Сорванные хризантемы три повести о снах - 2
(три повести о снах)
# ПОВЕСТЬ ВТОРАЯ
## «ЛОМЕХУЗА»
> *Мир мигнул. И Василий проснулся. Но не там, где засыпал.*
### ГЛАВА 1. ВАСИЛИЙ
В пришельцев Василий верил. Верил в них просто потому, что они ему снились. Пришельцы были разные — совсем как люди и не очень: серые, зелёные, многорукие, большие и маленькие; ассортимент был велик. Внешний облик не играл никакой роли, Василий легко шёл на контакт и достигал консенсуса. Задачу сильно упрощал тот факт, что все они говорили на русском языке, да и имена у них были совершенно земные: Серёга, Саня, Михалыч — в общем, простые в восприятии, в большинстве своём русские, иногда польские, еврейские, китайские или английские имена, никаких там Крждарнг Усвиарч-чаарх Вархсманоорг. Василию это нравилось и вполне его устраивало. Тем более что наутро о своих ночных похождениях и контактах третьей степени Василий благополучно забывал до следующего раза.
Каждый вечер, забираясь под одеяло, он просто засыпал и видел самые обычные сны. Иногда сны теряли атрибут обычности, и тогда Василий всё вспоминал, но его это ничуть не удивляло, а было нормой и само собой разумеющимся. Не было никаких порталов, прыжков в пустоту и неизвестность, заполненную летающими тарелками и бластерами, никакой ненужной чепухи. Сон просто продолжался с того места, где он прервался.
Кое-что он, конечно, помнил и даже иногда рассказывал свои сны жене и в компании друзей, чем снискал среди последних славу чудаковатого, но славного и доброго малого и отличного собеседника. Жене рассказы Василия были малоинтересны — её больше интересовали заботы насущные, бытовые и меркантильные. Всё было как у всех и как обычно.
### ГЛАВА 2. ОШИБКА
Василий топтался возле мутного окошка в глухой стене. Вокруг не было ни души. Наконец молочное стекло мигнуло синим и осветилось, и послышался приятный, грудной и, кажется, даже женский голос:
— Говорите!
Василий поперхнулся воздухом и выпалил:
— Да мне бы домой, на Землю!
Голос на секунду замер, а затем строго потребовал:
— Уточните название материнской системы на туземном языке, самоназвание и класс звезды, сорт-категорию домашней планеты, наименование доминирующей расы — населения?
— Солнечная система, звезда Солнце, жёлтый карлик, категория... Что за категория? Население — люди... в смысле человеки, Земляне! — Василий вывалил небогатый базовый запас знаний.
— Категория — порядковый номер от домашнего светила! — участливо пояснил голос.
— А! Третья! Третья планета от Солнца! — радостно выдохнул Василий.
— Ожидайте!
Голос затих, затем окно снова мигнуло:
— Ошибка. Противоречие. Несоответствие. Жёлтый карлик отсутствует, верный атрибут — красный!
Василий напрягся, немного обиделся и даже возмутился:
— Нет! Всё верно! Солнце — жёлтый карлик, мы это в школе проходили!
В голосе за окном появились металлические нотки:
— Назовите доминирующие, базовые, общеизвестные спектры-излучения?
— Альфа, бета, гамма, рентгеновское, ультрафиолетовое, инфракрасное! — Василий даже приободрился, уж это-то он знал точно!
— Совпадение. Уточнение. Допустимая поправка, — в голосе появились нотки ехидства. — Принято. Солнечная система, Солнце, красный карлик, Зэми-Лакс, мир третьего сорта-категории, раса-доминанта — Земляки.
— Как же красный, когда жёлтый? — удивился Василий.
— Молодой человек! Спектр у вас инфракрасный? Не инфражёлтый, я ничего не путаю, — съехидничал голос.
— Не инфражёлтый... инфракрасный, — растерялся Василий.
— Ну а раз инфракрасный, значит и карлик у вас тоже красный, а не жёлтый и не сиреневый, другого всё равно там нет и не морочьте схемы расчётчику!
### ГЛАВА 3. ПРОБУЖДЕНИЕ
Этим утром Василий проснулся от того, что зазвонил будильник. Самый обычный, механический, круглый и стальной, окрашенный бледно-зелёной краской, ещё дедовский. Василий сел на кровати и прихлопнул кнопку назойливого механизма. Сидя и медленно просыпаясь в наступившей тишине, он пришёл к нескольким выводам. Первое: будильник он вчера не заводил, потому что сегодня суббота и выходной. Второе: будильник, видимо, завела Алёна, жена Василия. Третье: раз она его завела, значит, у неё были на то причины, и скорее всего им вместе придётся куда-то идти. Этим чудесным субботним утром.
Странно, что Алёна накануне вечером ни полслова не обмолвилась о своих... об их общих планах на утро. Действительно, странно. Странности на этом закончились, а завтрак и не думал начинаться. Василий ещё раз посмотрел на циферблат. Девять ровно. В гости вроде бы рано, вот если только на рынок? Где-то на самой границе сознания брезжила искра воспоминаний о разговоре про какие-то распрекрасные кожаные босоножки, которые непременно нужно будет купить. Потом. Видимо, время этому «потом» Алёна назначила на сегодня.
