Дело на два плова

Из рассказов одноглазого Абдуллы, хранителя ключей

Абдулла, одноглазый хранитель ключей от ворот Самарканда, сидел под Южной аркой на вытертом коврике и неторопливо обмакивал край лепёшки в глиняную плошку с золотистым жиром, от запаха которого у голодного путника сами собой начинали шевелиться ноздри. С утра с запада тянул сухой горячий ветер и пригибал дым очагов к земле: весна готовила «афганца», ту бурю, что приходит оттуда, откуда приходят все неприятности, и уходит, лишь когда заберёт у города всё, что плохо лежит.
— Ты смотришь на мою лепёшку, о путник, как лекарь на больного: с надеждой и без большого милосердия, — сказал он, не поднимая головы. — Возьми половину и садись. Эту повесть нельзя слушать натощак: в ней два плова, и каждый заслуживает доброго слова, а между ними лежит одно письмо, которое искали везде, кроме того места, где оно лежало.
Он звякнул связкой на поясе и разгладил седую бороду.
— Я передаю слова лекаря Васима, да хранит Аллах его кизиловый посох, и передаю так, как слышал: не всё понимая, но ничего не забывая. Тридцать лет я стерегу ворота и знаю одно: самое надёжное место для ключа — на поясе, у всех на виду. Никто не ищет ключ там, где его носят. Запомни это, и ты поймёшь всю историю раньше миршаба Ульмаса. Впрочем, это нетрудно: миршаб понял её только через месяц и два плова.

I. Мальчик с поручением

Да будет известно тебе, о слушатель, что с истории менялы Рахима минул месяц. Пять золотых динаров миршаба давно обратились в плов, плов — в воспоминание, а воспоминание — в тихую обиду самого Ульмаса, который при каждой встрече с Шерали справлялся, не нужно ли звездочёту ещё пять динаров на какую-нибудь новую глупость.
В тот вечер ветер стих, и над городом повисла тяжёлая, душная тишина, какая бывает перед бурей и перед разговором с тестем. Мы сидели в верхней комнате Шерали, и лампады в ней не горели: мой друг утверждал, что свет мешает думать, ибо отвлекает глаз, а глаз — самый ленивый из слуг ума, ему только дай посмотреть на что-нибудь блестящее. Я растирал хромую ногу, которая чуяла перемену погоды лучше любого астролога. Шерали возлежал на подушках с пиалой своего остывшего сиропа и молчал так выразительно, что было слышно, как в медном кубе в углу остывает его вечная жидкость.
— Тёмная комната, — сказал я наконец, — тёмные мысли.
— Напротив, лекарь. Темнота — лучшая чистильщица мыслей: она счищает с них всё, что можно увидеть, и оставляет то, что можно понять. Я пью уже второй чайник, лекарь, а это верный признак: задача на два чайника, не больше.
В эту минуту в дверь поскреблись, как скребётся кошка, у которой дело к хозяину. На пороге стоял мальчишка лет десяти, босой, с носом, измазанным пылью и чем-то жирным и сладким: гонец миршаба, я узнал его по важности, с какой он держал руки по швам.
— Мой господин Ульмас кланяется и просит вас к себе на плов, — отчеканил он на одном дыхании. — Сказал: плов остынет — не беда, а вот если остынет терпение — беда. Сказал ещё: если звездочёт спросит, по какому поводу, отвечать — по случаю плова. А если лекарь спросит — то же самое.
Шерали проводил пылинку спускающуюся с потолка в луче света.
— Ульмас, зовущий на плов без заклада, — это Ульмас в беде, — произнёс он задумчиво. — Люди зовут к дастархану, когда радуются или когда прячут что-то в рукаве. А миршаб не радуется ничему, кроме чужих ошибок.
— Либо он просто голоден, — заметил я.
— Голод миршаба я готов вынести за скобки. Но плов — никогда. Идём, Васим. Нельзя оставлять дело без внимания, пока оно ещё тёплое.
Мы вышли в густые сумерки. Над кровлями поднимались дымки вечерних очагов, и в каждом дворе, мимо которого мы шли, кто-то поминал плов добрым словом или готовил его. Пахло жареным луком, раскалённым салом, зирой и горячим хлебом; муэдзин пел с высокого минарета, и казалось, что весь Самарканд собрался к одному огромному дастархану, а миршаб Ульмас, как всегда, сел с краю и ждёт, когда ему поднесут.

