Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Верни мне эту женщину
Прошедший день, седьмое сентября тысяча девятьсот девяносто восьмого года, стал самым счастливым днём в моей жизни. Я и теперь, когда пишу эти слова, не вполне могу поверить, что всё случилось наяву, а не привиделось мне в каком-нибудь особенно милосердном сне. Однако день прошёл, ночь почти миновала, и счастье моё никуда не исчезло. Напротив, оно словно устроилось рядом и терпеливо дожидается, когда я наконец отложу ручку.
После полуночи прошло пять часов. Скоро рассвет. Я сижу на кухне за круглым обеденным столом и дописываю эти строки. Над столом горит лампа, за окном ещё темно, но темнота уже не такая густая, как ночью. В доме тихо. Изредка слышно, как в трубах вздыхает вода, да поскрипывает под моей рукой бумага. Чашка давно остывшего чая стоит возле исписанных листов; я то и дело берусь за неё и всякий раз забываю отпить. Глаза слипаются, затекла спина, но спать совершенно не хочется. Боюсь только одного: стоит остановиться, и ускользнёт какая-нибудь важная мелочь, без которой рассказ окажется уже не тем.
Заканчиваю почти что сказочную историю. Повествование моё торопливо и сбивчиво. В одном месте я, вероятно, задержался на пустяке, в другом проскочил мимо события, о котором следовало бы рассказать обстоятельнее. Что поделаешь: человеку, пережившему столько волнений, трудно сразу сделаться беспристрастным летописцем собственной жизни. Да я, признаться, и не собираюсь им притворяться.
Спросите, зачем нужно было спешить? Всему виной совершенное отсутствие времени. С минуты на минуту на кухню придёт кошка Соня и потребует завтрак. Именно потребует: просьбы в её представлении годятся для существ, не уверенных в своих правах. Соня же уверена в них безоговорочно. Она сначала посмотрит на меня с укоризной, потом выразительно мяукнет, а если я не проявлю должной расторопности, напомнит о себе самым решительным образом.
Вслед за ней из комнаты выйдет племянник Максим в спортивной форме и пригласит меня на пробежку к берегу Москвы-реки. Он, конечно, удивится, увидев меня за столом в столь ранний час, и непременно спросит, спал ли я вообще. Придётся отвечать. А за первым вопросом последует второй, за вторым третий — и утро, как это всегда бывает, незаметно вступит в свои права. Начнутся обычные домашние хлопоты, разговоры, дела, и для моего рассказа уже не останется ни тишины, ни этой удивительной ночной свободы.
Понимая, что другого спокойного часа может и не представиться, я решил этой ночью завершить давно начатую рукопись. Работал над ней урывками, возвращался к прежним страницам, кое-что переписывал, кое-что откладывал. Теперь осталось довести рассказ до конца. Начал я с событий тысяча девятьсот девяносто третьего года, а затем перешёл к тому, что произошло впоследствии. Иначе не получилось бы: между теми давними днями и вчерашним счастьем пролегло немало дорог, встреч и расставаний. Только теперь я начинаю понимать, как причудливо они между собой связаны.
Я не стану заранее объяснять, почему именно седьмое сентября оказалось для меня таким днём. Если расскажу сейчас, дальнейшие страницы лишатся главного смысла. Лучше начну с того времени, когда и сам ещё не подозревал, куда заведут меня, казалось бы, самые обыкновенные обстоятельства.
Тешу себя надеждой, что не без пользы проведёте время, перелистывая страницы моего изложения. А если иной раз улыбнётесь или вспомните что-нибудь своё, значит, бессонная ночь была потрачена не напрасно.
Искренне ваш, Сергей Сермягин.
Глава первая. Сорванцова. Боев. Медякова
Подходя к дому, я обнаружил, что потерял ключи от квартиры. Со мной такого прежде не случалось. Мелькнула мысль: не к переменам ли? Впрочем, каких перемен можно было ждать от моей размеренной жизни, я и представить не мог.
Я поискал ключи в правом кармане, потом в левом и зачем-то повторил всё сначала, словно связка могла незаметно перебраться из одного кармана в другой. Проверил портфель, перебрал бумаги. Ключей не было.
