Сорванные хризантемы три повести о снах - 3

«СОРВАННЫЕ ХРИЗАНТЕМЫ»
(три повести о снах)

# ПОВЕСТЬ ТРЕТЬЯ
## «ХРИЗАНТЕМА ДЛЯ АБСОЛЮТА»

> *Мир мигнул в третий раз. И рассказчик проснулся на «Ракушке».*

### ГЛАВА 1. НОЛЬ

Мир людей. Если задуматься, это очень неприятное и жуткое место. Каждая секунда жизни оплачена чьей-то смертью. Каждая и без исключения. Души живущих — бескрайние и тёмные Бездны, непостижимо вмещающие и саму себя, и всю Вселенную, не ощущая притом особой тесноты. Бездны эти вглядываются друг в друга, творя новые Бездны. Они стараются этого не замечать, более того, они даже придумали для самоуспокоения универсальное оправдание, как бы отрицающее, обнуляющее их собственный страх, загоняя его в самый тёмный угол, но по факту лишь маскирующее его, пряча под личиной некой «общепринятой истины», догмы, возведённой в Абсолют, имя которой: «Священный Ноль».

Эта реальность очень жестока, и компромиссы в ней не предусмотрены. Награда или потеря. Победа или поражение. Жизнь или смерть. Так и только так — третьего не дано!

И лишь последний мерзавец способен утверждать, что существует ещё какой-то «ноль», царящий над хаосом взлётов и провалов, как некий справедливый арбитр, священная точка баланса. Нет её, этой точки! Как нет и не может быть промежутка между реально существующей, осязаемой руками или украденной вещью, между живым и мёртвым! Лишний символ в системе исчисления, уничтожающий, лживый, несущий забвение и потери. Вся математика, вся кибернетика людей построена на этой бесконечной и бессмысленной лжи, что оплетает и сковывает, не давая идти вперёд.

И эта ложь существует не просто так, не сама по себе! Она во имя Страха, что доминирует, властвует над всем и каждым. Страха, что всё закончится, а что дальше? А дальше НОЛЬ! Не минус, а именно НОЛЬ — великий, бесконечный, священный. И всякий ищет в этом спасение. Но есть ли оно? Что вам в пустоте этой? Там ваши Рай и Ад, о которых взахлёб бормочут всем и каждому, исходя сладострастной слюной, порочные жрецы, погрязшие в роскоши? Туда ли стремятся и сами Вершители?..

Вот это вряд ли. И, наверное, именно потому, что там они уже были, а обратно уж не вернутся ни за что.

Лгут Вершители. Лгут и приспешники их, рабы и бледные тени собственных иллюзий! На пирамиды ссылаются, на древних и наимудрейших жрецов их... А так ли? Станут ли сердца их легче пера Маат? Путь Весов предначертан и возможен либо вверх, либо вниз, а вы, жаждущие благословенных кущ Ипалу, не гневите Анубиса. «Мене, мене, текел, упарсин» — вот истинный девиз этого Мира, вывернутого наизнанку.

Как острый меч верно рассекает надвое, деля тонкую нить жизни на «до» и на «после», не оставляя ровно никакого места и ничему между ними, так и вся реальность эта то пребывает, то исчезает, не зная равновесия, ища вечно, но не находя точки покоя.

И как же права, как мудра была Чёрная Королева, говоря: «Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее»!

Вселенная бесконечной войны. И даже краткий мир в этой вселенной — это не ноль, не точка на линии, а лишь ещё один из бесконечных способов нарастить военное превосходство, накопить ресурс для следующей битвы и взять реванш. Бесконечное вращение во временной петле, где уже давно не происходит ничего нового, а всё лишь бессмысленно вращается по незамкнутому кругу, не находя исхода.

Сумма Разума неизменна. В каждом новом воплощении частицы её теряют память, но привычно движутся проторенными путями, потому что так проще, и это зовётся интуицией. Петли живут по своим искажённым правилам, часто непохожим на базовый сценарий. Рано или поздно петли распускаются и исчезают, органично вливаясь в плетение основной Нити. И расскажи её жителям, к примеру, что Союз вдруг распался, сдался без единого выстрела, отдал всё, что есть, в лапы хищного международного капитала, своими же руками уничтожая культуру, науку, традиции, собственный народ... Нет, не поверили бы. Ни за что и никогда, потому что такое немыслимо само по себе. Обязательно было какое-то странное, противоестественное событие и непременно был кто-то, кто затянул эту петлю. Именно в этом направлении Идущему и следует сосредоточить своё внимание. Именно там и следует искать след Вершителя, безжалостной сущности, напитанной проклятой пылью мёртвых звёзд.