Спорить было бесполезно и почему-то не с кем — вторая половина кровати была пуста и аккуратно заправлена. Покоряясь неизбежности, Василий поднялся, поправил простыню и, накрыв свою половину одеялом, отправился на кухню за разъяснениями, да и аппетит уже проснулся. На кухне, как ни странно, тоже никого не было. Василий обошёл всю квартиру, заглянул в санузел и зал, но и там было совершенно безлюдно. Не нашёл он и записки. Василий пожал плечами и снова вернулся на кухню, где уже закипал чайник и шкворчала яичница с останкинской колбасой на сале и с луком.
Из радиоточки звучала какая-то симфоническая музыка, и он задумчиво жевал бутерброд. Где же всё-таки Алёна? Неужели не стала его будить и умчалась на рынок одна?
Наверное, рассуждал Василий, Алёна действительно умчалась пораньше, потому что выбросили какой-то дефицит в кооперативе, на этом самом рынке. Там работала её подруга Галина, и у них были с ней постоянные и вечные шуры-муры. Модницы, блин! На том порешив и прикончив завтрак с чаем, Василий посчитал своим долгом точно так же наведаться в гости к своему приятелю Петровичу. Субботнее летнее утро манило и звало, у Петровича в холодильнике лежала и ждала целая упаковка чешского пива. Василий умылся — раньше он об этом почему-то не подумал, — натянул джинсы и ветровку. Вытащил из холодильника и бережно завернул в газету недельной давности связку сушёной воблы, каменной, с пузами, полными икрой, обулся, захлопнул двери и вышел из подъезда.
Уже закрывая деревянную дверь и щурясь на яркое солнце, пробивающееся сквозь буйную листву сирени, росшей у подъезда, Василий вдруг почувствовал, что с окружающим миром что-то не совсем так.
В том смысле, что вообще, абсолютно всё и совершенно было не так, причём везде — и в подробностях, и в мелких деталях! Привычный двор, знакомый Василию с раннего детства, неузнаваемо поменялся, да и не было его вовсе, двора этого! Не было ровно ничего привычного — ни песочницы под грибком, где вечно возилась детвора из его, Василия же, и из соседних домов, ни скамеек с привычными и добрыми бабулями-соседками и старичком-пенсионером Репиным, строившим эти самые скамейки в бархатной тени сиреневых кустов у подъездов. Да и самих подъездов не было. Не было и домов — всех этих сталинок, хрущёвок и брежневок! Просто не было, и всё тут!
А зато взамен было что-то совершенно другое: сверкающие ртутью башни-небоскрёбы, кубы корпусов из стали и стекла, оранжевые полотна тротуаров, разбегающиеся в разные стороны. И всё это утопало в зелени фруктовых садов, тянущихся вдаль по красивым холмам до самого горизонта и пропадающих где-то там в тумане белёсой дымки. А ещё иногда быстро и стремительно что-то пролетало и сверкало под ярким солнцем в высоком и чистом голубом небе. Что-то, но не самолёты.
Колени Василия начали подгибаться — совсем немного, но всё равно подло и предательски. Он неуверенно отшатнулся назад и даже ударился спиной и затылком о дверь, которую минуту назад закрыл. Не оборачиваясь, он ощупал её поверхность вспотевшими от волнения ладонями и понял, что дерева там нет. Дверь была на ощупь металлическая, но почему-то тёплая и шершавая, приятная. Ручка на двери тоже присутствовала и обнадёживающе упиралась в рёбра. Василий нажал, и дверь приветливо открылась, приглашая ввалиться в такой привычный и родной советский подъезд старой брежневки. Василий и ввалился, с размаху усевшись на жёлтую узорчатую плитку пола, сидел и затравленно озирался вокруг. С лестничного марша второго этажа выглядывал кот Мурзик из шестой квартиры; он посмотрел на Василия, мяукнул и убежал к себе, наверх. Тут всё было как раньше, а вот снаружи... Входная дверь меж тем плавно закрылась. Замок щёлкнул. Тускло светила шестидесятиваттная лампочка на площадке первого этажа, на втором обиженно орал Мурзик, просился домой.
Минут пять Василий просто сидел и смотрел перед собой, ничего не понимая. Потом встал на ватные ноги, осторожно снова чуть приоткрыл деревянную с этой стороны крашеную дверь родного подъезда, глянул в приоткрытую щель. Там были сады, холмы и башни. Снова закрыл, пробормотал: «Что за чёрт...» — и медленно, держась за перила, побрёл к себе на третий этаж. На втором, проходя мимо шестой квартиры, неуверенно нажал кнопку звонка, подождал немного. Ничего! Звонок прозвенел, но дверь так и не открыли. Мурзик тарахтел как трактор и напрасно тёрся у ног Василия. Никого нет дома.
— Пошли ко мне, покормлю тебя, что ли? — позвал он кота, а затем они вместе поднялись на третий. Василий достал из-под коврика ключ и открыл дверь своей квартиры. Мурзик был кот общительный, любимый всем подъездом; походы в гости были для него не новы. Он бодро шмыгнул между ног, умчался в сторону кухни и ждал теперь там, сидя у порога, призывно и настойчиво мурлыкая, требуя еды. В кухню он, однако, не заходил, уважая субординацию и права хозяина. Мурзик был интеллигентным, умным и воспитанным котом в третьем поколении. Василий помнил ещё его прабабку — кошку Машку, трёхшёрстную и общественную, жившую и харчевавшуюся по принципам коммуны в подвале их четырёхэтажной кооперативной брежневки — дома образцового быта, как было написано на окрашенной металлической табличке, заботливо прикрученной стариком Репиным к углу на торце здания.
