был выходной — и это вторая новость, ничем не хуже первой.

Закончив с сигарой, я отправился на кухню, прихватив по дороге пару яиц, колбасу, луковицу, половину батона и бутыль растительного масла. Тело почти проснулось, и пора было его кормить. Компьютер уже запустился, почти бесшумно шелестя всеми своими пятью кулерами, светящимися зелёным светом. Нужно было закончить вчерашнее четверостишие и посмотреть свежие новости. Ну не по телеку же их смотреть, в конце концов!

Гром, в предвкушении скорой кормёжки, уже поскуливал нетерпеливо и свистел носом, бодро маршируя передними лапами возле своей миски. Я сурово посмотрел на псину.

— А ну-ка, тихо, шерстяное чудовище! Ждать! Ты порядок знаешь. Сначала люди, потом собаки!

Гром послушно улёгся на пол, но свистеть носом так и не перестал. Ничего, подождёт, не расклеится. Субординация важнее.

Скоро мой традиционный мужской корм — жареная картошка с колбасой и яйцом — был готов, и я торжественно унёс тарелку в комнату, сопровождаемый осуждающим взглядом собаки.

— Ну, подожди ещё немного, сейчас!

Поставил тарелку на столик, затем взял мешок сухого собачьего корма и, выйдя снова в коридор, щедро насыпал в миску.

— Ждать!

Гром послушно сидел и ждал моего высочайшего соизволения. Я вернулся в зал, подцепил с краю тарелки самый большой и зажаристый кусок колбасы и, демонстративно жуя и причмокивая, опять вышел в коридор.

— Можно!

Пёс привычно набросился на еду — теперь его было не остановить. Дети и жена давно уже ушли, кто на учёбу, кто на работу. Я сидел в кресле, расслабленно смотрел телек и пил остывающий кофе. Из приоткрытой двери балкона сочился прохладный утренний воздух уходящего сентября, светило солнце. Сидя в мягком и большом кресле, я уже почти дремал. В коридоре настороженно гавкнул Гром. Потом свет мигнул. Потом погас.

И в этой тишине я услышал — нет, не услышал, а ПОНЯЛ — что это мир только что мигнул. Совсем на миг. Как старая плёнка в проекторе. И я знал, что это значит.

### ГЛАВА 2. ХРИЗАНТЕМА РЕАЛЬНОСТИ

> Не стой на пути у высоких чувств,
> А если ты встал — отойди,
> Это сказано в классике,
> Это сказано в календарях,
> Об этом знает любая собака:
> Не плюй против ветра, не стой на пути.
> Б.Г.

Я сделал несколько шагов, обернулся и посмотрел назад. Тихая улочка провинциального приморского города, тёмно-зелёные кусты пыльной сирени и цветущих каштанов, высокие тополя и пятнистая тень, пробитая жаркими пятнами полуденного зноя. Асфальт, покрытый тонкой паутиной еле заметных трещин. Я стоял и смотрел на них.

В тридцати метрах, слева, на деревянной скамейке, укрытой милосердной тенью сквера, застыла тонкая фигура молодой женщины с коляской. Чуть позади, у самого угла здания, виднелась точно так же остолбеневшая фигура полицейского, с нелепо вывернутой рукой, с зажатой в ней рацией. На рукаве голубела повязка с логотипом «UN». Он отвернулся — и очень удачно. Замершие в полёте воробьи и разбегающиеся свежие трещинки на горячем асфальте.

Пауза длится недолго, субъективно — минуты три. Надо с максимальной выгодой использовать эти спасительные мгновения и постараться уйти подальше, хотя бы просто попытаться скрыться из поля зрения стопера. Очень аккуратно и осторожно, хотя это мало что изменит. Я ведь давно уже не мальчик и вешу больше сотни. Так что хлопнет не слабо. Главное — не бежать. Я двинулся спокойно, уверенно, стараясь не запнуться, перешёл на противоположную сторону улочки. У меня всё получится. Вот совсем рядом, впереди, спасительный перекрёсток, автобусная остановка и сам хвост автобуса, подъехавшего к ней минутой раньше. Пассажиров почти нет, только одинокий пенсионер, сошедший на остановке, тянет из открытой мятой пачки сигарету. И больше никого.