На улице хозяйничала весна, гремели водосточные трубы, барабанила капель, сто тысяч солнц смотрело на меня из луж, витрин и окон. Несмотря на досадную неприятность, утрату ключей, настроение было превосходное. Я зашёл в овощной магазин рядом с домом. Жена собиралась тушить рыбу и просила купить морковь. На витрине все корнеплоды, как на подбор, были размером с пушечный снаряд. Подумав, решил здоровьем не рисковать и собрался было уйти, но почему-то задержался.
В это время сутулую невзрачную продавщицу в сером заношенном свитере, больше похожую на чумазого подростка, сменила статная красавица в белом халате. Это была Любовь Сорванцова, моя соседка по лестничной площадке. Увидев Любу, я невольно улыбнулся.
Красота Любы всегда поражала меня своим несоответствием месту. Среди весов, грязноватых ящиков и стеклянных банок с соленьями она казалась случайной гостьей, по недоразумению надевшей халат продавщицы. Но стоило присмотреться к её глазам, как становилось ясно: мысли соседки нередко уходят куда-то далеко, а возвращаются не всегда вовремя.
Покупатель, которого отказалась обслуживать ушедшая женщина, без задней мысли сказал сменившей её Сорванцовой: «Буду у вас первым». Люба посмотрела на него долгим проникновенным взглядом, после чего погрузилась в воспоминания. Не заботясь о том, что её ждёт очередь, покупатели, она бездумно взяла в руки баклажан и, обращаясь к «первому», произнесла: «Надо же, какой твёрдый». Она сказала эти слова таким голосом, что все взрослые люди в очереди покраснели. Заметив меня, прямо через прилавок, соседка протянула руку для рукопожатия. И когда в ответ я подал свою, то она схватилась за неё так крепко и держалась, не отпуская, так долго, что мне стало неловко. В поведении Любы наблюдалась болезнь и, видя это, никто из очереди не решался одёрнуть продавщицу, вступив с ней в пререкания.
Очередь отреагировала по-разному. Мужчина в клетчатой кепке кашлянул в кулак, пожилая покупательница с сеткой решительно уставилась на ценник, будто обнаружила там неслыханное нарушение торговли, а молодой парень у дверей прыснул и тут же сделал вид, что его одолел насморк. Мне было не смешно. Я знал Любу не первый день и видел, что за её странной откровенностью скрывается не желание эпатировать публику, а какое-то непреодолимое внутреннее беспокойство. Морковь я так и не купил.
Дома, как и следовало ожидать, никого не оказалось: все были на работе. Я вышел во двор. У скамейки Родион Боев, гражданский муж Сорванцовой, кормил кошек. Он рассыпал корм с такой заботливой обстоятельностью, словно распределял продовольствие среди особенно требовательных родственников.
У Боева, как знали все соседи, было два увлечения: научные открытия и его «весёлая» супруга, которую он боготворил и ласково называл «жёнушкой». Стоило с ним заговорить, как разговор неизменно сворачивал либо к устройству Вселенной, либо к Любе. Познакомились они при обстоятельствах, которые Родион Борисович любил вспоминать.
Он разговаривал с ними так же обстоятельно, как с людьми, и, кажется, ожидал разумного ответа. «Тебе, рыжая, хватит, — укорял он особенно прожорливую кошку. — Другие тоже существуют». Рыжая, не разделяя его взглядов на справедливость, потянулась к следующей крышечке. В этом маленьком дворовом государстве Боев был и кормильцем, и законодателем, и единственным человеком, чьи распоряжения никто не исполнял.
Надо заметить, что поездки «в провинцию» не входили в обязанности Родиона Борисовича, но сотрудник их головного предприятия, постоянно мотавшийся по многочисленным филиалам, заболел, и у начальства не осталось выбора.
К поездке он готовился без охоты. Вечером аккуратно сложил в чемодан сменную рубашку, носки, бритву и книгу, которую уже несколько месяцев собирался дочитать. На вокзал приехал загодя, проверил билет три раза и всю дорогу думал не о работе, а о том, как хорошо будет вернуться в свою тихую московскую квартиру.