Василий взял с сушилки две чистые и глубокие миски, в одну накрошил вчерашний батон и отмерил две поварёшки вчерашнего Алёниного борща — кастрюлю с которым он извлёк из рычащего холодильника, — а во вторую щедрой рукой налил молока из бутылки, взятой там же. Поставил на пол возле плиты и раковины, оглянулся. Мурзик терпеливо и смирно сидел у входа в кухню, ждал разрешения войти.
— Заходи, дружище! — позвал Василий кота, и тот, радостно мурлыкая, мягко пробарабанил лапками по полу, пересекая небольшую кухню по диагонали. Обнюхал быстро обе миски и набросился на борщ с мясом. Молоко никуда не денется — так он, видимо, решил. Василий погладил кота по его шёлковой бархатной спине; тот не фыркнул в ответ, выгнул спину, повторяя ей и хвостом движение ладони, еду не бросил, только ещё активнее защёлкал челюстями. Ну, ешь, Мурзик...
Теперь он стал смутно подозревать, что ни к какой Галине Алёнка не убежала. Всё вокруг шептало о том, что и Алёна его, и Галина в данный момент находятся где-то очень-очень далеко и точно не здесь. Холодное пиво и Петрович, вероятно, остались где-то там же.
Василий всё ещё сидел у окна кухни на своём старом табурете, смотрел, как ест Мурзик. Тот уже расправился с Алёниным борщом и не спеша лакал налитое в блюдце молоко. По коту было видно, что он давно успокоился и жизнь налаживается, ибо голодная смерть временно не грозит. Всего этого нельзя было сказать про самого Василия. Он так и пребывал в лёгком ступоре. Разные мысли роились в его голове. Например: «Чем кормить кота, когда закончатся продукты в холодильнике? Борщ и молоко не вечны, а как тут обстоит дело с продуктовыми магазинами, было вообще непонятно. Понять бы ещё, где именно находится всё это "ТУТ"». Он снова задумчиво приоткрыл дверцу холодильника. Холодильник рычал и обдавал холодом. Почти полная кастрюля борща, две бутылки молока, банка сметаны, початый брусок сливочного и литруха подсолнечного масла. Ещё батон и полбулки ржаного хлеба. В морозилке прятались полкило сливочных сосисок, три кило свинины, шмат солёного сала с чесноком и два мороженых минтая. Где-нибудь в недрах буфета должны быть Алёнины запасы круп, макарон, соли. В кладовке есть большой мешок сахара плюс компоты-соленья-варенья, а в дощатом ящике, сколоченном когда-то Василием в прихожей, должны были ещё оставаться картошка, морковь и прочий лук-чеснок. Спасибо тебе, Любимая! Что ж, неделю протянуть можно.
Когда Василий закрывал холодильник, в дверце что-то знакомо звякнуло. Он замер, снова открыл. Бутылка армянского коньяка сиротливо поблескивала по соседству с болгарским кетчупом и упаковкой аспирина. Ей тоже было одиноко в этом холодном чужом мире, и Василий спас её — унёс и поставил на кухонный стол. Тут же рядом обнаружилась и плитка шоколада, и лимон. Коньяк был куплен неделю назад и до сих пор не откупорен. Василий принёс стакан, свернул жестяную крышку и нацедил на треть. Как-то глупо было пить в одиночку. Он сидел, смотрел на просвет сквозь янтарную жидкость, разглядывал вид за окном — все эти сады, башни, облака и солнце. Дивный новый мир...
И вот тут в прихожей зазвонил телефон.
Василий встал и вышел из кухни. Колени снова решили поиграть в кузнечика, и потому идти приходилось, опираясь одной рукой о стенку. Звонил действительно стационарный телефон, настойчиво и без остановки. Словно в каком-то сне, Василий взял с рычагов серую пластиковую трубку и поднёс к голове:
— Алло...
На другом конце что-то шумно упало, звякнуло о бетон, затем раздался голос:
— Вася, ты? Ты дома? Ну, слава богам! Ты как, в порядке?!
Голос был удивительно знакомый — каким-то неведомым, спасительным и невозможным образом, это был голос Петровича! Василия словно ударило током. Снова и разом, с поразительной остротой и ясностью нахлынули все невероятные и нелепые события этого странного субботнего утра. Сознание возомнило себя цирковым пони, дающим последний бенефис, и он, почти окончательно слетев с катушек, срывая голос, заорал в трубку:
— Петрович! Я дома, дома я!! А сам дом — он хрен знает где!! Петрович, родненький, ты где?!!
Слёзы выступили на глазах Василия, он осел по стенке на дощатый пол прихожей.
На другом конце, видимо, были готовы к такому повороту, потому что голос Петровича наполнился участием и сочувствием:
— Вась, успокойся, я уже тут, рядом уже. Открой дверь. Главное, держись и в обморок не падай.
Василий вскочил на ноги и бросился к двери, зацепив по пути велосипед, который тут же с грохотом рухнул позади — да и плевать на него! Главное, Петрович идёт, поможет, выручит! Наверное, от волнения или просто от сумрака прихожей он немного не рассчитал скорость и больно ударился костяшками руки о дверной замок, резко крутанул его барашек и настежь распахнул входную дверь. На пороге стоял и растерянно улыбался Петрович. В одной руке он держал какой-то баул, в котором что-то металлически позвякивало, а в другой — знакомую газету, из складок которой выглядывал и печально смотрел на Василия пучок сушёных рыбьих голов. Его, Василия, газету с воблой. По всему видать, она так и осталась лежать, позабытая, на лестнице, где полчаса назад Василий приземлился на свою пятую точку. Совсем не до воблы ему тогда было.