Я понял, что это шанс, и рванул с места. Воздух противится только в самом начале, затем, смирившись с неизбежностью, расступается и пропускает. Тело лёгкое, как пушинка, гравитация почти не мешает мне. В несколько длинных прыжков я добежал до угла и только там снова перешёл на спокойный шаг. К открытой задней двери автобуса, за спиной пенсионера, я прошёл уже почти крадучись, очень медленно и осторожно, на цыпочках. Я успел.

Мир снимается с паузы — не внезапно, а как бы предупреждая. Треск и щелчки, свист радиопомех в ушах — мир настраивает приёмник на нужный канал. Затем, как провал, — закладывающая уши тишина. Мир оживает, начинает прерванное движение. И только потом — удар. Один-единственный, хлёсткий, резкий и оглушающий. Это схлопывается воздух, рвутся из толщи звуки деформации потревоженного грунта, рассыпаются в пыль раздавленные песчинки и мелкие камни. Всё в один момент.

Я уже входил в автобус и взялся за поручень, когда бабахнуло. Рвануло за углом, и это было громко. Где-то посыпалось старое оконное стекло, взвыли сигналки припаркованных машин. Молодая парочка, сидящая на дерматиновых пассажирских сиденьях, инстинктивно пригнулась, прячась за бортом автобуса. Парень попытался прикрыть девушку своим телом — молодец. Водитель осторожно выглянул из своей кабины, крикнул: «Все целы?» — и дал по газам. Обычная реакция людей, привыкших к обстрелам.

Никто не удивлялся. Война закончилась три года назад, разрушенные дома заново отстраивались, но в земле до сих пор тут и там лежали неразорвавшиеся ракеты, мины, снаряды... Вся смертоносная дрянь была здесь, прямо под ногами. Иногда их находили строительные бригады, иногда заряды сами находили людей. Эхо СВО — все всё понимали.

За стеклом мелькали дома, какие-то улицы, редкие машины и прохожие. Я сидел и злился сам на себя. Дёрнул же чёрт меня пойти пешком! Сходил, блин, за хлебушком... Теперь лейтенант уже наверняка очухался и вызывает сапёров. Осколков, конечно, не обнаружат, потому что их просто нет. А вот лёгкая контузия лейтенанту гарантирована. На его счастье, я побежал не сразу, а лишь когда отошёл от него на несколько метров. Привычка и осторожность взяли своё, но всё равно неприятно. И угораздило же его...

Вот скажите, что может быть такого подозрительного в мирно идущем человеке? У меня ведь даже в руках ничего не было. Летний костюм в светлых тонах, солнечные очки... Так ведь солнце шпарит. Совершенно непримечательный вид. Надо было, наверное, всё-таки ехать на машине. Хотя в случае с машиной всё могло сложиться гораздо трагичнее. Пытаться покинуть салон на паузе... лучше такое не пробовать. Сдетонирует горючее в баке. Чёрт. По совести говоря, особого выбора у меня и не было.

Автобус ехал в нужном направлении. За прошедшие три дня я сносно изучил эту часть городка.

Было жарко. Прохладный сумрак подвала казался сущей наградой. Дом был старый, тридцатых годов прошлого века, советской ещё, сталинской постройки. Потому, наверное, и устоял. Старые блоки фундамента были надёжнее любого кондиционера. Я спустился вниз, потянул бронзовую, под старину, ручку и открыл дверь. Блестящая и состаренная искусственной патиной табличка гласила: «Нотариус». Игорь Анатольевич, Игорь-Тигр, сидел в углу, за своим необъятным столом красного дерева, и что-то старательно (аж очки сползли на нос) писал в ноуте. Ну, или делал вид, что очень занят. Позёр. Есть такая отдельная категория людей: непрошибаемые стиляги-ортодоксы. Что бы ни творилось в мире, чего бы ни стоила жизнь (в хорошем смысле этого слова), в них ничего не меняется. Строгий и дорогой костюм, белая сорочка и галстук от Версаче, очки в круглой титановой оправе, плюс потёртый, но тоже недешёвый портфель из светло-коричневой телячьей кожи, плюс фруктовый ноут и перьевой Pilot. Игорь всегда таким был, и отсутствие денег у него мало влияло на внешность. Ещё в перестройку, будучи студентом свердловского юрфака, одевался в Хьюго Босс и методично жрал бич-пакеты с Великой Стеной. И был совершенно счастлив.