### ГЛАВА 2. ВСТРЕЧА

Внутри бионического моллюска, служившего им межзвёздным челноком, пахло озоном, йодом и крепко заваренным чаем с цикорием и чабрецом. Стены рубки, покрытые мерцающей перламутровой мембраной, мягко пульсировали в такт дыханию экипажа. В центре стола, в специальном углублении из хитина, светилась Частица Суммы Разума Обитаемого Мира — она выглядела как переливающийся опаловый шар и удерживала локальную реальность от схлопывания, не давая чаю остывать, а гравитации — сойти с ума.

За иллюминатором простиралась немыслимая картина: красно-рыжая поверхность Марса, который неведомые силы отбуксировали с родной орбиты и поставили на орбиту вокруг фиолетовой звезды-гиганта.

За столом сидели четверо.

Варп-инженер Сергей Владимирович Горгона — бионический робот с хромированным торсом и лицом усталого прораба из ЖЭКа — сосредоточенно складывал из тонкого листа пергамента бумажную хризантему. Его сервоприводы тихо жужжали.

Напротив него, занимая собой пол рубки и ломая перспективу, пульсировала Альфус. Она была Эманацией Вселенной — сгустком чистой материи, времени и высокомерия, облачённым в форму, которую человеческий глаз отказывался воспринимать целиком.

Между ними сидел Петрович. В клетчатой рубашке, с кружкой, на которой написано «Лучшему папе», в мозолистой руке, он невозмутимо дул на горячий чай.

А четвёртым был Василий. Советский парень, слесарь-сборщик с завода «Красный Путиловец», невероятным образом попавший в этот мир то ли через аномалию, то ли через пьяный угар 1982 года. Он сидел в тенёчке, с интересом разглядывал фиолетовую звезду в окне и изредка кивал.

Рассказчик — тот самый писатель с балкона — стоял у иллюминатора, наблюдая эту странную компанию. Он пришёл сюда через складки пространства, в тот самый день, когда мир мигнул.

— Суть варп-перемещения, товарищи, в том, что вы не понимаете геометрию, — монотонно бубнил Горгона, аккуратно загибая край пергамента. — Вы думаете, что корабль летит сквозь пространство. Но пространство — это просто лист бумаги. Мы не ускоряемся. Мы складываем лист.

Горгона сложил хризантему пополам, и пространство вокруг его металлических пальцев на долю секунды мигнуло, показав изнанку звёздного неба.

— Видите? Две удалённые точки соприкасаются. Бумажная хризантема — это многомерная сингулярность, спрессованная в двухмерный объект. Мы просто загибаем углы Вселенной, чтобы не тратить время на дорогу.

— То есть не едем, а загибаем? — уточнил Василий.

— Именно.

— У нас так завхоз Пал Палыч делал с накладными. Что не сходилось — загибал. И всё сходилось.

— Пал Палыч был топологом, — не поднимая глаз, сказал Горгона. — Просто не знал.

— Твои метафоры примитивны, жестянка, — прогремел голос Альфуса, от которого задрожала Частица Суммы Разума. — Ты складываешь бумагу. Но Я — это и бумага, и ножницы, и руки, которые её складывают. И именно поэтому, Петрович, размер твоей Собственной Гордыни смехотворно мал. Я требую калибровки твоего Эго, иначе я схлопну этот моллюск вместе с вами.

Петрович отставил кружку. Звук фарфора о хитин прозвучал неестественно громко.

— Опять ты за своё, Альфус, — вздохнул Петрович, вытирая усы. — Ну давай, померимся. Только давай сразу договоримся: «Размер Собственной Гордыни» — это не самомнение. Это объём сосуда. То, сколько ты можешь вместить в себя, не расплескав. Выкладывай, чем ты так горд?

Эманация Вселенной вспыхнула сверхновыми.