Петрович, между тем, здраво оценив ситуацию и психическое состояние друга, не говоря ни слова, взял его за плечо и втащил буквально в прихожую, плотно захлопнув за собой дверь.
— Ну-ка, пошли на кухню. Разговор есть.
Выглядело это несколько бесцеремонно, но состояние Василия было таково, что в данный момент он с радостью стерпел бы и дружеский пинок под зад, лишь бы друг его не растаял в воздухе, не оказался наваждением. В горле совсем пересохло, и он только и смог просипеть в ответ:
— Пошли.
Мурзик уже совсем освоился в новом своём жилище, приветственно и по-хозяйски тёрся у ног друзей, мешая идти и нахальным мявом требуя рыбки. Василий и Петрович сидели на старых скрипящих табуретах за столом у окна. Петрович налил себе коньяка, а у Василия уже было налито — он ведь так и не успел к нему приложиться. Молча выпили, жевали лимон и шоколад. Василий, глядя на решительное лицо друга, ждал. Петрович достал сигару, как-то очень ловко её раскурил, выпустил облако ароматного дыма.
— Вась, ну ты как? Успокоился немного? Тогда слушай и с табурета не падай. Только сразу учти, что всё это взаправду, всё это надолго и это не Земля.
— Как так, не Земля? А что тогда?
— ...Я со звёздами сдружился дальними, / Не волнуйся обо мне и не грусти, / Покидая нашу Землю, обещали мы, / Что на Марсе будут яблони цвести...! — пропел Петрович, задумчиво глядя на пейзаж, расстилающийся за окном кухни. — Помнишь песню? Вижу, что помнишь. На Марсе мы, Вася. На Марсе...
Петрович сказал это как-то очень тихо и серьёзно, и Василий понял, что это вовсе не шутка.
— Более того, — продолжил Петрович, — мы на Марсе, но он не в Солнечной системе. Земля теперь далеко, и вот это-то как раз очень хорошо.
— А где Алёна, где все? Земля где? Мы-то почему на Марсе? Что вообще происходит? — потрясённо спросил Василий.
— Алёна дома, и Земля на месте. Там всё осталось, как было. Пока осталось. А вот мы... Мы — это особый случай. У нас с тобой теперь всё иначе. Ты же биолог по первой вышке? Знаешь, как устроена жизнь муравейника? — Василий кивнул. — Вот и хорошо. Про ломехузу тебе объяснять не надо, значит.
— А при чём тут муравейник и паразиты? — удивился Василий. Коньяк был хорош, и он уже подействовал успокаивающе. Туман в голове рассеялся, и Василий начал понемногу приходить в себя.
— Тут, Вася, всё дело в том, с кем мы имеем дело, потому что это не просто паразиты, а паразиты, возведённые в степень! Высшие Паразиты! Межгалактические, Великие Паразиты! Вот так, наверное, будет правильно. Ты ведь обратил внимание, как поменялась в Союзе жизнь за последние несколько лет? — Василий кивнул. — Новые реформы, все эти «гласность», «ускорение», «перестройка»... Чистой воды популизм. И кто этим занимается? Муравьиные Пчёлы против мёда... Вот только не пчёлы это, да и мёд не их.
— Нет, Петрович, я понимаю, что выглядит наивно, когда пчёлы рубят сук под собой, но... — Василий замолк, поражённый внезапной мыслью! — Ты хочешь сказать, что «сук» — это все мы, а пчёлы всё продумали заранее и весь мёд у них давно перепрятан, и главное, внизу у них приготовлен мягкий «батут»?!
— Бинго, дружище! Они всё это проделывают далеко не в первый раз, и Земля наша для них просто ещё один «улей» или муравейник. Они бродяги. Миллиарды лет кочуют от планеты к планете, высасывают её и идут дальше. Главное, чтобы обречённый мир имел хотя бы зачатки разума и хоть какую-то общественную формацию. Вот тогда дело выгорит. Они ведь сами почти не способны ничего творить, кроме иллюзий и ложных целей. Придя в любой мир, они сливаются с местным населением, мимикрируют и потихоньку стараются выбраться на самую верхушку социума. Вот там они цветут махровым цветом, меняют русла рек, порабощают умы — ментально и физически устраняя несогласных. Захватнические войны, негоцианство, этническая сегрегация и религии, где все «рабы божьи», культ «Золотого Тельца» и ростовщичество. А ещё изгаженная природа и варварское разграбление ресурсов, отрицание чистой энергетики, тотальный контроль, цифровые метки и мини-полисы... Вся дрянь мира — их рук дело.
Если бы можно было сожрать космический вакуум, они бы это сделали. Ты не поверишь, Вася, но они и к этому стремятся! Они — Вершители! Так их и называют. И им не нужны, а даже вредны Творцы, им нужно безвольное стадо потребителей, потому что это тоже их еда. Они усердно работают над этой проблемой, ибо кто они ещё, как не «эффективные менеджеры»?!
— Так почему же мы их не вычислим и не уничтожим? Это ведь самые натуральные рептилоиды, наверное? Откуда они вообще взялись на наши головы?
— Чушь, Розуэлл этот да и всё остальное, в общем-то. Никакие они не рептилоиды и чешуи на них нет. Их сущность — структурированная, несущая частота, импульс. Как в кварцевом генераторе. Можно сказать, «Божья Искра». — Петрович выпустил ещё один, особенно густой клуб сигарного дыма. — Она внедряется в ближайшую досягаемую пару аборигенов фертильного возраста и остаётся, живёт там в пульсирующем коконе их собственных несущих частот и импульсов, становясь их неотъемлемой частью и сутью. Самое главное, следующее после десанта поколение даже не осознаёт себя захватчиками. Живут как обычные люди, детей рожают. А с нами они уже очень давно.