— Привет, юристам! — выдохнул я с порога, всей поверхностью своей излучая деловой позитив.

— Заходи, кофе будешь? Сегодня «Эгоист», натуральный, молотый. — Игорь оторвался от экрана и покосился в мою сторону.

— Буду, — согласился я. — И сигару тоже буду.

— Ну, ты жук. Тогда сам. — Игорь снова уткнулся в монитор. Я довольно хмыкнул, протопал к буфету, заправил кофеварку, нажал кнопку. Игорь молча открыл коробку с сигарами: — Угощайся. — Ещё раз оглядел меня, уже критически-подозрительно. — Рванул стоп-кран?

— Угу. — Я притащил две дымящиеся чашки, бухнулся в кресло напротив, придвинул поближе пепельницу, крутанул во рту и выпустил дым. Нервы уже не звенели, меня понемногу отпускало. Игорь, конечно, был уже в курсе: городок небольшой, эхо взрыва было слышно и тут. Я всё-таки ответил: — Коп тормознул, бета-схема... Ты уже смотрел, чего там вообще? Есть пострадавшие?

— Тихо там всё, — ответил Игорь. — Окна побило немного, а так нормально. Приехали менты, сапёры, асфальт поковыряли и уехали. Эхо войны. Коп твой в порядке, жить будет, хоть и не помнит ни фига.

— Вот и славно, — успокоился я. — Значит, всё по плану. Чего там дальше по списку?

*****

Красно-синяя путаница пересекающихся линий с ярко-белой ломаной, строго посередине, словно молния, на экране ноута. Места пересечения линий — узловые точки, пересечения в кружках — корни вероятностей. Здесь возможно всё, а значит, можно что-то исправить. Нет, необходимо. Нельзя просто оставить всё так как есть, потому что кто-то уже до нас поковырялся здесь кривыми ручонками, изменил ход истории и весь этот хрупкий мир.

История и само Время, вопреки всеобщему убеждению, не течёт вперёд, из прошлого в будущее, через настоящее. Будущее — это огромный, полноводный океан, и потому реки времени не втекают в него, а напротив, текут прочь, формируя русла жизней, диктуя судьбы народов и питая прошлое. События, как и воды рек, подчиняются рельефу. Рельефу Основы. Где смыкаются плиты реальности, там и течёт поток времён, формируя Оттиск Мира. Это нормально, и так правильно, и так должно быть, но всегда есть кто-то, мнящий себя Венцом Творения и Вершителем.

Мир невозможно сломать и очень трудно изменить его даже в мелких деталях. Менять историю — это всё равно что быть прикованным стальным тросом к корме движущегося по пересечённой местности тяжёлого карьерного экскаватора и пытаться изменить его курс. Наивно и глупо. Можно чуть приподнять тяжёлый трос, переложить его чуть правее или левее. Но этот трос и есть Корень Вероятности, а значит, есть и варианты. Едва ощутимые, но всё же.

Есть такая забавная игрушка: птичка, пьющая воду. Если совсем грубо, то Маятник Вселенной устроен похожим образом: как две сообщающиеся Сферы. Каждая из них то пуста, то полна. И любая, наполняясь, становится источником, исторгая Реальность в Пустоту второй, давая и ей шанс наполниться и также стать Источником. Таков Великий Баланс. И та тонкая нить, что связывает их, — есть сама Жизнь, Основа и Рельеф. Самих Сфер очень много, это сложная, фрактальная структура, многомерный кубик Рубика. И каждая из сторон очень похожа на соседнюю, отличаясь от неё лишь условно, Цветом.