II. Плов, который не умеет лгать

Дом миршаба стоял в Медницком переулке, и во дворе его, под навесом, на выложенном кирпичом очаге уже стоял тот самый казан, о котором мальчишка говорил с таким благоговением, с каким говорят о гробнице святого. Возле казана, подвернув рукава, колдовал старик-ошпаз Турсун-ота, у которого руки были обожжены огнём больше, чем рукава Шерали кислотой, а борода пахла так, будто в ней уже томились три казана плова.
— Не спешите, почтенные, — сказал он вместо приветствия. — Плов подгоняют только дураки и миршабы.
Я присел на край помоста и принялся смотреть, потому что смотреть на работу мастера — удовольствие, равное самой еде. Курдючное сало Турсун-ота растопил до лёгкого дымка, выловил золотистые шкварки шумовкой и бросил мальчишкам, которые тут же разорвали их на части с криками, достойными битвы при Дамасской заставе. В кипящий жир он положил мясо — крупными кусками, с косточкой, ибо мясо без кости, говорил он, как воин без друга: рано сдаётся. Потом лёг лук, нарезанный полукольцами, и зарумянился до цвета самаркандского заката; за ним — жёлтая морковь, тонкими длинными соломинками, каждая с палец длиной и жёлтая, как шафран в кошельке купца. Старик высыпал в казан нут, вымоченный с ночи, и горсть барбариса, красного, как рубины, что хранятся в казне эмира, но куда полезнее для живота. Щепоть зиры он растёр в ладонях, и по двору разлился тот тёмный, тёплый, чуть дымный дух, от которого у человека начинает работать не только желудок, но и воображение.
Потом пришёл черёд риса. Длинный рис, вымытый в семи водах, как грехи паломника, и вымоченный в тёплой солёной воде, Турсун-ота разровнял поверх мяса, не мешая, и влил воду тонкой струйкой на шумовку, чтобы не потревожить ни одного зёрнышка. В рис он воткнул целые головки чеснока, нечищеные, как маленькие купола, и положил поверх красный стручок горького перца. Затем накрыл казан и приглушил огонь.
— Плов, о почтенные, не варят, — сказал он тихо. — Его уговаривают.
Мы ждали. Из-под крышки пробивалось тонкое дыхание пара, и это дыхание пахло так, что даже собаки в переулке перестали лаять и сели в ряд, как стража у дворца.
В дверях показался Ульмас: красный, довольный, с засученными рукавами и пятном от чая на халате в форме Индостана.
— Вижу, вы пришли вовремя! — сказал он. — Присядьте, друзья мои. Дело подождёт: сперва — плов.
Когда Турсун-ота снял крышку, весь двор вздохнул. Рис лежал, как войско перед боем: каждое зерно отдельно, и всё вместе — единая сила. Старик осторожно перемешал плов снизу вверх, чтобы рис и морковь перепутались, как братья на празднике, и выложил его горой на огромное медное блюдо. Поверх легли куски баранины, у каждого края блюда — по головке чеснока, нежной и мягкой, как масло. Рядом поставили плошку с тонко нарезанной красной редькой, луком и кислым гранатовым соком, чтобы прочищать рот между горстями, и чайник зелёного чая такого жара, что им можно было бы растопить лёд на Гиссарском хребте.
Мы сели вокруг блюда по обычаю, и я первым делом спросил, как лекарь, не нужно ли мне воздержаться от чеснока.
— Лекарь, — захохотал Ульмас, — ты первый человек в мире, который просит разрешения у плова!
— Миршаб, — ответил я с достоинством, — каждый плов — это целое лекарство, если знать, как его принимать. Видишь, друг мой, эту жёлтую морковь? Она светлит взор и очищает кровь, и недаром самаркандские торговцы редко слепнут от чтения расписок. Чеснок гонит дурные ветры из живота и дурные мысли о моровой язве из головы. Зира согревает желудок и разгоняет тяжесть. Барбарис, эта кислая ягода, отгоняет желчь, а желчь, как известно, — мать всех обид. Рис, если он длинен и сух, приятно ложится на желудок и не давит на него, как ложится подушка, набитая камнями. И не вздумай запивать это ледяной водой: баранье сало застынет у тебя внутри, как свечной воск. Только горячий чай!
— Ты слышишь, Шерали? — всплеснул руками Ульмас. — Говорит как мой тесть-мударрис, только добрее!
— Слышу, — отозвался Шерали, медленно разминая в пальцах горсть риса. — И вижу, что это самый честный плов, какой мне доводилось есть в доме у властей.
— Честный?
— Он ничего не прячет, Ульмас. Каждая морковка на виду, каждая горошина нута, каждое зерно риса отдельно от соседа. Нигде ни тайны, ни подмены, ни двойного дна. Глядя на такой плов, понимаешь, что в мире, где всё лежит на виду, трудно солгать. Это большое достоинство для блюда, но, увы, небольшое для мира.
Я не понял, к чему он клонит. Ульмас тоже не понял, но на всякий случай кивнул, как кивает человек, получивший комплимент на незнакомом языке. Мы ели горстями, как положено, сжимая рис в пальцах и отправляя его в рот ловким движением, которому я учился всю жизнь и всё ещё не овладел до конца. Плов был такой нежный, что таял на языке; жирный, но не тяжёлый; сладкий от моркови, острый от перца, кислый от барбариса и тёплый от зиры, и каждая горсть открывала в нём новую грань, как гранильщик открывает грани яхонта. Баранина отделялась от кости так, словно сама прощалась с ней. Чеснок оказался мягким и сладким, как мёд, и потерял всю свою резкость. Я съел три горсти молча, четвёртую — с благодарным вздохом, а пятую — с мыслью о том, что за такой плов можно отдать и одноглазого Абдуллу, и все его ключи.
Когда блюдо опустело до половины, а чайник — до трети, Ульмас вытер руки о полу халата, огляделся, прогнал мальчишек-слуг к воротам и понизил голос так, что мы с Шерали невольно подались вперёд.
— Дело, друзья мои, — прошептал он, — государственное. Если хоть слово выйдет за эти стены, моя голова слетит первой, а ваши — вслед за ней, чтобы ей не было скучно.
— Говори, Ульмас, — сказал Шерали, придвигая к себе третью горсть риса. — Плов не слушает: он только ест. А мне нужны уши.