Пообещали, что жить он будет не в общежитии с другими командировочными, а у Николая Сорванцова — работника филиала, которого начальство характеризовало как человека порядочного и надёжного. Уверяли также, что задерживаться в чужом городе не придётся.
Николай Сорванцов, встретивший его в своём городе, на вокзале, сразу же осведомился, привёз ли москвич спирт.
Николай был человеком широких жестов и узких возможностей. Пальто его лоснилось на локтях, зато при встрече он распахнул руки с такой радостью, словно к нему приехал не специалист чинить оборудование, а родной брат с богатым наследством. Упоминание спирта окончательно укрепило его в этом родстве.
Сам Боев к алкоголю был равнодушен, но руководство снабдило его в дорогу «средством для протирки оборудования», намекая на то, что придётся улаживать производственные вопросы и благодарить за оказанную помощь.
— Привёз, — неохотно сознался Родион Борисович, — но до завода я открывать канистру не стану.
— Канистру привёз? — не веря своим ушам, переспросил Сорванцов, глаза у которого засверкали, как звёзды на ночном южном небе.
— Да. Но она небольшая, всего пять литров.
— Дорогой ты мой человек. Не носи ты её на завод, послушай меня. Давай сделаем так. Отольём из канистры две литровые бутылки, с ними ты и пойдёшь к начальству. Поверь мне, этого им за глаза хватит.
Не давая Боеву времени возразить, Сорванцов подхватил его под руку и увлёк за собой. Жил он неподалёку от вокзала; через десять минут быстрой ходьбы они уже были дома.
Дома, по-хозяйски используя воронку, Николай наполнил спиртом две литровые, словно заранее заготовленные, ёмкости и вручил их Боеву.
— А это сокровище я припрячу на улице, — пояснил хозяин, закрывая канистру с остатками, — чтобы жена не видела.
После этого Боев и Сорванцов отправились на завод. Родион Борисович должен был наладить оборудование; если бы ремонт на месте оказался невозможен, ему предстояло оформить отправку неисправных блоков в Москву.
Работу, на которую отвели три дня, Боев выполнил за пять минут: в одной стойке заменил предохранитель, в другой — плату блока.
Если бы он был женат и хотел отдохнуть от семьи, то оставшиеся два дня мог бы провести на рыбалке, которую ему предлагало руководство филиала, осчастливленное двумя литровыми бутылками. Но Родион Борисович попросил закрыть ему командировочные документы и даже успел купить билет на завтра, на утренний поезд в Москву.
«Всё! Остаётся скоротать ночь у Николая, — думал Боев, шагая с Сорванцовым к нему на квартиру, — и сесть на семичасовой поезд».
Такое настроение оставалось у Родиона Борисовича до тех пор, пока он не увидел хозяйку. Люба Сорванцова была очень красива и понравилась Боеву.
Николай, её муж, показался Родиону Борисовичу человеком незлым, но слабохарактерным. К тому же на заводе намечалось большое сокращение, и Сорванцов числился среди тех, кого собирались уволить. Это обстоятельство, по-видимому, тоже не прибавляло ему бодрости.
В огромной квартире с длинным коридором обитаемой оставалась лишь одна комната, где Сорванцов жил с женой. Остальные двери были опечатаны.
Квартира встретила их запахом варёного картофеля, старой мебели и выстиранного белья. По коридору тянулся потёртый коврик; за закрытыми дверями стояла тишина, похожая на ту, какая бывает в пустых учреждениях после рабочего дня. Люба вышла навстречу гостю, вытирая руки о полотенце. Родион Борисович, привыкший смотреть на женщин украдкой, вдруг забыл, как следует представляться.
Николай представил Родиона Борисовича как прикомандированного сотрудника и сел за стол. Хозяйка подала варёную картошку и квашеную капусту. Пригласила гостя к столу.
За столом Николай оживился, словно два выпитых им стакана не отняли, а прибавили ему сил. Он говорил громко, перебивал жену и то и дело пытался обнять гостя за плечи. Люба не одёргивала его; только отодвигала от края стола стакан, чтобы муж ненароком не смахнул его локтем. В этом привычном движении было больше рассказа об их семейной жизни, чем в длинной жалобе.