Цвет поменялся. Совсем маленький, незаметный отрезок, ещё утром бывший красным и ощетинившимся как метла векторами вероятностей, примкнул к синей ломаной линии, растворился в ней. Синяя — допустимая статистическая сумма. Она никогда не станет идеальной, не побелеет, но она близка к нему и потому имеет право на существование. В отличие от красной.

### ГЛАВА 3. ЖНЕЦ

Всё изменилось десять лет назад. Не все это поняли, но коснулось всех. Шла уже к концу безумная и бессмысленная гражданская война, несколько лет бушевавшая среди осколков разорванного государства. Мировые элиты, как и прежде, по привычке, заранее готовили планетарное сообщество, по чуть-чуть, понемногу, подталкивая его к мысли о неизбежности новой фейковой пандемии. Им всем жизненно важно было чем-то заполнить образовавшийся вакуум, был нужен новый страх, на котором доселе и держалась вся их незыблемая власть. И всё уже было почти готово, но тут пришёл Жнец — межзвёздный странник. И это изменило многое. Поначалу они даже решили, что вот удача! Всё решится само собой! Есть космический камень, пришедший непонятно откуда и непонятно куда идущий — чем не корабль пришельцев?

Да, Жнец пришёл вовремя. Вот только вовремя не для них, а просто потому, что он должен был прибыть, ибо так записано. Вот тут-то всё и закрутилось. СМИ, соцсети, кинематограф — да все вокруг, до кого могли дотянуться Вершители, все без устали мусолили тему пришельцев-захватчиков, периодически вбрасывая разнообразные и тревожные новости о странностях космического гостя. Продолжалось это безумие почти целый год, а потом... А потом, знаете, что произошло? Да ничего! Мир просто мигнул, исчез на какую-то долю секунды и затем вспыхнул и появился снова, а Жнец просто ушёл! А мы тогда проснулись Идущими. Нам больше не были нужны все их телевизоры, газеты, компьютеры, смартфоны и интернет. Всё и так было в голове: упорядочено и абсолютно всё понятно без слов. И мы тогда узнали про Вершителей, увидели их самих и дела их. И всё поняли. И они тоже поняли.

Жнец никого не убил. Он просто пришёл и уравнял чаши весов. А все их планы пошли прахом, потому что даже на самых верхах, среди правящих, проснулись Идущие. Вся беда Вершителей в том, что мы не идём на компромиссы, нас невозможно купить или запугать, а ещё нас гораздо больше. Нет, глупо думать, что всё население, все миллиарды, которых оказалось вовсе не девять, а всего лишь пять, проснулись и встали на стражу Пути. Многие так и живут, как жили раньше: дом — работа — дом. Но это уже не играло совершенно никакой роли. Вселенский механизм был запущен, и это решило всё. Тех, кто проснулся, было вполне достаточно.

Я помню, как тогда впервые по-новому посмотрел на этот мир, на моё место в нём, на всю мою жизнь. Не только на настоящий и прошедший отрезки, а на всю целиком, от самого рождения и до самой смерти. Последнее совершенно не пугало — я ведь видел и продолжение. Это скорее бодрило и немного печалило, потому что теперь я понимал, что беспечные годы остались позади, а впереди — ежедневный и ежесекундный труд, потому что где-то в глубине подсознания, словно на незримом экране, светились и переплетались Сферы и связующие их три линии. Линии Контроля Бытия.

### ГЛАВА 4. ЧЁРНЫЙ ЛЁД

> «Я один, никто не знает,
> Сколько длится мой полёт.
> И вовеки не растает
> Этот чёрный лёд...»

Жнец шёл плавно, медленно вращаясь вокруг своей оси. Пятидесятикилометровый и безмолвный, абсолютно мёртвый на первый взгляд чёрный и оплавленный обломок скалы, местами покрытый толстой коркой чёрного же льда из застывшей углекислоты. Ни тягового выхлопа, ни бортовых огней, ничего. Незримые щупальца расчётчика цепко перехватывали одну за другой упругие гравитационные нити пространства и неумолимо тянули его к намеченной цели. Вселенные могли рушиться, сгорать и вновь рождаться — это не имело ровно никакого значения. Путь превыше всего.