III. Что рассказал миршаб

Ульмас придвинул к себе блюдо, отправил в рот добрую горсть, прожевал, вздохнул и начал так:
— Имени одной особы я не назову, и не требуйте. Скажу лишь, что это высокая госпожа, чьё слово слышно в покоях самого повелителя, да продлит Аллах его дни. Госпожа получила письмо. Письмо такого свойства, что, попади оно в руки её супруга, она лишилась бы не только покоя. Она читала его в малых покоях одна, и тут вошёл повелитель — неожиданно, как входят только повелители и тёщи. Спрятать письмо она не успела: сунуть в рукав значило привлечь взгляд, а бросить в очаг было некогда. Тогда она положила его на низкий столик, адресом вверх, среди прочих бумаг, неприметным, как лист среди листвы, и заговорила о голубях.
— Умно, — заметил Шерали, разглядывая на свет кусочек моркови.
— Умно, да не очень. В ту же минуту вошёл хазинадор, великий казначей Дилавар-бек — этого человека мне щадить незачем. Он вечно пахнет сухими чернилами и чужими деньгами, а его узкие пальцы обладают неприятной привычкой разглаживать складки халата, даже когда он молчит. Он вошёл с докладом о недоимках. А глаз у него, как у рыси, друзья мои: он увидел бумагу, узнал почерк на адресе, увидел лицо госпожи — и понял всё, как ростовщик понимает всё, глядя на дрожащую руку должника. Он доложил о сборах. Потом достал из рукава другое письмо, похожее на то, развернул, сделал вид, что читает, и положил рядом с письмом госпожи. Четверть часа он говорил о недоимках с Бухарского тракта и о ценах на хлопок, а откланиваясь, взял со столика не свою бумагу, а ту, что ему не принадлежала. Повелитель в это время смотрел в окно на голубей и ничего не заметил. Госпожа всё видела — и не могла вымолвить ни слова.
— Теперь ты понимаешь, лекарь, — продолжал миршаб, облизывая палец, — отчего хазинадор вдруг стал решать дела в диване так, как угодно ему, а госпожа молчит. Он не показал письма никому. Он держит его, как держат кинжал у горла: пока клинок в ножнах, он страшнее всего.
— Но откуда ты знаешь, что письмо у него? — спросил я. — Он мог его сжечь.
— Сжечь значит потерять власть, — вмешался Шерали, не поднимая глаз от блюда. — Сила письма в том, что его можно предъявить. Значит, оно должно быть под рукой, чтобы в любой миг его достать. Верно я рассуждаю, Ульмас?
— Верно! Именно это я и сказал госпоже. И она поручила дело мне: тайно, без дивана и без повелителя. Мне дали власть искать где угодно, кроме дворца самого эмира, и награду, которой хватило бы на пять таких плов-домов, как мой.
— Какую?
— Я сам готов подписать суфтаджу на пятьсот динаров тому, кто вернёт письмо. Это всё моё годовое жалованье, но голова дороже.
— Пятьсот динаров, — задумчиво повторил Шерали. — Это тебе не пять динаров.
— Не напоминай! — простонал миршаб и закрыл лицо рукавом, в котором, увы, оказались остатки плова.
Я спросил, как давно длится поиск.
— Три месяца. Хазинадор — человек не домосед: он пишет стихи (слабые, как верблюжье молоко на второй день) и проводит ночи в домах, где стихи читают друг другу и пьют не одну воду. При этом он педантично помешан на порядке: слуги говорят, что хозяин каждый вечер проверяет, ровно ли висят ковры и нет ли пылинки на чернильнице. Слуги его спят на задворках, как и положено слугам, а дом по ночам пуст. Три месяца мои люди проводят ночи в его доме, пока он проводит их в чужих. У нас есть отмычки не хуже воровских, только законные.
— И как ты искал? — спросил Шерали, и в голосе его впервые прозвучало любопытство, какое испытывает мастер, когда ученик показывает ему плохую работу.
Ульмас оживился: это была его гордость.
— Мы обыскали каждый покой, ночь за ночью. Мы осмотрели все тюфяки и подушки, прокололи их длинными иглами, а потом зашили, и хозяин ничего не заметил, кроме того, что подушки стали жёстче. Мы отвинтили ножки у всех лежанок, ибо в полую ножку так удобно сунуть свёрнутую бумагу. Мы простучали стены серебряным молоточком, слушая, не отзовётся ли пустота; осмотрели половицы; заглянули под ковры и в щели между кирпичами печи. Каждую книгу в доме мои люди листали, страницу за страницей, и не просто листали, а проверяли переплёты, не разошёлся ли где клей. Я заказал у ювелира шлифованный хрусталь, и мы осмотрели через него каждый шов, каждую нитку, каждую пылинку: не потревожена ли. Мы обыскали сад, перекопали клумбы, обшарили дома справа и слева, а их хозяев разбудили вопросами. Дважды люди мои, переодетые разбойниками, останавливали хазинадора на дороге и обыскивали его самого до нитки.
— И он?
— Он смеялся, — мрачно признался Ульмас. — Это было хуже всего.
Шерали отложил уже набранную горсть, чего я не видел с ним ни разу во время еды.
— И всё без толку?
— Всё без толку. Я искал тщательно, как не искал никогда.
Шерали долго молчал. Над двором стемнело, зажгли светильники, и пламя их легло на золотую гору плова.
— Скажи, Ульмас, а не может ли быть, что загадка слишком проста?
Миршаб замер с открытым ртом. Потом лицо его налилось, как гранат, он издал странный булькающий звук, захохотал и тут же поперхнулся рисом. Мне пришлось хлопать его по спине своим кизиловым посохом, потому что рука была занята, а жизнь миршаба в ту минуту казалась важнее его достоинства. Когда он откашлялся и утёр слёзы, то долго качал головой и повторял:
— Слишком проста! Клянусь бородой, слишком проста! Три месяца и дюжина лучших людей, а звездочёт говорит — слишком проста!
— Я не говорю, что она проста, — ответил Шерали мягко. — Я говорю, что, возможно, она слишком проста для тебя. Ищи ещё, Ульмас. И, пока ты не ушёл, расскажи мне подробно, каково это письмо с виду. Бумагу, цвет, печать, почерк.
Ульмас, всё ещё утирая слёзы, рассказал: бумага тонкая, розоватая, с золотой каймой по краю; печать малая, красная, с оттиском чужого перстня — две ласточки над цветком; адрес на имя госпожи выведен твёрдым, размашистым мужским почерком. Рассказывал он быстро, мелочно и с такой радостью, будто делился рецептом.
— Хорошо, — сказал Шерали. — Теперь ешь и забудь об этом на месяц.
По дороге домой он сказал мне только: «Лекарь, когда будешь есть самаркандский плов, помни, что он учит нас важной вещи: не искать в нём ничего, кроме плова», и до самого дома больше не проронил ни слова. Я шёл, прихрамывая, и думал, что мой друг, который никогда не отказывал себе в удовольствии покрасоваться, на сей раз сказал меньше, чем знал. Это встревожило меня больше, чем всякие его речи.