— Смотри-ка, даже клюкву в капусту для красоты насыпали, — засмеялся Сорванцов, — всё делают для того, чтобы продать.
— Клюкву добавляют не для красоты, а чтобы капуста не плесневела. Так сказать, природный антибиотик. Кислота убивает всё живое, — пояснила Люба.
— Видишь, Родя, какая жена у меня учёная. А я, помню, в школе абсциссу с абсцессом перепутал, оговорился. Так училка на мне отыгралась. Учёность свою продемонстрировала. А я нарочно хотел её позлить. Из школы, сволочи, меня исключили.
— За абсцесс? — удивился Боев.
— Почти. На самом деле я из рогатки абрикосовой косточкой чуть было директору глаз не выбил. Но через две недели восстановили. Не переживай. А ты, Люба, знай, что жена, на лице у которой ненависть, может лишить мужа аппетита.
— Других мудростей не знаешь? — строго парировала Сорванцова.
— Знаю. Желаниями, переходящими за границы здоровья, приобретаем себе болезни.
После второй мудрости Николай заметно ослабел: голос его сделался тише, голова клонилась к столу. Наконец он объявил, что хочет спать, но подняться самостоятельно уже не мог.
— И где вы только нашли такого, на свою голову, — помогая Любе раздевать и укладывать Николая, ворчал расстроенный Боев.
— На танцах, — отвечала Сорванцова. — Как сейчас помню. Зазвучала песня «Варвара жарит кур», и он ко мне подошёл, пригласил на танец. Так и познакомились.
— Песня называется: «Варвара жарит кур»?
— Да. Это «Бони М». Там слова такие есть, похожие по звучанию на «Варвара жарит кур», — пояснила хозяйка.
— Понятно.
Убедившись, что Николай больше не в силах стоять, они принялись укладывать его спать. Сначала сняли брюки, затем Боев потянул за рукав пиджака — и на пол посыпалась соль.
Люба покраснела и стала за мужа оправдываться.
— Кто-то его научил, что для улучшения выработки в желудке соляной кислоты надо каждые два-три часа рассасывать под языком крупный кристаллик соли. Вот он и насыпал себе полный карман. Посмотрите, соль крупного помола, она не для того, чтобы прохожему в глаза кинуть. Коля не разбойник, он о здоровье своём печётся.
— Это я уже заметил, — съязвил Родион Борисович.
— А сколько вам лет? — поинтересовалась Сорванцова.
— Шестьдесят один.
— Есть жена, дети?
— Нет, и никогда не было. Всё время один.
— Неужели же вам ни одна женщина не понравилась за столь долгую жизнь?
— Была в плановом отделе Ира Гражданкина. Она замечала, что я на неё поглядываю, но у неё уже был парень. На директорской «Волге» работал шофёром и до дома её каждый вечер подвозил. Она у меня как-то спросила: «Ну, хоть какая-нибудь машина у тебя есть?» То есть дала понять, что ценит моё внимание, но пешком ходить уже разучилась. И я должен купить машину или попрощаться с мыслью о том, что когда-то мы будем вместе. На автомобиль, понятно, у меня денег не было, и я убедил себя, что не такая уж она красавица, чтобы из-за неё убиваться. У Ирины один из передних зубов был такого цвета, как ряженка. Все белые, а этот тёмный. Я за этот её изъян зацепился и взрастил в своей душе отвращение к ней. А потом и вовсе перешёл на другое место работы и о ней забыл.
Рассказывая об Ирине, он горько усмехался. За многие годы история с потемневшим зубом превратилась у него в удобное объяснение собственного одиночества. Проще было считать, что он сам отказался от женщины из-за пустяка, чем признать: он испугался отказа и заранее отступил. Люба слушала внимательно, не перебивая, и от этого ему становилось всё труднее прятаться за шутками.
— Грустная история. А у меня все зубы хорошие, белые и ровные. Можете посмотреть, — предложила девушка и открыла рот.