Он уже давно пересёк внешнюю границу системы, оставив позади орбиты мёртвых газовых гигантов, и чёрной тенью нёсся теперь над белёсо-рыжей сферой, опоясанной красивым кольцом из пыли и обломков. Всплеск гравитационных возмущений, вызванный переброской на следующую нить, вырвал из тела кольца целое облако мелких фрагментов, навсегда нарушившее его первозданную красоту. Оно так и осталось висеть в пространстве, уродуя совершенство небесной геометрии. Это уже не имело значения. Значение имел только Путь. Тотчас где-то в самой глубине, в чёрных недрах Жнеца, промелькнула искра короткого импульса, и что-то ожило. Родилось и стало быть.

Саташо Ханса Асан осознал себя, пространство вокруг, точку смещения локализации и Путь. Медленно, чуть потрескивая, остывало только что отлитое тело индивидуального транспорта, отслаивалась и опадала коммутационная чешуя оболочки. Саташо диагностировал своё нынешнее «я», проверяя комплектность манипуляторов и работоспособность вспомогательных систем. Сжал и разжал кисти двух пар верхних гибких и могучих конечностей, легко крутанул вокруг оси могучее змееподобное тело, покрытое сотами брони, оттолкнулся от стены репликатора задними конечностями и завис неподвижно в центре, в невесомости, точно остановив своё вращение балансиром длинного хвоста. Сознание наполнилось звуком, образами и смыслами. Данные расчётчика потекли в него мощным потоком, и слияние завершилось.

Система лежала на ладони. Центральная звезда — карлик, спектрально сдвинутый в красную зону, все десять сфер и крошево пятой категории. Все мёртвые и нетронутые, кроме двух. Одна из них, сфера-четвёрка, тоже была уже использована и мертва. Оставалась последняя, засеянная и живая. Тройка. Согласно распорядку, Жнец шёл третьим в звене, последним. Первые два — регистраторы — прошли через участок немного раньше. Первый почти незамеченным промчался, сманеврировал на подлёте к звезде и ушёл за пределы. Его заметили только в самом конце, но всё же заметили. Второй — они уже, похоже, ждали, и инфополе Тройки просто разрывалось меняющимися данными, в большинстве своём сумбурными, примитивными и противоречивыми, но из виду его уже не выпускали, фиксируя каждый его манёвр всеми доступными системами слежения. Попыток контакта аборигены не предпринимали, но с приходом Жнеца у них появился последний — третий — шанс. Они ждали его, а он ждал сигнал. Тройной сигнал — по числу пришедших. Всё было очень просто.

### ГЛАВА 5. ЗЁРНА И ЧАШИ

Они уже были повсюду. Жнец читал хроники схем, видел и фиксировал треки, красными и белыми нитками тянущиеся к сферам, опутывавшим их орбиты и тела. Слишком слабы намерения, слишком велико упоение покоем и гордыня. Слишком слабы ещё крылья веры. Дерзки и безумны были они, но и робки одновременно. Они уже были Искателями и Вершителями, но ещё не Идущими. Не все.

Жнец померил маркером последнюю цепочку логического построения и вычел её из протокола. Это выглядело как кощунство. Они были Идущими. Иных не существовало.

Жнец взвешивал вероятности, кристаллическим, каменным нутром своим чувствовал чудовищный потенциал перспективы, взвешивал инерцию хаоса. Первородный фрактал был прекрасен в своей простоте, почти не тронут ещё жгучей кислотой творения, гроздья которого уже набухли, уже были в каждом протоне, в каждом кварке, но словно бы спали, словно ждали чего-то, пылая в схеме мандалы ослепительными белыми, ультрамариновыми и алыми драгоценностями.