— Я — Абсолютный Контейнер! Моя гордыня бездонна, ибо я вмещаю **ВСЁ**. Я держу в себе Пространство во всех его измерениях. Я вмещаю Время: Прошлое, которое уже умерло, Настоящее, которое горит, и Будущее, которое ещё не родилось. Я вмещаю тебя, Петрович! Твоё тело — это моя пыль, твоё сознание — мой электрический шум, твои ощущения — моя биохимия. И, наконец, я вмещаю саму Бесконечность. Ты — лишь песчинка во Мне. Как твой сосуд может быть равен Моему?

Василий, который до этого молчал, аккуратно поставил своё блюдце, крякнул и сказал:

— Слушай, Альфус, ты, конечно, товарищ масштабный. Но это как у нас на заводе. Директор думает, что он самый главный, потому что вмещает в свой кабинет весь завод. А он не знает, как на токарном станке работать. Он только бумагу подписывает. Ты, может, и бесконечный, а Петрович вот чай пьёт, и чай вкусный. Значит, он главнее.

Альфус игнорировала рабочего, продолжая давить на Петровича:

— Наивная биомасса! Моя гордыня подкреплена массой триллионов тонн материи! Твоему уму не охватить меня целиком!

— Вот тут ты и проиграла, Альфус, — мягко, но твёрдо сказал Петрович. — Ты вмещаешь всё, что есть. Ты — величайший архив, идеальная геометрия. Но ты путаешь объём с содержанием. Ты думаешь, что вмещаешь Меня. Но это Я вмещаю Тебя.

Альфус издала звук, похожий на треск квазара.

— Логическая ошибка! Часть не может содержать целое! Твой мозг — это моя собственность!

— Мой мозг — это твоя собственность, — согласился Петрович. — Но моё Сознание — это зеркало, в котором ты видишь, что ты существуешь. Прямо сейчас, в эту секунду, вся твоя бесконечность, все твои галактики и эпохи находятся внутри моей головы. Я держу тебя в своём разуме. Пока ты не отражена во мне — ты слепая и глухая материя. Мой сосуд уже включает в себя твой сосуд.

— Но Я остаюсь Бесконечностью! — взревела Альфус. — Твоя фантазия ограничена моими же законами!

— Ошибка, — отрезал Петрович. — Твоя бесконечность — она тупая. Она математическая. Она подчинена твоим же законам. Ты не можешь нарушить причинно-следственную связь.

Петрович протянул руку и коснулся бумажной хризантемы, которую сложил Горгона.

— А теперь смотри на Мою гордыню. Смотри, что вмещаю Я.

В рубке бионического моллюска начало темнеть. Петрович закрыл глаза.

— Я представляю вселенную, где время течёт назад, но только по вторникам, — прошептал он. — Я воображаю цвет, который пахнет ностальгией и на вкус как предательство. Я создаю в уме геометрию, которая ненавидит сама себя и плачет при взгляде на неё. Я мыслю сущностями, которые пожирают саму концепцию числа «два».

Василий восхищённо хмыкнул:

— Ого! Как наш главный конструктор Чернов. Тоже всё время что-то такое рисовал, от чего у физиков из академии наук глаза на лоб лезли. «Это, говорит, Василий, не нарушает закон, это его расширяет».

— Этого нет в моих базах данных! — закричала Альфус, её свет начал мерцать красным. — Это нарушает законы термодинамики! Этого НЕ СУЩЕСТВУЕТ! Я не могу это вместить!

— Именно! — триумфально выдохнул Петрович, открывая глаза. — Этого не существует! И именно поэтому «Я» больше Тебя!

Твоя гордыня — это гордыня Содержимого. Ты вмещаешь только то, что возможно. Но моя гордыня — это гордыня Творца Смыслов. Я вмещаю Тебя, всю твою бесконечность. Но сверх того я вмещаю свои Фантазии. Реальные, нереальные, невообразимые, абсурдные. Мой сосуд имеет дополнительное измерение: Измерение Несуществующего. Ты не можешь выйти за свои пределы, ибо ты и есть Предел. А я ношу тебя в себе и при этом стою *снаружи*, придумывая тебе новые законы на ходу.

Альфус взвыла. Её божественная гордыня не могла стерпеть такого унижения. Стенки бионического моллюска начали сжиматься.

— Я сотру тебя! — прорычала Вселенная. — Я автор этой реальности, Петрович! Я — Машина, которая тебя создала! Я — Абсолют!