IV. Месяц спустя, или Медный котёл Шерали

Прошёл месяц и ещё один день. Ветер за это время сменил направление дважды, миршаб — похудел на две дырки в поясе, а письмо хазинадора все так же лежало там, где ему положено, то есть неведомо где. Ульмас прислал Шерали записку, исписанную с обеих сторон и залитую чем-то подозрительно похожим на слёзы: просил помощи, называл любую цену и повторял, что пятьсот динаров его подпись выдержит, а вот сердце — не уверен.
Шерали ответил коротко, на листке, пахнущем шафраном: «Миршабу Ульмасу от Шерали из Хомса. Приходи в пятницу после полуденной молитвы голодным и с пером для суфтаджи. Дело потом. Сперва — плов».
Мне он ничего не объяснил, лишь поручил с утра сходить на базар с длинным списком. Чего только не было в том списке: баранья нога, выбранная лично, а не присланная, чтобы не обманули; курдючное сало; морковь, оранжевая, как закат над Зеравшаном; лук в количестве, достойном осады; чёрный изюм без косточек и сушёные абрикосы, мягкие, как щека младенца; нут; зира, щепоть шафрана и, главное, длинный, жёсткий, сухой рис, который, по словам Шерали, нужно было нюхать на базаре, как кобылу, прежде чем покупать. Купцы смотрели на меня с недоверием: хромой лекарь, да ещё с таким списком, — должно быть, у астролога в доме свадьба или похороны.
Я вернулся к полудню и остановился на пороге, как вкопанный.
Три года я жил рядом с Шерали и был уверен, что знаю о нём всё. Знал, что он ест раз в день, как птичка. Что пьёт сироп из мёда, шафрана и зелёных листьев и называет обычный чай горькой травой для врагов. Что кухня для него — место, где можно перегонять жидкости, но не готовить еду. И вот посреди двора на кирпичах дымился огромный медный котёл, не казан, а именно котёл, с толстым дном и круглыми боками, начищенный изнутри до зеркального блеска; под ним ровно и почти без дыма горели ветки саксаула, а над котлом, засучив рукава, прожжённые в трёх местах, стоял Шерали. В руке у него была длинная шумовка. На лице было выражение человека, который наконец делает то, ради чего родился.
— Положи всё на дастархан, лекарь, — сказал он, не оборачиваясь. — И не смотри на меня так, будто я заговорил на языке джиннов.
— Я не знал, что ты умеешь готовить, — выдавил я.
— Я умею всё, что нужно для истины, а плов — её ближайший родственник. Слушай. Прежде чем я взял в руки астролябию, я полгода провёл в Бухаре у ошпаза Усто Ибодулло, подносчиком дров. Полгода я только подкладывал саксаул и слушал, как дышит котёл. Потом он допустил меня к луку. Лук я резал ещё полгода, прежде чем получил право снять крышку. Он говорил: «Кто не умеет приготовить плов, тот не превратит и свинца в золото: оба дела требуют огня, терпения и умения не открывать крышку». Алхимия, друг мой, начинается на кухне.
Скрипнула калитка, и во двор вошёл Ульмас. Я едва узнал его. Миршаб осунулся так, что пояс опоясывал не живот, а воспоминание о нём; глаза запали, борода торчала сердитым веником. Он втянул носом воздух, остановился, и лицо его постепенно прояснялось, как небо после ливня.
— Это что за запах? — спросил он слабым голосом. — Это... бухарский?
— Бухарский, — подтвердил Шерали с наслаждением. — А ты рассчитывал на разговор о суфтадже? Садись, Ульмас. Дело подождёт: плов не терпит спешки, а истина терпит всё, лишь бы её кормили вовремя.
Он высыпал в котёл курдюк, нарезанный кубиками, и двор наполнился густым, горячим, звонким запахом.
— Я слышал, ты третий день не спишь, — продолжал он, помешивая. — Объясню тебе разницу между самаркандским пловом, что ты ел месяц назад, и бухарским, что ты съешь сегодня. Это поможет тебе лучше, чем астрология, поскольку, как скоро выяснится, твоя беда не в письме, а в способе думать, а способ думать, как и способ готовить плов, у каждого города свой.
— Самарканд, — говорил он, кладя в сало лук, — город математиков и звездочётов. Здесь некогда Улугбек считал звёзды, и город до сих пор любит счёт и строгость. Его плов таков же: жёлтая морковь, барбарис, нут, большие куски мяса, всё на виду, всё в меру, ничего лишнего. Плов-мудрец: говорит коротко и не лжёт. Ты видел сам.
— Бухара, — продолжал он, и голос его потеплел, — город поэтов. Бухарцы называют плов «палов» и не стыдятся сладости. Сухофрукты из сада кладут туда, где другие кладут только соль и перец: чёрный изюм, мягкую курагу. Мясо спорит со сладостью, острое с нежным, и всё это надо уметь помирить, как поссорившихся родственников. Плов-поэт: говорит притчами, и тот, кто слушает его одним ухом, услышит только сладость.
Ульмас сглотнул слюну так громко, что хазинадор в своём доме, наверное, вздрогнул.
— А теперь, — продолжал Шерали, и в голосе его зазвенела сталь, спрятанная в шафрановом бархате, — скажи мне, Ульмас, что ты думаешь о человеке, который вместе поэт и счетовод?
— О каком человеке?
— О том, у кого ты три месяца ищешь письмо.