Слишком разные, помещённые и взвешенные на острие иглы, одни на теле пылинки, затерянной во мраке бесконечных граней и коридоров лабиринта-космоса. И тем не менее. Единое намерение, но такие необщие, разные средства и пути! Страх одиночества и бескрайняя, необъяснимая, фанатичная тяга к теократии и фальшивым богам, выдуманным ими же самими за неимением истинных и безумным же отрицанием собственного права творения.

Антрацитовый, мёртвый лёд бесконечного, пронзающего ужаса. И одновременно ослепительно-белая, рассекающая ткань мироздания субатомная плазма жажды познания! Вот чем были они.

Чаши весов так и не обрели покоя. Жнец принимал решение. Он реагировал.

Четвёртая сфера. Они уже были и там. Точнее, там было их присутствие, транспорт, инструмент и нити намерения. Они были жадны, их взгляды были голодны, цепки и безжалостны, но напрасны.

Когда в глубине проносились красно-белёсые пустоши полюса четвёрки, Жнец вычел пятнадцать секунд, а затем уронил горсть зёрен, направив их к цели. Они зарегистрировали только погрешность манёвра, изменение спектра, повышение кратности альбедо. Зёрна упали в трещину времени и замерли в ожидании. Их не увидел никто. Жнец шёл дальше. У них всё ещё был шанс. И шанс этот был — Ультимат.

> **СПРАВКА. Основные приемо-передающие радиотелескопы в России:**
> - Калязинская радиоастрономическая обсерватория (Тверская область): радиотелескоп РТ-64 (ТНА-1500), один из крупнейших в мире цельноповоротных радиотелескопов, используется для фундаментальных исследований и приёма сигналов из космоса.
> - Радиотелескоп ТНА-1500 в Медвежьих Озёрах (Московская область): «брат-близнец» калязинского, составляют единый комплекс для решения общих научных задач.
> - Пущинская радиоастрономическая обсерватория (Московская область): радиотелескоп БСА (Большая Синфазная Антенна).
> - Большой Пулковский радиотелескоп (Санкт-Петербург): используется для изучения сантиметрового диапазона радиоволн.
>
> *Назначение и особенности:* космические исследования; управление космическими аппаратами (РТ-64 в Медвежьих Озёрах курирует проект «Спектр-РГ» и принимает информационные сигналы из дальнего космоса); комплексный подход (Калязин и Медвежьи Озёра геодезически и информационно связаны, функционируют как единая система).

### ГЛАВА 6. ХРИЗАНТЕМЫ

> «В деревне рушит старуха рис,
> А рядом — Знак долголетья —
> Хризантемы в цвету.»
> (Мацуо Басё)

Да, его заметили. Иначе и не могло быть. Жнец легко шёл сквозь систему, вычитая доли секунд, плетя новую сеть. Инфосфера Тройки билась, накатывая приливными волнами, меняла тональность, подстраиваясь в несущую частоту. А затем мир мигнул. Именно так это случилось в первый раз. А позади, где-то очень глубоко, в плотно сжатых, подобно бутону, слоях Четвёрки пробудилось Зерно. Уже находясь у самого светила, в перигелии четвёрки, Саташо пробудил намерение, вычел три секунды и тронул первый лепесток хризантемы, и сделал шаг. Фрактал реальности начал просыпаться, небрежно стряхивая со своих чешуек тень пыли многовекового небытия. Там, где был Жнец, возникло слабое, чуть дрожащее эхо вибраций. Интенсивные и чётко структурированные импульсы синего света разошлись в пространстве, а проекция Жнеца проявилась теперь ещё и в фокусе Шестёрки, распуская вокруг себя тончайшую сеть мандалы. И оба сфокусировались на Тройке, считывая её, анализируя и мгновенно обмениваясь друг с другом всем массивом данных.