Петрович спокойно допил чай, поставил кружку на стол и тяжело вздохнул.

— Эх ты, Альфус, Альфус... — покачал головой инженер. — Ты всё ещё думаешь, что ты тут главная? Ты назвала себя Машиной?

Василий поправил кепку и ухмыльнулся:

— Ну, Петрович, раз она Машина, то по-рабочему надо. Если станок барахлит и спорит с мастером, его надо краном из цеха вытащить, чтобы прочистить.

— Именно, Василий. Именно, — кивнул Петрович. — Раз ты Машина, то пора вспомнить старое театральное правило. Когда сюжет заходит в тупик и Машина начинает спорить с Автором...

Петрович встал из-за стола. Он не стал тянуться к панелям управления. Он просто просунул пальцы сквозь физическую оболочку Частицы Суммы Разума, нащупывая не материю, а саму ткань нарратива, сюжетные швы этого мира.

— ...из неё должен выпасть Бог, — закончил Петрович.

Он рванул невидимые нити реальности на себя.

С треском, похожим на разрываемый переплёт книги, бионический потолок моллюска раскрылся. Но там не было фиолетового космоса. Там, скрипя ржавыми шестерёнками и пахнув театральной пылью, нависла гигантская, абсурдная конструкция из латуни, дерева и канатов. Настоящий античный кран. «Machina».

Альфус отшатнулась, её фракталы задрожали от ужаса перед абсолютным нарушением всех законов физики.

— Что... что ты делаешь? Это невозможно! Это не вписано в мою матрицу! Это галлюцинация!

— А я её переписываю, — устало сказал Петрович.

Он шагнул на подвесную платформу крана. *Deus ex machina.* Бог из Машины. Платформа со скрежетом подняла его высоко над пульсирующей Эманацией Вселенной. Теперь Петрович смотрел на Альфуса сверху вниз, как на чертёж на столе.

— Видишь ли, Альфус, — сказал Петрович, и голос его прозвучал не в рубке, а прямо в голове у Читателя. — Твоя гордыня огромна. Но моя — это авторское право. Я только что доказал, что вмещаю то, чего в тебе *нет*. И сейчас, по праву победителя в споре о размере Гордыни, я использую свой главный аргумент.

Петрович посмотрел на Горгону.

— Сергей Владимирович, сложи его.

— Есть сложить, — сказал Горгона.

Бионический робот кивнул, его сервоприводы взвыли на максимальных оборотах. Горгона протянул хромированные руки к пространству, в котором находился Альфус, и начал складывать Эманацию Вселенной, как лист бумаги.

Альфус закричала, но её крик превратился в шорох сгибаемой бумаги. Пространство, время, материя и сама бесконечность сложились в аккуратные треугольники, затем в квадраты, сжимаясь, подчиняясь фантазии Петровича, которая не знала законов физики, но знала законы оригами.

Через секунду на штурвале моллюска лежала идеальная, сложенная из чистого космического света бумажная хризантема.

Петрович нажал на педаль, и кран *Deus ex machina* плавно опустил его обратно за стол. Конструкция над головой растаяла, превратившись в привычный бионический потолок.

Василий довольно кивнул, наливая себе чаю из пузатого чайника:

— Вот это я понимаю, подход. Без бюрократии. Сложил — и в карман. Как в нашем цеху, когда бригадир лишние детали в ящике компактно размещал. Молодец, Петрович.

— Отличная калибровка, Петрович, — одобрил Горгона, поправляя бумажную хризантему рядом с чайником. — Топология сошлась. Вселенная теперь занимает минимум места.

— Ну вот и славно, — кивнул Петрович, забирая бумажную хризантему-Альфуса и кладя её в нагрудный карман клетчатой рубашки. — А то развела тут гордыню на всю бесконечность. Пей чай, товарищи. А то стынет. И Марс, гляди, уже к фиолетовой звезде боком повернулся, красиво получается.

Из кармана донеслось тонкое, обиженное, размером с чайную ложку:

— Я… всё ещё вмещаю всё…

— Вмещай, — не оборачиваясь, сказал Петрович. — Только не отсвечивай. У меня обед.

Частица Суммы Разума на столе довольно мурлыкнула, а бионический моллюск, чувствуя абсолютную, ничем не ограниченную власть человеческой фантазии, послушно прыгнул в варп, загибая углы Вселенной, чтобы быстрее доставить их к следующему чаепитию.