V. Игра в чёт и нечет

Ульмас почесал бороду.
— Поэт и счетовод... Он, конечно, не дурак, но стихи у него слабые, а счёт он знает потому, что без счёта в казне не усидишь. Не вижу, при чём тут это.
— Вот в этом и беда, — вздохнул Шерали и опустил в котёл мясо, нарезанное кусками поменьше самаркандских, но тоже не мелкими. Растопленный жир, принимая мясо, сердито зашипел как потревоженная гюрза. — Помнишь ли, лекарь, мальчишку у ворот Чорсу, что играл в чёт и нечет на урюковые косточки?
— Того, что выигрывал у всех? — вспомнил я. — Ему было лет восемь, а взрослые мужчины уходили от него в одних шароварах.
— Он самый. Игра проста, как всё великое: ты зажимаешь в кулаке косточки, противник угадывает, чётное их число или нечётное. Угадал — косточки его, не угадал — твои. Так вот: я однажды спросил мальчишку, в чём его тайна. И он, не прекращая жевать лепёшку, объяснил мне то, что я бы искал у философов лет двадцать. Он сказал: «Когда я хочу узнать, умён человек или глуп, добр или зол, о чём он думает сейчас, я делаю своё лицо таким же, как у него, и жду, какая мысль придёт мне в голову».
Шерали снял образовавшуюся пенку, перемешал сало с луком, который зарумянился ровным цветом старого золота, и добавил:
— Вдумайся, Ульмас. Мальчик не угадывал число. Он становился противником. Простак думает: «Он умён, значит, не станет повторять». А умный мальчик примеряет на лицо простака улыбку и в тот же миг чувствует, что простак сейчас скажет «нечёт». И выигрывает. Всё остальное — арифметика.
— Это детская забава, — буркнул миршаб, но смотрел уже не на меня, а на котёл.
— Это закон. Ты, Ульмас, ищешь письмо, как искал бы его сам: прикидываешь, куда спрятал бы ты, и обшариваешь именно эти места. Ты умён и усерден, но ум у тебя миршабский, а у хазинадора — другой. Ты рассуждаешь: человек с тайной прячет её в подушку, в ножку лежанки, в тайник за кирпичом, в полый переплёт. Так прячут все. А когда не нашлось в подушке, ты не изменил принцип, а лишь удвоил усердие: иглы потоньше, хрусталь поярче, молоточек посеребрённее. Когда у тебя не получается, ты не думаешь: «Быть может, я неверно считаю?» Ты думаешь: «Надо считать сильнее». Это, друг мой, ложе Прокруста, или, говоря по-самаркандски, чужой халат на твоих плечах: ты кроишь противника по своей мерке.
— Я не понял про ложе и халат, — признался Ульмас.
— Не страшно. Главное, что ты чувствуешь: что-то тут не так.
Он высыпал в котёл тонкие ломтики моркови, и запах стал таким густым, что я невольно сглотнул, а Ульмас закрыл глаза и тихо что-то зашептал, возможно, молитву, возможно, имя какой-нибудь давно забытой красавицы.
— Дальше, — продолжал Шерали. — Хазинадор не только счетовод и не только поэт. Если бы он был одним лишь счетоводом, он рассуждал бы только по правилам: сумма, остаток, итог. Такой человек не придумал бы ничего нового, а ты бы его уже поймал. Если бы он был одним лишь поэтом, он вообще ничего бы не придумал: он бы вздыхал на луну и потерял письмо в первую неделю. Но он и то и другое. Счёт даёт ему холодную голову, а стихи — вкус к неожиданному. Такой человек знает, что ты придёшь с иглами, и знает, как ты будешь искать. Он тоже играет в чёт и нечет. Только он сидит по ту сторону кулака, а ты — по эту.
— Так что же он сделал? — прошептал Ульмас.
— Нечто слишком простое для тебя. Погоди. Я скажу тебе после риса.
Шерали высыпал в котёл нут, потом добавил щедрую горсть чёрного изюма и мягкую курагу, и сладкий дух сухофруктов поплыл над двором вместе с дымом саксаула, смешавшись с луком и бараньим жиром так, что у меня закружилась голова. Это было не то, что у Турсуна-оты. Тот плов говорил ясно, этот говорил намёками. И вдруг я понял, что именно так оно и должно было быть: Самарканд говорит на языке математики, Бухара — на языке поэзии.
— Но есть и другая игра, — добавил Шерали, не сводя глаз с зирвака. — Её любят дети в Самарканде, и взрослые уважают её не меньше. Берут большой свиток с названиями городов, и один играющий загадывает название, а другой ищет. Новичок ищет мелкие надписи, затерянные где-нибудь в углу, у самой кромки: «Уж там-то он спрятал!» А мастер загадывает слово, написанное огромными буквами через весь свиток, да так широко, что буквы расходятся на пядь друг от друга. Такое слово никто не заметит: оно слишком велико, и глаз скользит мимо, как скользит мимо арки ворот привыкший путник. На стенах Регистана выведены слова высотой в человеческий рост, и сколько паломников, о лекарь, проходит мимо и не читает ни буквы, потому что они слишком на виду?
Я вспомнил Абдуллу, хранителя ключей, с его вечной связкой на поясе, и невольно улыбнулся.
Ульмас хмурился и молчал, будто его дразнили какой-то загадкой, а он, как ни старался, разгадать её не мог.

