Оперу никто не пишет-2
Когда дверь моей «Камри» рванули так, что чуть не вывернули петли, а за шиворот вцепились две железные клешни, похмельная муть из башки вылетела за секунду. На смену ей пришел старый, вбитый еще на первом курсе академии, звериный рефлекс: молчи, смотри по сторонам, запоминай время и лица.
— Руки за спину! Не дергаться, комитет! — снова рявкнул кто-то прямо в ухо, защелкивая браслеты на запястьях.
Комитет. Не свои из собственной безопасности, не антикор — именно контора. В груди неприятно екнуло, но мозг уже щелкал, как счетчик в такси. Я скосил глаза на приборную панель: 08:42. Запомнить. По сто двадцать девятой УПК срок задержания идет не с того момента, как меня в кабинет затащат, а прямо с этой секунды.
— Понятые где? — прохрипел я, чувствуя, как щека прилипла к холодному, пыльному железу капота. — Без понятых и видеофиксации в машину не лезьте, мужики. Сами же знаете — сто двенадцатая статья, все в мусорку улетит.
— Про "мусорку" помолчал бы. Умный, смотрю, до хрена, — беззлобно ответил тот, что держал за шею. В боковом зрении мелькнул объектив камеры — один из них уже снимал на служебный «сони». — Разберемся, умник. В «Газель» его.
Дальше все пошло по накатанной, словно я смотрел кино со стороны, только сидел не в зале, а в автозаке. В управлении меня не били — комитетчики вообще редко машут кулаками, у них работа ювелирная, на бумаге и на нервах. Провели через боковой вход, подняли на третий этаж, завели в стандартный, выкрашенный в тошнотворно-салатовый цвет кабинет с решеткой на окне. Всё та же беспросветная казёнщина, только оргтехника посовременнее нашей.
За столом сидел следак. Лет тридцати пяти, в гражданском, с аккуратным пробором и усталыми глазами человека, который не спит сутками. Перед ним на столе, в прозрачном зип-пакете, уже лежала моя пачка «Marlboro» и те самые туго скрученные бумажки. Рядом — мое служебное удостоверение, ключи от машины и телефон.
Наручники сняли. Я сел на привинченный к полу стул, потер затекшие запястья и сразу пошел в атаку. Если дать слабину на первом допросе — сожрут и фамилию не спросят.
— Время фактического задержания — восемь сорок два, — четко проговорил я, глядя следаку в переносицу.
— В протокол прошу занести именно это время. От адвоката по назначению, которого вы сейчас наверняка притащите из коридора, я отказываюсь. Требую предоставить звонок жене... — я осекся, вспомнив пустую квартиру, и поправился: — ...брату или моему защитнику по соглашению. И еще: сейчас же сделайте смывы с моих ладоней и срезы ногтей. Я эту пачку даже толком в руки не брал, подброс чистой воды. Если там спецкраска или люминофор — на моих пальцах пусто.
Следак даже бровью не повел. Спокойно достал из ящика чистый бланк, пододвинул к себе папку с материалами.
— Не кипятись, капитан. Все будет строго по УПК, мы же не в вашем райотделе, — в его голосе скользнула легкая, почти брезгливая усмешка. — Смывы эксперт сейчас возьмет, звонок дадим после оформления протокола задержания по сто тридцать первой. А пока давай соблюдем формальности. Я обязан объявить тебе, в чем ты подозреваешься, и разъяснить права по шестьдесят четвертой статье.
Он раскрыл верхний лист постановления, откашлялся и начал читать ровным, канцелярским голосом:
— «Девятого июля две тысячи... старший следователь по особо важным делам... рассмотрев материалы досудебного расследования... установил, что оперуполномоченный криминальной полиции, капитан полиции Галиев Мадияр...»
Я хмыкнул. Внутри даже потеплело от злорадного профессионального торжества. Вот оно. Спешили, черти, «палку» рубили на ровном месте, даже анкетные данные без ошибок вбить не смогли.
— Стоп, — перебил я его, подавшись вперед. — Начальник, ты постановление с закрытыми глазами печатал? Какой Галиев? Алиев я. Без "Г». А-ли-ев. И не капитан я пока ещё. Старлей. Официально: моё специальное звание начальствующего состава - старший лейтенант полиции. Вы даже фамилию и звание срисовать нормально не можете, а туда же — особо важные дела.
Следак остановился. Медленно поднял на меня глаза. В них не было ни смущения, ни досады — только холодное, недоуменное любопытство.
— Чего? — переспросил он.
— Алиев моя фамилия, — повторил я по слогам, чувствуя, как козырь сам ложится мне в руку. — Звание старший лейтенант. Заноси в протокол, что в постановлении допущена грубая ошибка в установочных данных. Я это подписывать не буду, пока...
Я не договорил. Следак молча взял со стола мое служебное удостоверение, раскрыл его и развернул ко мне, прижав пальцем к столешнице.
Я опустил взгляд на заламинированную карточку с гербом и своей собственной физиономией в парадном кителе.
Под фотографией, жирным черным шрифтом, без единой помарки стояло: Галиев Мадияр Галимжанович.