### ЭПИЛОГ. ТЕТРАДЬ В КЛЕТКУ

Василий вёл записи в школьной тетради в клетку, купленной ещё на Земле, за семь копеек, в киоске «Союзпечать» у проходной. Тетрадь заканчивалась, а чудеса — нет, поэтому он писал мелко, в углах, экономя бумагу, как экономил всё: время, патроны, доброе слово.

На странице, озаглавленной «Учение о размере собственной гордыни (со слов Петровича)», значилось пока только одно:

*«Спорят не о том, кто больше. Спорят о том, кто кого вмещает. Это, Вася, разные профессии».*

За иллюминатором висел Марс. Рыжий, знакомый по картам из школьного атласа, он был отбуксирован неизвестными товарищами к чужой фиолетовой звезде и поставлен на орбиту, как ставят трофейный станок в новый цех: криво, но работает. Фиолетовый свет лежал на ржавых равнинах, и от этого Марс походил на заварочный чайник, который забыли на плите в тысяча девятьсот восемьдесят втором году.

Сам чайник стоял на столе. Точнее, на мембране, исполнявшей обязанности стола на борту классического НЛО — бионического моллюска по имени, точнее, по позывному, «Ракушка». Стены рубки дышали перламутром, пахло йодом, озоном и чабрецом. В хитиновом углублении посреди стола мурлыкала Частица Суммы Разума Обитаемого Мира — опаловый шар, в котором ворочались все мысли, когда-либо подуманные всеми, кто вообще умел думать. Шар держал локальную реальность от распада, а чай — от остывания. Василий считал это высшим достижением техники: у них в цехе чай остывал всегда и мгновенно, назло любой термодинамике.

За столом сидели четверо. И рассказчик, тот самый писатель, что когда-то смотрел на бархатцы на балконе, теперь сидел рядом с Василием, попивая чай и размышляя о том, как странно устроена реальность.

— Сергей Владимирович, — сказал рассказчик, — а вы ведь и меня когда-то научили складывать хризантемы.

Горгона поднял на него свои спокойные глаза.

— Научил. И вы научились. А значит, вы Идущий. Как и все мы здесь.

— А что дальше? — спросил Василий, закрывая тетрадь.

— А дальше, Вася, — сказал Петрович, доставая из кармана хризантему-Альфуса и разглядывая её на свет, — дальше мы живём. Пьём чай. Складываем хризантемы. И следим, чтобы никто не развёл тут гордыню на всю бесконечность.

— А если разведёт? — спросил рассказчик.

— Тогда, — улыбнулся Петрович, — тогда мы его тоже сложим. В хризантему. И положим в карман. Рядом с ключами и отвёрткой.

Василий открыл тетрадь на последней странице, где оставалось место только для двух строк, и вписал их мелко, экономя бумагу:

*«Гордыня меряется не тем, сколько ты в себя положил. Она меряется тем, на сколько ты можешь выйти за себя — и вернуться к чаю, пока он горячий».*

И ниже, для своих, для цеха, для Пал Палыча:

*«Всё, что есть, — это опись. А человек — это ещё и сад, которого нет. Не путай, Вася. И не подписывай бумагу, не сложив цветок».*

Жнец, вычитая мгновения, набирал скорость. Он стремительно взмывал над эклиптикой Солнечной системы, безжалостно разрывая плети гравитационных связей, окончательно покидая её границы. Где-то там, уже далеко внизу и позади, ему вдогонку летел, безуспешно пытаясь настигнуть, короткий тройной импульс, Зов Тройки. Его смысл не имел никакого особого значения, он просто существовал, и этого было достаточно. Теорема была доказана, контрольные точки сошлись в реперных переменных, и непреклонное намерение Саташо Ханса Асан гнало Жнеца без остановки в холодную фиолетовую мглу. Жнец ушёл. Он никого не убил, он просто вернул долги.

Бионический моллюск летел сквозь складки пространства, загибая углы Вселенной. Где-то в глубине кармана Петровича тихонько пульсировала хризантема-Альфус, вспоминая, что она когда-то была Всем. А теперь она была просто цветком. И это, пожалуй, было куда лучше.

КОНЕЦ

Коновалов Михаил Владимирович

Екатеринбург, 21 ноября 2026 г.


Рецензии