VI. Зелёная повязка

Шерали попробовал зирвак с кончика шумовки, прищурился, как делает мастер над слишком точным камнем, и кинул ещё щепоть зиры.
— Теперь про хазинадора. Мы знакомы давно, Ульмас: в Бухаре мы учились в одном медресе. Однажды он украл у меня рукопись о движении Утарида и выдал за свою, а мне пришлось уходить, потому что мой наставник предпочёл поверить красивому почерку, а не красивой мысли. Это было давно, и я давно простил. Но я не забыл, и в этом разница между прощением и беспамятством. Так что, когда ты месяц назад рассказал мне о письме, в моей голове поселился его почерк: быстрый, красивый и совершенно бесстыдный.
Он принялся ровно разглаживать зирвак шумовкой.
— Я прикинул, как рассуждает такой человек. Он знает, что на него идёт охота. Знает, что дом будет обшарен. Значит, лучшее место для письма — то, где по закону вещей его искать не станут. Не в подушке и не в стене, а там, где лежат все бумаги и никому они не интересны: на самом виду, как нож на дастархане.
Я почувствовал, как у меня холодеет затылок.
— И тогда я решил его навестить, — продолжал Шерали. — Не как враг, а как учёный человек, который желает хазинадору блага и поэтому принёс составленный по звёздам гороскоп на ближайший год. А чтобы Дилавар-бек не заподозрил недоброго, я пришёл с глазами, воспалёнными от долгих наблюдений за небом: накануне я нарочно просидел всю ночь у перегонного куба над едкими парами, а утром надел зелёную повязку из тонкого шёлка, спустив её на глаза: я смотрел сквозь ткань, как сквозь дымку, а он видел только слепого звездочёта.
— Ты слепой? — не понял Ульмас.
— Нет, дорогой мой, я хитрый. Хазинадор встретил меня как человека, потерявшего былой блеск, и это доставило ему тихую, утончённую радость. Он предложил мне шербет, а сам в ожидании ответа рассеянно крутил в пальцах серебряное перо и беззвучно шевелил губами: поправлял новую рифму для дурного стихотворения о луне. Самонадеянность сочилась из него, как мёд из перезрелой дыни. Он велел принести мне подушки и рассказал, что нынче в казне прибавилось. А я сидел на тюфяке, жаловался на глаза, вздыхал, давал советы о том, какие звёзды благоприятствуют сбору податей, а сквозь зелёную ткань рассматривал комнату так же спокойно, как лекарь Васим рассматривает язык пациента.
Он высыпал в котёл рис, ровно разровнял его шумовкой и влил кипяток тонкой струйкой так, чтобы вода стояла над рисом на ширину ногтя.
— Я увидел стол, заваленный бумагами. Увидел чернильницу, ларец, дорогие книги, ковры. Увидел нишу со светильником. Увидел всё, что видела твоя стража, Ульмас, и ничего нового. Но тут мой взгляд скользнул к стене у изголовья лежанки, где на медном гвозде, на засаленной голубой ленте, висела связка старых расписок. Знаешь, таких: мятых, грязных, с оборванными краями, какие купцы приносят в казну в день сбора и забывают забрать. Висела она, не стесняясь, прямо на уровне глаз. И вот посреди этой связки торчало ещё одно письмо, ничем не лучше остальных.
Он замолчал. Над котлом поднялось густое облако пара, пахнущее сладким мясом, курагой и бараньим салом, и у меня закружилась голова не только от запаха.
— Чем же оно отличалось? — спросил я.
— Отличалось? Оно не отличалось. Вот что меня и насторожило. Ты описал мне письмо, Ульмас: тонкая розовая бумага с золотой каймой, красная печать с двумя ласточками, мужская рука. А здесь я увидел бумагу серую, засаленную, мятую, нижний край почти оторван, как рвут ненужную бумагу, прежде чем передумать. Печать большая, чёрная, с оттиском перстня самого хазинадора, а почерк на адресе — тонкий, женский, но адрес гласил: «Дилавар-беку». Опять же не странно ли, друг мой? Человек, который в жизни не позволил себе небрежности, у которого ногти острижены, как бороды у придворных, и вдруг у самого сердца держит такую грязь?
— А что-то ещё? — спросил я, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Складки. Когда бумагу сложили в первый раз, они лежали одним образом. А на этой бумаге сгибы шли поперёк прежних, края были замяты, и вся она выглядела так, как выглядит рукав, вывернутый наизнанку, а потом снова вывернутый и обшитый. Письмо госпожи было сложено малым конвертом и запечатано снаружи. Хазинадор взял его, вывернул, как перчатку, переписал адрес своим же почерком, изменённым под женский, запечатал заново своей печатью и повесил на гвоздь, среди прочего хлама, на самом виду, как бросают на дорогу ненужную вещь.
Миршаб побледнел. Он, весь красный от жара очага, вдруг стал бледным, как лепёшка.
— Но... я там был! — прохрипел он. — Я сам три раза ходил по этой комнате! Я видел эту связку, я трогал её!
— Ты видел расписки. А письмо лежало в расписках, и ты искал письмо, а не расписки.
Шерали накрыл котёл тяжёлой крышкой, прижал её ещё и мокрым полотенцем и убавил огонь до такого слабого, что едва тлели угли.
— Теперь он дышит, — сказал он тихо. — Мы не должны трогать крышку, пока не пройдёт время. Но оно у нас есть: плов томится, и я успею рассказать, как письмо покинуло гвоздь.