— Знаете, Люба, в моей жизни, пусть не часто, но встречались женщины, которым я нравился и которые нравились мне. Но всегда стояло между нами что-то незримое, мешающее соединиться. Получается так, что невидимый мир важнее видимого. Тут нет никакой мистики, простое стечение обстоятельств. Если складываются обстоятельства так, как надо, то всё получается, если не складываются — ничего не поделаешь. Знаете, когда мне было чуть больше двадцати, а именно двадцать один год, у меня была знакомая.
— Любовница?
— Нет. Так вот. Она была моей сверстницей, на восемь месяцев младше, и у неё был друг.
— Любовник?
— Да. Мужчина тридцати лет. Я искренно полагал, что она ущербная, коль скоро водит дружбу с таким стариком.
— Так это было тридцать с лишним лет назад, теперь всё по-другому.
Боев оказался в неловком положении. Искать среди ночи гостиницу в незнакомом городе он не решался, но и оставаться в одной комнате со спящим мужем и его молодой женой казалось ему неловким.
— Оставайтесь, — словно прочитав его мысли, успокоила его Люба, — ничего страшного. Я уже привыкла к подобным выходкам Коли.
Она более подробно, чем муж, рассказала о беде, случившейся с заводом, о страшном для его сотрудников сокращении.
— Так и живём. Вроде оба молодые, а перспектив никаких. Поэтому и детишек нет.
— Почему детишек нет? — не понял Боев.
— А от кого рожать? — пояснила Сорванцова, кивнув на спящего пьяного мужа. — Сами видите, что творится.
— Ну, от кого — не вопрос для такой красивой девушки. Было бы желание. Можно и поспособствовать, — сказал Родион Борисович и сам удивился собственной развязности: он явно пытался играть роль бывалого командировочного. — Скажите, у вас...
Люба провела Боева по длинному коридору и указала на дверь, ведущую в ванну.
— А эти опечатанные двери? — интересовался гость.
— Жили люди в этих комнатах когда-то. Все спились и умерли. Мы одни в этой огромной квартире остались.
Родион Борисович внимательно посмотрел на Сорванцову, хозяйка в оранжевом свете, исходящем от абажура, закрывавшего яркую лампу в коридоре, показалась ему обворожительной. Его пристальный, заинтересованный взгляд не остался ей незамеченным. Люба улыбнулась, хмыкнула и сказала:
— Можете принять душ или даже ванну. Вот только дверь не запирается, шпингалеты все сорваны. Я пойду, а вы мойтесь спокойно. Я постелю вам на диване, а насчёт Коли не беспокойтесь. Он, когда напивается, так спит до самого утра, как убитый. А часиков в пять-шесть, будильник не заводи, вскакивает и бежит куда-то на улицу, опохмеляться. Так и живём.
«Бедная Любочка», — подумал Боев, включая воду.
Ванна была обшарпанная, но Родион Борисович с наслаждением смыл с себя пот и усталость после прошедшего дня. В благодарность за эту маленькую услугу ему захотелось сделать хозяйке что-то хорошее.
В дверь постучали.
— Одну минуту, — сказал Боев и сел в ванной, прикрывшись мочалкой.
Вошла Люба.
— А вы это в шутку сказали, что можете поспособствовать? — серьёзно поинтересовалась хозяйка.
Вопрос прозвучал без тени кокетства, и это смутило его сильнее любого заигрывания. Он вдруг увидел не красавицу, которая могла бы посмеяться над старым холостяком, а женщину, решившуюся произнести вслух то, о чём, вероятно, долго молчала. Ему следовало ответить осторожно. Вместо этого он, как всегда в минуты волнения, заговорил неуклюже.
— Вы это о чём? — не понял гость.
— С ребёнком, — краснея, напомнила Люба.
— Да, я бы с удовольствием, но у меня в этом вопросе мало опыта. Было три попытки, и все неудачные. Меня женщины не любят.
— Возможно, это были не те женщины? — не отступала Сорванцова.
Только теперь Родион Борисович по-настоящему всмотрелся в хозяйку. За её прямотой угадывались не только решимость, но и усталость от одиночества вдвоём. Он почувствовал, что его неосторожная шутка вдруг перестала быть шуткой.