### ГЛАВА 7. ОРИГАМИ

Сергей Владимирович Горгона был самый обычный, заурядный бион с лицом усталого прораба, варп-инженер, хотя он шутя и называл это чёрным оригами. Он и взаправду любил это старинное искусство, по-настоящему был им увлечён. Это всегда разнообразило беседу и, как ни странно, не вдаваясь в скучные подробности и тонкости, за минуты позволяло объяснить буквально на пальцах теории свёрнутых пространств собеседнику, который в таких суровых материях не разбирался от слова совсем. Сворачивая из обычного листа бумаги журавликов, бабочек и хризантемы, Горгона легко мог объяснить неофиту, почему и зачем одни такие далёкие точки порой оказываются так близки, а другие так и исчезают в складках пространства, не появляясь больше никогда, и отчего это так важно при моделировании и прокладке дальних космических треков.

Сергей Владимирович был молод летами и одинок и едва только перевалил за тридцать. Пять лет назад он покинул стены рефаба. Жил он в обычной двухкомнатной квартире. Спал и работал в зале, а в меньшей комнате у него было большое и мягкое кресло и оранжерея на гидропонике. Огурцы, томаты и зелень любого рода, конечно же, легко можно было запросить в Сервисе, как и поступает среднестатистическое большинство, но Горгона предпочитал выращивать всё своими руками.

В то утро он проснулся, быстро умылся, а затем, пока варился свежий ароматный кофе, сидел в оранжерее, любовался свежей сочной зеленью. Так он мог сидеть часами, погружённый в мечты и идеи, но сегодня нужно было непременно наведаться на службу, в институт. Ждали неотложные дела.

Он сидел за столом, складывая из тонкого листа пергамента очередную хризантему, когда в дверь позвонили. На пороге стоял я.

— Сергей Владимирович? — спросил я. — Мне сказали, вы можете объяснить, почему мир мигает.

Горгона поднял на меня свои спокойные, чуть усталые глаза, отложил хризантему и жестом пригласил войти.

— Проходите, — сказал он. — Чай будете? У меня чабрец есть. И я вам покажу, как складывается лист.

### ЭПИЛОГ. РАСЧЁТЧИК ВЫЧЕЛ ВЕСЬ ТВОЙ МАССИВ

Если ты сейчас думаешь обо мне как ещё об одном чудике, который якобы попал куда-то там — например, в прошлое или в будущее — и теперь станет кормить тебя забавными байками, то вот ни хрена ты не угадал.

Постараюсь внятно объяснить свои позиции в свободной форме, приемлемой для восприятия и понимания даже такими примитивными созданиями, как люди-человеки. Ну, то есть именно тому, кто в данный момент и читает эти строки, воображая их лёгким и презабавным опусом.

Во-первых, никуда я не попадал, а был тут всё время, задолго до вашего появления, когда не было ещё ни времени, ни вселенной — всего того, что ты привык называть реальностью, пространством, бытием.

Во-вторых, я привык считать эту реальность всего лишь производным, бледным отблеском собственного естества, дробящимся в изломах зеркала восприятия, даже не кристаллическим оригами моей фантазии, а лишь слабым отголоском её снов. И вижу её скорее радужным пузырём из соплей на носу спящего младенца, чем великолепной и сверкающей сферой абсолюта. Хотя различия ничтожны, и в равной степени верно как первое, так и второе.

Опять же, утверждать что-либо с высокой долей достоверности, навязывая собственное мнение, таким образом проявляя насилие над чьей-либо волей, я не возьмусь. Ибо что есть я, что есть ты и всё сущее в той реальности? Да есть ли она вообще? И это третье, что логически вытекает из первого и второго.

Ну и последнее. Открою тебе ещё один маленький секрет: Спящий рано или поздно проснётся, а все его видения, такие яркие, такие живые и неповторимые, просто растают и забудутся, вытесненные и погребённые заботами новых дней.

Так что выходит, что попал именно ты.

**ОТДЕЛ КОСМИЧЕСКОЙ ХРОНИКИ**
**ФЕЛЬЕТОН.
«Космический зигзаг, гарвардская паника и фантом Аресибо: почему астрономы отправляют тройные послания кометам и как передать радиосигнал с того света???»**

Если вы думали, что межзвёздная дипломатия — это скучные таблицы частот и долгие годы ожидания эха, то последние события вокруг кометы ATLAS A/3A заставят вас передумать. Этот космический странник, который одни называют «гостьей из облака Оорта», а другие — «межзвёздным курьером на подхвате», ведёт себя из рук вон плохо.