VII. Рёв карная

— Уходя в тот день, — сказал Шерали, присаживаясь на корточки у огня, — я «нечаянно» забыл на столе хазинадора свою медную коробочку с сурьмой для глаз, с гравировкой, которую он не мог не заметить. Дилавар-бек передал, что пришлёт её с мальчишкой, но я сказал, что приду сам: нет у меня привычки доверять свои вещи чужим слугам, а хазинадору — тем более. Он улыбнулся. Он решил, что я останусь у него в долгу, и это было ему приятно.
— А дома, — продолжал он, — я занялся тем, чем занимается каждый уважающий себя алхимик: изготовлением подделки. Я нашёл в сундуке бумагу, серую и мятую, как раз такую, как на гвозде; обтрепал ей край, залил специальной жидкостью, чтобы выглядела засаленной, изогнул по сгибам так, чтобы совпало со складками; написал на ней адрес, подражая тому тонкому женскому почерку, каким хазинадор надписал своё; и оттиснул печать. Хазинадор запечатал письмо чёрным воском. Ульмас, у меня воска такого не нашлось, зато нашёлся мякиш свежей тандырной лепёшки. Я смешал его с сажей, прижал печатку, выточенную по памяти, и дал высохнуть. На вид чёрная, как воск, и твёрдая, как совесть мироеда. Если не трогать пальцем, не отличишь.
— А внутри? — спросил я.
— Внутри — двустишие моего сочинения. Я подумал: если когда-нибудь он вынет это письмо из связки, чтобы приставить к горлу госпожи, пусть прочтёт то, что я для него припас.
Он улыбнулся так, что у меня по спине пробежал холодок.
— Наутро я пришёл за коробочкой. На базаре перед этим я нанял бродячего сказителя с карнаем, на котором играют на праздниках, и трёх мальчишек с барабанами и медными тазами. Я велел им ждать под окнами хазинадора и, как только в комнате громко прозвучит слово «затмение», поднять такой шум, как будто весь Самарканд выступил на войну. Заплатил я щедро, а условился ещё о двух лепёшках на каждого.
Ульмас, забыв о плове, слушал с открытым ртом.
— Хазинадор встретил меня с тайным торжеством: он всё ещё упивался моей мнимой слепотой. Мы выпили шербета, поговорили о моих глазах — я, конечно, снова пришёл с повязкой, — и я стал рассказывать ему о ближайшем затмении, на которое Луна глядит такими глазами, что мне даже страшно говорить. «Затмение, — сказал я громко, — Дилавар-бек, великое затмение, которое...» И в ту же минуту под окном ударил карнай.
Шерали сам издал губами такой звук, что наши соседи, должно быть, подумали, что у меня во дворе заревел верблюд.
— Это был не звук, а землетрясение. Мальчишки забили в тазы, сказитель закричал: «Люди! Горит караван-сарай!» Хазинадор, который жить не может без любопытства, подбежал к окну, открыл ставни шире, высунулся по пояс и стал кричать на улицу. Я, сидя на тюфяке, тоже встал, будто желая посмотреть, и по пути, как слепой, натолкнулся на стену. Рука моя нащупала связку на гвозде. Ещё миг — и вместо письма на ленте висела бумага, ничем от него не отличавшаяся, а настоящее письмо лежало в моём рукаве, мягко пахнущем шафраном. Когда хазинадор обернулся, я стоял у окна, потирая зелёную повязку, и сокрушался, что от шума у меня разболелись глаза.
— И он ничего не заметил?
— Ничего. Он смеялся: «Эти мальчишки когда-нибудь допляшутся!» — и даже подарил мне горсть сладкого миндаля за то, что я пришёл. Коробочку я забрал и откланялся. Он не мог меня заподозрить: ведь я не взял ничего, что не было моим. Больше того: я оставил ему взамен письмо и два стиха. Я не вор, лекарь, а должник, который отдал давний долг, да ещё и с процентами.
— Но зачем подделка? — спросил Ульмас. — Не проще ли было взять письмо и уйти?
— Проще. Но тогда хазинадор спохватился бы в тот же день, понял бы, что письма нет, понял бы, кто его взял, и успел бы наломать дров: донёс бы эмиру, сочинил бы клевету, придумал бы что-нибудь похуже. А так он продолжает жить в уверенности, что кинжал у него в ножнах. Он будет по-прежнему решать дела так, как удобно ему, будет наглеть и приближаться к цели, и в тот день, когда он решит напомнить госпоже о письме и достанет его из связки, он развернёт пустышку. Помнишь, что я сказал месяц назад: сила письма в том, что его можно предъявить? А если предъявить нечего?
Миршаб ахнул.
— Он потеряет всё.
— Не мы его уничтожим. Он сам себя уничтожит: человек, уверенный, что держит чужую судьбу, всегда падает по собственной воле. Я лишь оставил ему маленькую подсказку, чтобы упасть было не слишком скучно.
— Что там за двустишие? — не удержался я.
Шерали встал, отряхнул колени и произнёс, глядя на пар, поднимающийся из-под крышки:
«Коль замысел не стоил Заххака,
то стоил он его ученика»
— Заххака? — переспросил Ульмас шёпотом.
— Каждый злодей Самарканда учился в одной школе, друг мой, — отозвался Шерали, и в его голосе я впервые за вечер услышал то, чего не слыхал даже над перегонным кубом: холодную, спокойную ярость. — А учитель у них всегда один.
Он снял крышку.