Василий сидел и пытался осмыслить всё услышанное. Не найдя что сказать, он потянулся к бутылке с коньяком и разлил по опустевшим стаканам ещё одну порцию.
— Это дело! — усмехнулся Петрович. — Но ты особо не налегай, у нас с тобой сегодня ещё полно дел, да и я за рулём. Теперь о светлом, и если что, я не про чешское пиво. — На губах друга появилась хитрая улыбка. — А ну, брысь, мохнатый! — шикнул он на Мурзика, который, пользуясь тем, что на него не обращают внимания, забравшись на третий табурет, стоящий под столом у самого его края, когтистой растопыренной лапой пытался стащить и умыкнуть позабытую всеми газету с воблой. — Распустил ты его совсем, Вася! Не успел вселиться, а уже нахальничает. Ладно уж, чудовище, держи и не приставай больше, дай поговорить с человеком! — Петрович разломил одну из рыбин, выдрал из неё кусок твёрдой блестящей икры и бросил на пол к мойке. Кот, довольный очередной своей победой, коротко и благодарно мявкнул и стремглав умчался туда, урча, набросился на добычу и больше не подходил. Мурзик был умным котом и свято чтил субординацию. Он понимал, что именно в этом есть залог продуктовой безопасности и лёгкий путь к успеху.
— Страшнее другое, Вася, — продолжил Петрович. — Они излучают свои вибрации, навязывают логику поведения, делая из неё обыденность, привычку и правило, которому начинает следовать каждый! И точно так же, как и ломехуза в обычном муравейнике, превращают творческое, трудоспособное население — обычных людей, таких же, как ты и как я, — в вялое, безвольное, согласное на всё ради мнимой безопасности и фальшивого благополучия, тупое и вырождающееся стадо. Вершители — великие лжецы и отцы лжи! Они давно извратили само понятие воли, помножили её на ноль и подменили его мнимой «свободой», удобной лишь им одним. Они сломали баланс, своими же руками творя угрозы, а затем преподносят нам иллюзии спасения от этих угроз, словно величайшее из благ! «Свобода — это иллюзия, жертвуйте ей ради вашей безопасности», — говорят они. А это уже чистейшая софистика и ложь в кубе! Когда-то давно ещё американский президент Бенджамин Франклин, на пару с Томасом Джефферсоном, предупреждали: «Те, кто готов жертвовать собственной существенной свободой ради временной безопасности, не заслуживают ни того, ни другого!».
Ты не смотри на то, что начало потихоньку втекать в распахнутые ворота Союза, всё это фальшь и декор. Смотри на то, чего нет. Пока нет, хоть это и не так. Зато оно проявится, да ещё как, через сорок лет хождения по пустыне. И это почти уже не метафора, потому что СССР совсем скоро не станет, Василий. Всё уже к этому готово, только население не в курсе, как обычно. Без единого выстрела сами сдадут нашу Родину, вместе с ядерным арсеналом и промышленностью, другим, таким же сверхпаразитам — Вершителям, как и они сами. И не остановятся на том, потому что цель их даже не в богатстве и беспредельной власти, а в тотальном уничтожении Земли.
Ты помнишь, как спасают от ломехуз обычные муравейники?
— Да, — растерянно и потрясённо ответил Василий. К этому моменту он был снова совершенно раздавлен ужасными перспективами и накатившей безысходностью. — Если популяция ломехуз достигает угрожающих размеров, то необходима чистка муравейника — внешнее вмешательство. Оставшуюся здоровую часть трудоспособной популяции необходимо срочно изъять из заражённого гнезда и с максимальной осторожностью переместить в другое, нетронутое паразитом место, как можно дальше от очага.
— Именно так! На наше общее счастье, такой шанс у нас есть. Всегда был, просто не все про него знали. На Земле присутствуют не только Вершители. Есть ещё и Идущие, на которых не действуют яд, ложь и вибрации Вершителей. Такие как я и как ты, как много кто ещё. Нас много, Вася, гораздо больше, чем хотелось бы паразитам, к их большому несчастью. Вот потому-то мы и на Марсе, очень далеко от Земли. Снова на Марсе, — Петрович почему-то внезапно нахмурился. — Сюда Вершителям-ломехузам путь закрыт.
— Я одного не пойму: как так получилось, что здесь я проснулся в своей свердловской квартире? Всё на месте — продукты, вещи, вон даже Алёнина массажка лежит в коридоре на тумбочке у зеркала, борщ её вчерашний... Даже подъезд наш и кот этот, соседки бабы Дуси, он тоже наш, я его с рождения знаю. А снаружи всё другое — я ведь пробовал выйти, там башня вместо нашего дома?! — Василий вопросительно смотрел на Петровича.
— Тут как раз всё просто! — ответил Петрович, переставая хмуриться, чуть улыбаясь уголками рта. — Это стандартная процедура и техническая сторона переноса, адаптация. Пожалуй, надо тебе рассказать всё с самого начала, первый шок у тебя почти прошёл, и дальше будет чуть полегче. Ладно уж, плесни там ещё на два пальца, поедем на автопилоте.
Василий нацедил в пустые стаканы коньяк, и Петрович продолжил.