Несколько секунд я тупо пялился на заламинированную карточку. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как за гудит системный блок компьютера, шелестит кондиционер и где-то в коридоре звякает связка ключей.
Первая мысль, чисто оперская: подделали. Вытащили из кармана при задержании, подсунули «куклу», чтобы сбить с толку, сломать психологически. Комитетчики — мастера на такие фокусы.
— Дешевый цирк, начальник, — выдавил я, хотя во рту внезапно пересохло, будто я снова проснулся с утреннего бодуна. — За кого ты меня держишь? Мою ксиву я наизусть знаю. Номер МВ-04198, выдана в ...
Я скосил глаза в нижний угол удостоверения и осекся. Крошечная царапина на ламинате возле правого уха — та самая, которую я оставил еще весной, еле успел выдернуть удостоверение из мангала во время очередной пьянки "на природе" — была на месте. Вот только номер был МВ-04189. Дата выдачи — на год раньше. Звание, фамилия и отчество были не мои.
— У тебя, капитан, от перепоя белочка начинается, или дурака включаешь под дурку закосить? — спокойно, без нажима спросил следак, забирая удостоверение обратно. — Хмель у тебя вчерашний, смотрю, не выветрился. Твой адвокат сейчас приедет, у него спросишь, как тебя зовут.
— Какой адвокат? Я еще никому не звонил!
— А мы уже уведомили, как положено по сто тридцать первой, — следак перелистнул страницу в папке. — Жена твоя, Динара, трубку взяла сразу. Сказала, что уже выехала с защитником, через двадцать минут будут на КПП.
У меня внутри что-то оборвалось и рухнуло вниз, в ледяную пустоту.
— Какая, к черту, Динара?! — голос сорвался на хрип, я вцепился пальцами в край привинченного к полу стола. — Мадина! У меня жена Мадина! И она месяц назад вещи собрала и уехала к матери! Какая Динара?!
Следак нахмурился. Впервые за весь допрос в его глазах мелькнуло что-то похожее на искреннее раздражение. Он молча развернул ко мне раскрытую папку с материалами дела — там лежала распечатка из государственной базы данных физических лиц.
Моя фотография. Моя дата рождения. ИИН, который я знал с закрытыми глазами — только последняя цифра вместо семерки превратилась в двойку. В графе «Семейное положение» значилось: зарегистрирован в браке. Супруга — Галиева (Шарафутдинова) Динара Талгатовна.
Я отвел взгляд от бумаги, чувствуя, как по спине пополз липкий, противный холод. Взгляд метался по салатовым стенам кабинета, цепляясь за привычные вещи, и вдруг споткнулся о портрет над головой следователя.
Там висел человек в генеральском мундире, которого я видел впервые в жизни. Не тот председатель комитета, чью фамилию мы все знали по сводкам и совещаниям. Другое лицо. Другой разрез глаз. Другой орден на кителе.
— Это... кто? — глухо спросил я, ткнув пальцем в стену.
Следак обернулся, посмотрел на портрет, потом снова на меня — уже как психиатр на буйного пациента.
— Все ясно с тобой, Галиев... или как там тебя. Закосил, значит. Ничего, вылечим. Сам же знаешь как, — он нажал кнопку селектора на столе. — Дежурный, конвой в тридцать ретий кабинет. Подозреваемому плохо, до приезда адвоката и врача в камеру ИВС его, под наблюдение.
Меня снова подняли под локти и повели по длинному коридору. Ноги стали ватными, в ушах стоял противный, тонкий звон — точно такой же, какой бывает на стрельбище, если забыл надеть наушники, а во рту перекатывалась такая же кислятина, какая бывает когда наглотаешься порохового дыма.
Навстречу по коридору шел подполковник из отдела собственной безопасности — мой старый знакомый по прежним делам, мы с ним пару раз пересекались на совместных рейдах. Он пополнел и закрасил седину, что ему совершенно не шло. Увидев меня в наручниках, он остановился, покачал головой с брезгливым сожалением и бросил на ходу:
— Доигрался все-таки, Мадияр Галимжанович? Говорил я тебе, до добра эти твои мутки не доведут...
— Я Алибекович... — прошептал я ему в спину, но дверь в конвойный бокс уже захлопнулась, отрезая коридор.
В камере ИВС было тускло и пахло хлоркой. Когда конвоиры ушли, гремя засовами, я подошел к маленькому, мутному зеркалу из полированной нержавейки, вмурованному в стену над умывальником.
Из тусклого металла на меня смотрел мужик с осунувшимся, серым лицом и красными от бессонницы глазами. Вроде я. Те же скулы, та же линия волос, тот же еле заметный серебристый шрамик на подбородке - след моей первой юношеской попытки побриться.
Я медленно поднял левую руку — ту самую, которой вчера у гаражей сжимал рукоятку табельного ПМ — и провел пальцами по левому виску.
Кожа под пальцами была гладкой, натянутой и абсолютно мертвой, как старый пергамент. Прямо над ухом, там, куда я вчера упер холодный дульный срез, в кости черепа прощупывалась ровная, чуть вдавленная внутрь ложбинка размером с девятимиллиметровую пулю. Ни крови, ни корки — только старый, давно заживший рубец, которого еще вчера не существовало.
Свидетельство о публикации №226112101475