VIII. Суфтаджа и две ласточки

Если ты, о путник, когда-нибудь стоял у великого плова в тот миг, когда с него снимают крышку, ты не нуждаешься в моих словах; а если нет, никакие слова не заменят тебе этого запаха. Он ударил в лицо тёплой волной: сладость изюма, томлёного в бараньем соку, нежная кислинка абрикосовой кураги, дух мяса, которое не варилось, а грезило в собственном жиру, терпкая зира, острый шафран и поверх всего — тихий, глубокий, почти молитвенный дух хорошо прожаренного лука. Шерали осторожно перемешал плов снизу вверх. Рис, ещё недавно сухой, лежал горой янтарных, отдельных, длинных зёрен, и среди них, как драгоценности в шкатулке, сверкали тёмные изюмины, рыжая курага и золотые горошины нута. Сверху он выложил куски мяса, румяные, мягкие и крепко пахнущие, как память детства.
Мы расселись вокруг огромного лагана. Я забыл о хромой ноге, Ульмас — о миршабском достоинстве, а Шерали — о своей привычке есть, как птичка. Он ел с такой сосредоточенной нежностью, что я понял: этот человек не отдыхает ни в какой другой деятельности, кроме этой. Он подносил руку ко рту, будто совершал таинство, и только когда последняя горсть упала в его ладонь, открыл глаза.
Ульмас ел молча, и по щекам его, в бороду, катились слёзы.
— Ты плачешь? — спросил Шерали.
— Нет, — ответил миршаб, всхлипывая. — Это изюм: он сладкий, и на глазах выступает.
— Изюм, — согласился я, как лекарь, — смягчает грудь и голос: недаром бухарские певцы славятся на весь мир. А курага, друг мой, укрепляет сердце и очищает кровь, и недаром бухарские купцы считают деньги спокойнее самаркандских. Но сладкий плов нужно заедать острым и кислым: Шерали, где твой салат?
— Здесь, — Шерали подвинул плошку с тонко нарезанным луком, красной редькой и кислым гранатовым соком. — Самарканд бы его одобрил. Видишь, лекарь, даже вражда двух городов умещается в одну трапезу, если уметь её накрыть.
Мы налили зелёного чая с кардамоном, горячего, как справедливость, и не стали запивать плов холодной водой: все помнили слова мудрого лекаря про бараний воск в животе. Ульмас съел два лагана, облизал пальцы по очереди, как делают дети и старцы, и вдруг утёр лицо рукавом, выпрямился и сказал:
— Шерали из Хомса. Ты сказал: суфтаджа.
— Я сказал: перо для суфтаджи. Достань.
Миршаб достал из-за пазухи свёрнутую суфтаджу, развернул, дрожащей рукой макнул перо в чернильницу, которую подал ему я, и вывел на листе сумму: пятьсот динаров. Подпись его была такой кривой, будто её выводила не рука, а голодное сердце. Он протянул бумагу Шерали, и тот, не торопясь, подул на чернила, свернул суфтаджу и спрятал в рукав. Потом сунул пальцы в другой рукав и вынул оттуда небольшой свёрток, обёрнутый в клочок шафранного шёлка.
Ульмас смотрел на него, как смотрят на воскресение из мёртвых.
Шерали развернул шёлк. Лежало письмо: тонкая розовая бумага с золотой каймой, красная печать с двумя ласточками над цветком, адрес на имя госпожи, выведенный твёрдым мужским почерком. Ни пятна, ни складки, ни надрыва. Оно было таким, каким его описал месяц назад Ульмас, глядя на плов.
— Возьми, — сказал Шерали. — И не читай, Ульмас: письма госпожи не для миршабских глаз. Отнеси ей в целости. И не споткнись по дороге.
Миршаб схватил письмо обеими руками, повертел, прижал к груди, поцеловал печать, потом, спохватившись, вытер её рукавом, потом вскочил, чуть не опрокинув лаган, выбежал в калитку босиком, вернулся, надел сапоги, снова выбежал и закричал со двора таким голосом, что соседские собаки поджали хвосты:
— Шерали из Хомса! Да умножит Аллах твои звёзды! Я скажу госпоже, что ты величайший из величайших!
— Скажи ей лучше, — отозвался Шерали, — что плов у меня получился лучше, чем у Турсуна-оты, но только у меня. Самарканду об этом знать не обязательно.
Калитка хлопнула. Стало тихо. Мы остались вдвоём в светлом дворе с остывающим котлом, пустыми плошками и запахом изюма, который не выветривался до утра. Ветер, дремавший весь день, тяжело вздохнул над крышами: пришёл «афганец». Мелкая пыль замерцала в свете лампад, и город начал медленно прятаться за рыжую пелену.
Мы поднялись на крышу. Шерали долго стоял с астролябией, глядя на небо, которое то открывалось, то прятало звёзды. Утарид, звезда писцов, писем и воров, низко склонялся к закату над домом хазинадора и мигал так робко, словно знал, что завтра ему придётся отвечать за многое.
— Ты думаешь о Заххаке, — сказал я.
— Я думаю о плове, лекарь, — ответил Шерали, не оборачиваясь. — Самаркандский плов не умеет лгать. Бухарский умеет говорить так, что ты слышишь не только то, что сказано. Один без другого неполон, как математик без поэта и поэт без математики. Хазинадор был и тем и другим, и потому он проиграл человеку, который сумел быть обоими... и ещё немножко поваром. Дело на два плова, лекарь: первый для вопроса, второй для ответа.
Он усмехнулся, и усмешка его растаяла в вихре пыли.

Слово хранителя ключей

Буря наконец дошла до Южных ворот. Ставни ближних лавок захлопали, рыжая пыль закрыла арку, и дым вечерних очагов поплыл вдоль стены, как стая усталых птиц. Абдулла поднялся, звякнув связкой, и допил то, что оставалось в плошке.
— Хазинадор Дилавар-бек, — сказал он, — выехал через мои ворота на сороковой день после этой истории. Не на коне, а на осле, с одним мешком и двумя стражниками, не с почётом, а как выезжает человек, которого не казнили лишь потому, что повелитель не любит шума. Что было в письме, которое он, говорят, предъявил госпоже в тот самый день, когда решил, что его час настал, я не знаю: лекарь Васим не любил об этом говорить, а Шерали и вовсе молчал. Знаю лишь, что бумагу, которую хазинадор достал из рукава, развернули на глазах у всего дивана, и в ней нашли две строки, и повелитель, прочтя их, долго глядел на хазинадора, а потом на голубей за окном.
Он вытер единственный глаз краем чалмы.
— Хазинадор проехал мимо меня, не сказав ни слова. Но губы его шевелились, и лицо было белое, как чистый лист. Я думаю, что он повторял стихи. Я отпер ему ворота и запер за ним, как запираю все ворота Самарканда: ключи у меня на поясе, у всех на виду, и за тридцать лет ни один не потерялся. Запомни это, о путник: человек, прячущий чужой ключ, никогда не спит спокойно, а тот, кто носит свой открыто, не боится ни воров, ни миршабов.
Он подхватил связку, и старое железо жалобно зазвенело под порывом пустынного ветра.
— А что до плова, — добавил он, и усы его шевельнулись, — миршаб Ульмас каждую пятницу устраивает у себя соревнование: самаркандский плов против бухарского, и зовёт на него звездочёта и лекаря. Он утверждает, что самаркандский лучше, а бухарский вкуснее, и никто не может объяснить ему, как это возможно. Лекарь Васим говорит, что это самое мудрое суждение, какое когда-либо вынес миршаб за всю свою службу.
Он кивнул на густеющую пыль.
— Ступай, путник. Я запираю. И если в пятницу тебя пригласят на плов, не отказывайся ни от одного из двух: даже если на нём не будет ни письма, ни ключа, ни тайны, он научит тебя большему, чем любой свиток.


Рецензии