— Ну так вот, вернёмся к нашим пчёлам. Как ты понимаешь, у человечества есть защитники-лесники, с большим ведром и лопатой. Можешь называть их Богами, но это вовсе не старички, сидящие где-то в небесах на облаке, требующие непременных молитв, намазов и даров, а кое-что совершенно иное. В массовой земной «традиции», если её можно так называть, сам этот образ божков навязан обществу именно Вершителями. Это им выгоден безотчётный страх толпы перед неизведанным, безоговорочное преклонение и рабская покорность. Как ты понимаешь, подобный образ мышления культивируется и внедряется не просто так и давно распространён уже и на бытовом уровне, буквально въелся в него! «Я — начальник, ты — дурак» и «Вся власть от Бога» — почти никто с этой догмой уже и не спорит, привыкли, приняли, смирились. Это и требуется Вершителям. Тут уже чистейшая софистика! Они ведь не врут о существовании Богов, просто выворачивают факты наизнанку так, как выгодно им, ничего не разъясняя и не вдаваясь в подробности, тем самым оправдывая ложь о собственном превосходстве, «праве первой ночи». — Петрович скривил лицо в гримасе. — Просто и эффективно!
— И потому мы на Марсе, Вася, что он и есть та самая старая Первая Земля, сохранившаяся ныне если и не в подлиннике, то в подробнейшей её проекции... копии того, что с ней сотворили Вершители.
Петрович помолчал немного, видимо обдумывая что-то важное, снова глотнул из стакана, стряхнул в пепельницу пепел с сигары, затянулся и выпустил под потолок ещё одно облако.
— Они, Вершители, даже здесь вывернули всё шиворот-навыворот, украли имя нашей планеты и дали его другой планете, а Родину нашу обозвали богом войны — Марсом. Не просто так ведь обозвали.
— А как называлась раньше нынешняя Земля?
— Да никак она, в общем-то, не называлась. Просто порядковый номер от Солнца. Тройка и тройка... Зэми-Лакс. Это на эдельвейсте так звучит, на галактическом языке.
— На эдельвейсе?
— Нет, в том и дело, что именно на эдельвейсте. Ты особо не обращай внимания на похожесть слов. Смысл там совсем разный, да и схожесть тоже довольно условна. Это ведь снова адаптация... для человеческого уха адаптация. Совпадение, скорее всего, случайность, хотя что в этом мире случайно? А конкретно в этой паре: «зэми» — номер, а «лакс» — три. Вершители ведь хищники, охотники, ждут свои жертвы в засаде, на номерах. Наверное, потому и назвали так... по этому тоже, — поправился Петрович. — Классический эдельвейст не очень приспособлен для человеческих ушей, гортани и языка. А адаптивная транскрипция максимально упрощена, часто напоминает слова практически из всех известных земных языков. Русский, японский, иврит, английский, санскрит, латынь, суахили... Такое космическое эсперанто. Ну да, не случайно, наверное.
— Так вот, — задумчиво продолжил Петрович, — Идущие тоже движутся сквозь космос, шагая по планетам, как по ступеням великой лестницы, но в отличие от Вершителей не оставляют позади себя выжженную пустыню, напротив, миры расцветают, становятся лучше, чище. Так будет всегда. Так было в начале, а потом появились Вершители, и мы потеряли нашу Землю. Откуда они выползли, из какой грязной норы и есть ли она ещё на задворках Вселенной, этого я не знаю. Знают, наверное, Боги-Драконы, но они мало говорят, а больше действуют. А тогда, в начале, мы были просто не готовы к такому вторжению. Начало его было тихим, почти незаметным. Сначала пришёл Бродяга — обычная межзвёздная комета, мёртвый и холодный осколок вещества, мешанина камня, железа и грязного снега, смерзшиеся воедино. Он стремительно нёсся по параболе через Солнечную систему, строго следуя всем законам небесной механики. Слишком идеально.
Согласно тем же законам, Бродяга прошёл мимо Солнца и в точке перигелия взорвался, оставив после себя три крупных обломка и гигантское лёгкое облако грязного крошева, растянувшееся на миллионы километров и частично сгоревшее затем, притянутое солнечной гравитацией.
То, что от него осталось, продолжило своё движение. Один фрагмент комы ушёл за пределы системы и навсегда покинул нас. Второй нагнал тройку и вскользь ударил по ней в районе южного полюса, отскочив и затерявшись затем в облаке Оорта, вызвал волны потопа, трижды обогнувшие планету, но главное — стал причиной прецессии, навсегда изменившей тёплый и равномерный климат тройки. Третий настиг Марс, пробороздил его поверхность, раскололся на две части, которые, утратив прежнюю скорость и инерцию, мёртвые и оплавленные, навсегда так и остались с нами, став его спутниками.
Многие годы после этого с небес шёл метеоритный дождь, от поверхности планеты били яркие спрайты, а дети выживших находили и подбирали с земли красивые зелёные камешки. Наверное, именно тогда вторжение и началось. Жизнь тогда начала стремительно меняться. Мы до этого никогда не воевали друг с другом, а теперь то тут, то там стали появляться целые группы и сообщества, которые сеяли рознь, стремились забраться повыше и стать «более равными» среди прочих. Они сплачивались между собой, стремительно объединялись, и спустя всего несколько десятилетий началась война. Единая Земля — нынешний Марс — разделилась на два независимых противоборствующих государства. А ещё через какое-то время, когда отчётливо и окончательно стало ясно, что дело худо, в нашу Солнечную систему прибыл Жнец. Огромный и чёрный, он вынырнул из складок пространства, как шмель из лепестков хризантемы, заслонил Солнце, но никого не убил. Он просто зачерпнул незаражённых и перенёс их на тройку. Так мы потеряли нашу Землю, наш зэми-рай.