Вместо того чтобы скромно лететь по гиперболе, ATLAS A/3A выделывает в окрестностях Юпитера космический фокстрот. Спектроскописты клянутся, что её хвост пахнет не аммиаком и цианидом, а озоном и лёгким намёком на сарказм, а кривая блеска объекта напоминает азбуку Морзе, которую набивал пьяный радист.

Естественно, на сцене немедленно появился Ави Леб. Гарвардский профессор, который ещё в прошлом десятилетии объявил Oumuamua инопланетным световым парусом, на этот раз не стал мелочиться. «Это не просто комета, — заявил он на экстренном брифинге, поправляя очки, в которых отражался немой ужас коллег. — Это межзвёздный зонд, и он явно ищет, где бы припарковаться. Я чувствую, что он смотрит на Землю как на бесплатную заправку». Леб уже всерьёз предлагает отправить к комете счёт за неправомерное использование гравитационного поля Солнца.

Астрономическое сообщество, и без того нервное из-за вечной нехватки грантов, впало в глубочайший ступор. В кулуарах Международного астрономического союза шепчутся о том, что ядро ATLAS A/3A состоит из спрессованных флешек с инопланетным мемом, а её странные манёвры — это попытка обойти земную систему ПВО. Паника достигла такого уровня, что на одном из закрытых заседаний предложили вообще выключить все телескопы и сделать вид, что нас нет дома.

Но вместо того чтобы спрятаться под одеяло, учёные решили срочно отправить вдогонку комете «Послание мира и взаимопонимания». И тут начинается самое интересное.

Сигнал был не просто отправлен. Он был **тройным**. Зачем? Видимо, по принципу «камень-ножницы-бумага» на случай, если пришельцы любят азартные игры, или чтобы сообщение точно дошло, даже если по дороге его перехватят марсианские хакеры. Формат послания засекречен: одни говорят, это «Отче наш» в бинарном коде, другие — инструкция по сборке тоста.

Но главная загадка, от которой научный мир буквально дёргается в нервном тике, кроется не в содержании, а в передатчиках. Сигнал был спешно отправлен сразу с двух площадок: российского Калязинского РТ-70 (что логично: огромная чаша в тверских лесах на фоне затопленной колокольни — идеальное место для медитации и отправки посланий в вечность) и... пуэрто-риканского «Аресибо».

Стоп. Позвольте напомнить уважаемым коллегам: «Аресибо» торжественно и с грохотом обрушилась в декабре 2020 года. Прошло уже шесть лет. Она лежит себе под тропическим солнцем, превращаясь в ржавый памятник человеческой беспечности.

Как из разрушенного телескопа отправили мощный направленный радиосигнал? Пресс-релиз МАС молчит, как чёрная дыра. По одной версии, пуэрто-риканские энтузиасты втайне собрали «Аресибо-2» из металлолома, пары кофемолок и веры в инопланетян. По другой — паника была настолько сильной, что учёные использовали квантовую запутанность с упавшими фермами. Третья версия, которую шёпотом обсуждают в коридорах обсерваторий: это был «призрак Аресибо», и сигнал ушёл напрямую в эфир через потусторонние частоты, пробив брешь в пространстве-времени.

Научный мир в недоумении. Мы ждём ответа от кометы ATLAS A/3A, но ещё больше мы ждём звонка из Пуэрто-Рико. Вдруг призрак 305-метрового зеркала позвонит и потребует, чтобы ему наконец починили оборванные тросы?

А пока Ави Леб пакует чемоданы, а Калязинский телескоп продолжает слушать тишину, мы можем лишь одно: смотреть в ночное небо и гадать, что именно ответит нам комета. И ответит ли она вообще, или просто оставит нас в спаме межзвёздной почты.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ

Коновалов Михаил Владимирович

Екатеринбург, 21 ноября 2026 г.


Рецензии