«Янгх — Зэми-Рим — Зэми-Лакс — Зэми-Рай, Йудоф — Кхамон — Асута-Но — Кхеро — Шамал...» *(Один-Два-Три-Четыре-Ноль-Пять-Шесть-Семь-Восемь — счёт на эдельвейсте)*
### ГЛАВА 4. БАТАРЕЙКА
Потом они оба — и Петрович, и Василий — сидели молча, два человека в тишине старенькой советской кухни. Даже холодильник затих, перестал рычать и дребезжать. Василий пытался осмыслить и принять всё услышанное; он ни на секунду не сомневался, что друг его говорит правду, слишком многое было подтверждением его словам, да и не такой человек был Петрович, чтобы морочить ему, Василию, голову. А сам Петрович просто смотрел за окно и тоже молчал, словно ждал чего-то. Через какое-то время он посмотрел сначала на Василия, затем уже и на радиоприёмник, который тоже молчал, стоя на подоконнике. С интересом посмотрел.
— О! У тебя «Селга»! Работает?
Василий глянул на объект внимания друга.
— Да, с утра даже что-то играло, странно, что сейчас молчит, я его не выключал. Наверное, батарейка села совсем.
Петрович сграбастал в ручищи свой маленький аппарат. Кожаный чехол, застёгивающийся с задней стороны на две тугие металлические кнопки, спереди перфорация для динамика, справа с самого края круглая вырубка в толстой коже, внутри круглый же стеклянный циферблат настроечной шкалы с металлическим алюминиевым вогнутым диском посередине. Хмыкнул одобрительно.
— Он ведь на «Кроне». У тебя запасная есть?
— Кажется, не осталось. Хотел на днях купить в культтоварах, да позабыл. Закрутился совсем.
Петрович деловито и не спеша принялся развязывать тесёмки своего баула. Там снова что-то металлически звякнуло.
— Кажется, у меня должны быть, сейчас поглядим.
Засунув в недра по самое плечо, он долго шарил по дну, наконец просиял лицом и с торжествующим видом извлёк оттуда совсем ещё новую, запаянную в полиэтиленовый пакетик «Крону».
— Есть! Я, правда, давно уже её купил. Пару лет лежит без дела... — чуть засомневался он, глядя, как Василий ловко вскрывает кухонным ножом упаковку. — Лизни контакты, живая ещё? — и затем как-то очень странно подобрался, как тигр перед прыжком, а лицо словно закаменело. Василий отметил всё это чисто механически, уже привычно поднося батарею ко рту и касаясь контактов языком.
Контакты были кислыми, язык ощутимо защипало. Мир словно замедлился, остановился на одну-единственную бесконечно долгую секунду. Краем глаза Василий видел Петровича, сидящего рядом с ним за кухонным столом сбоку, и ему, Василию, вдруг показалось — хоть и длилось всё это всего одно мучительное мгновение — что там, за другим краем деревянной столешницы, укрытой новой, ещё пахнущей магазином клеёнкой, нет никакого Петровича, а есть какая-то трещина в пространстве, бездонный провал, наполненный клубами чего-то чёрного и синего, короткими разрядами беспощадных, безжалостных молний и сжигающим пламенем гибнущих сверхновых и кинжальным холодом глубокого космоса. Словно сама вечность смотрела оттуда, ждала чего-то. А потом всё исчезло, и снова стало всё как и было, как и должно быть, потому что должно. Кухня, стол, новая клеёнка, друг его Петрович и кот, забившийся под раковину и грозно рычащий и шипящий оттуда.
— Ну как, рабочая? Дай-ка сюда, я сам. — Петрович забрал из онемевших рук Василия батарейку, быстро расстегнул чехол приёмника, ловко подцепил ногтем пластмассовую крышечку зарядного отсека, вынул старую «Крону» и вставил новую. Приёмник тут же ожил, заиграла какая-то знакомая мелодия.
— Ну вот и всё! Готово! — и ещё раз внимательно, но уже совсем по-другому, с одобрением, что ли, посмотрел на Василия.
Всё было на прежних местах и вроде бы осталось таким же, как и раньше, но Василий вдруг понял, что в окружающем мире как-то неуловимо всё изменилось и мир стал другим, более резким, чётким и понятным. И что-то ещё — какое-то предчувствие близкого понимания — вспыхнуло и всплыло из самых глубин и теперь наполняло всё его сознание. В комнате сильно пахло озоном.
### ГЛАВА 5. ШАШЛЫК
Петрович опять затянулся своей сигарой и умолк, хитро поглядывая на Василия. Тот тоже молча сидел на бревне, переваривая услышанное. В костре потрескивали угли, капли жира с шампуров падали на них, и жир шипел. Красные отсветы отражались в полированных боках моллюска, тихо вращающегося вокруг оси у самого берега озера и набирающего воду. В чёрном небе ярко светила совершенно чужая и незнакомая луна, освещая и озеро, и лес.
Тишина висела над спящим миром. Это была Земля, но вовсе не та, которую знал и помнил Василий. Совсем чужая и незнакомая, и вовсе не потому незнакомая, что по ней ходили гигантские ящеры, а людей не было и не будет ещё очень долго, если они вообще появятся когда-то. Не древовидные папоротники, росшие повсюду вместо привычных берёз и сосен и казавшиеся низкорослой порослью молодого кустарника, ютящейся у подножия гигантского Мирового Древа на сотни километров вздымающего свой необъятный ствол — наверное, полукилометрового обхвата и тянущегося на несколько же километров вверх к звёздному небу и раскинувшего там в вышине гигантский пирамидальный шатёр из ветвей и сине-зелёной серебристой листвы, — смущали Василия, нет. В самом воздухе, в бесконечном чёрном небе, усыпанном звёздами, во всём было что-то иное и непривычное.
Живность к стоянке не подходила. Даже рыба, или что там могло ещё водиться в этом озере, плескала хвостом где-то далеко, почти не слышно и сонно. И ещё где-то в самой глубине лесов так же сонно и далеко тоже что-то свистело, вздыхало, жило.
Мясо меж тем уже подходило, и в воздухе струился манящий аромат. Василий в очередной раз проверил шампуры и начал их снимать с огня, аккуратно поддевая и сваливая вилкой большие, размером с ладонь, хорошо прожаренные куски мяса в казан. Сверху насыпал нарезанный тончайшими кольцами маринованный в белом вине лук, накрыл крышкой и поставил казан на камни над самыми углями. Пусть ещё немного потомится. Собрал шампуры, отнёс к воде и хорошенько начисто их оттёр мелким озёрным песком. Лучше сразу покончить с грязной посудой, чтобы потом ничто не отвлекало от праздника. Это было его, Василия, личное правило и многолетняя привычка — так его учил дед.
Шашлык удался на славу. Когда Василий вернулся к костру, Петрович уже разложил крупные дымящиеся куски мяса на большие тарелки и сервировал всё это на складном столе зеленью, овощами и кольцами маринованного лука. Тут уже была стопка свежего лаваша, миска с острым соусом и неведомо откуда взявшаяся упаковка светлого пива. Василий даже подумал, что ему это всё кажется, взял в руки банку, прочитал: «Балтика №8». Он уже совершенно запутался.
— Балтика? Петрович, откуда это всё?
— От верблюда. Ты садись давай, а то всё остынет.
— Петрович, — сказал Василий, садясь и принимая тарелку, — а ты ведь не случайно всё это рассказал. Про Жнеца, про Марс, про ломехуз. Ты ведь знал, что я... что мы...
— Знал, — кивнул Петрович, откусывая кусок мяса. — Как только ты проснулся в этой квартире и увидел, что снаружи башни, я понял: расчётчик тебя выбрал. А раз выбрал — значит, ты Идущий. Как и я. Как и многие другие.
— И что теперь?
— А теперь, Вася, теперь мы будем жить. По-настоящему жить. Не как стадо, не как муравьи в заражённом муравейнике. А как люди. Как Творцы. — Петрович поднял банку пива. — За новый мир, Вася. За Зэми-Рай.
Василий поднял свою банку, чокнулся. Пиво было холодным и вкусным. Где-то вдалеке, в глубине древнего леса, что-то огромное и доброе вздохнуло во сне. А над ними, в чёрном небе, светила чужая луна, и это было прекрасно.
> **СПРАВКА: ПРОИСХОЖДЕНИЕ КОМЕТЫ ГАЛЛЕЯ (1P/Halley) — данные взяты из официальных источников (обзор сформирован искусственным интеллектом по пользовательскому запросу):**
>
> Комета Галлея, вероятно, образовалась в Облаке Оорта, гипотетической области за Нептуном, и перешла на свою нынешнюю короткопериодическую орбиту из-за гравитационных взаимодействий. В результате многочисленных пролётов мимо Солнца она потеряла значительную часть своей массы и продолжает постепенно разрушаться, а её ядро состоит из льда, пыли и камней.
>
> **Детали происхождения и формирования**
> - *Изначальное местоположение:* предполагается, что комета Галлея была частью Облака Оорта, огромного резервуара ледяных объектов, оставшихся со времён формирования Солнечной системы.
> - *Переход на текущую орбиту:* гравитационные возмущения со стороны других объектов, возможно, вытолкнули комету из Облака Оорта, направив её в сторону внутренней Солнечной системы. Это событие, вероятно, произошло десятки или сотни тысяч лет назад.
> - *Орбитальные изменения:* после перехода на свою нынешнюю орбиту комета начала совершать регулярные возвращения к Солнцу, которые постепенно изменяют её траекторию.
> - *Состав:* ядро кометы состоит из льда, пыли, камней и органических молекул.
> - *Уменьшение массы:* с каждым пролётом мимо Солнца часть льда испаряется, и комета теряет массу. По оценкам, с момента своего первого появления в палеолите она потеряла от 85% до 90% своего вещества, что означает, что ранее она была гораздо ярче.
>
> **Современное состояние**
> - *Тип кометы:* сегодня комета Галлея классифицируется как короткопериодическая комета с орбитальным периодом около 76 лет.
> - *«Грязный снежный ком»:* теория Фреда Уиппла, описывающая комету как «грязный снежный ком», хорошо применима к комете Галлея, ядро которой имеет угольно-чёрный цвет из-за большой концентрации пыли на поверхности.
>
> *P.S. Зимой 2023/2024 года происходило мало кем отмеченное астрономическое событие: объект 1P/Halley, самая известная из комет, пролетала самый удалённый сегмент своей околосолнечной орбиты. В отличие от моментов прохождения перигелия, сейчас за ней никто не наблюдает.*
КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ
Коновалов Михаил Владимирович
Екатеринбург, 21 ноября 2026 г.
Свидетельство о публикации №226112101392