— Но вы для начала хотя бы глазки подкрасьте, да туфли наденьте вместо тапочек, — стал городить Боев первое, что вспомнил из скабрёзных мужских рассказов в курилке.
— Могу и красное платье надеть, у меня есть ажурное нижнее бельё. Хотите? — интересовалась Люба так, словно речь шла о чём-то обыденном.
Боев обмотал полотенце вокруг бёдер и бросился в комнату будить Николая. Он был воспитан в убеждении, что чужая жена — не предмет для командировочных приключений, и теперь искал спасения у человека, которого ещё недавно помогал укладывать спать.
— Николай, проснись, вставай! — кричал командировочный и даже ударил спящего несколько раз ладонью по щеке. Но хозяин дома на крики и удары не реагировал.
— Не бойся, до пяти утра хоть из пушки пали не встанет, — успокаивала Родиона Борисовича Люба, наряжавшаяся и прихорашивающаяся у зеркала, висящего на стене.
Чтобы ей не мешать, Боев ушёл на кухню и уселся на единственный целый табурет.
Со стороны дальнейшее могло показаться смешным. Для Родиона Борисовича же всё происходившее было серьёзно: прежде чем осмелиться на близость, ему требовалось хотя бы ненадолго почувствовать себя рядом с Любой не случайным гостем, а человеком, которому отвечают нежностью.
Маленький, немолодой, полный, босой и с полотенцем на бёдрах, он прогуливался по коридору, держа за руку высокую, красивую, уверенную в себе женщину в нарядном платье.
Ходили из кухни в комнату, непременно останавливались у зеркала и возвращались обратно. Сжимали друг другу ладони, осторожно переплетали пальцы. Это походило на безмолвное объяснение, в котором оба пока боялись произнести главное.
Они взяли из комнаты приёмник, подключили его на кухне к розетке и, найдя подходящую волну, долго танцевали под медленную музыку.
Далее, когда гость уже освоился и осмелел, он привёл хозяйку в комнату, уложил на диван и стал гладить её ноги.
— А я, представьте, почти ничего не чувствую, — взволнованным голосом жаловалась Люба, — вот до чего меня довели.
Боев осторожно ласкал Любу, всё ещё удивляясь её доверию и собственной смелости. Она не отстранялась, напротив, помогала ему преодолеть неловкость. Их близость оказалась продолжением долгого, почти неправдоподобного разговора, начавшегося за кухонным столом.
После близости он лежал молча, не зная, следует ли говорить о случившемся. Все привычные представления о собственной жизни — о возрасте, одиночестве, осторожности — словно на время потеряли силу. Люба коснулась его руки, и он ответил на это прикосновение с неожиданной благодарностью. Ни один из них не произнёс громких слов.
— Я сбегаю? — ангельским голоском спросила Сорванцова и, чмокнув Боева в губы, встав, куда-то побежала из комнаты.
Родиона Борисовича удивило, во-первых, что она голая, а во-вторых, что у неё жёлтые пятки. В ванной послышался шум падающей из крана воды, Николай заворочался и проснулся.
— По тебе хоть хронометр проверяй, — от страха и неожиданности произнёс Боев, глянув на стену, где среди семейных фотографий висели часы.
Заметив, что жены в комнате нет, Николай проворно оделся, надел ботинки и, приложив к губам указательный палец, дал знать Боеву, чтобы тот помалкивал. Сорванцов на цыпочках вышел из квартиры и бесшумно закрыл за собой дверь.
Родион Борисович тоже оделся и собирался уйти, но хозяйка его не отпустила.
— Позавтракайте. Когда ещё представится возможность поесть? Я вам в дорогу кое-что соберу.
— Я не могу тебе лгать, Люба. Да это и не получится. Глядя на тебя, я непроизвольно улыбаюсь, сердце наполняется радостью. Но мне шестьдесят один год, я похоронил отца и мать. В душе я старик.
— Не надо себя оговаривать. Вы не пьёте, не курите, для своих лет очень даже хорошо выглядите. И потом, женщины любят мужчин старше себя.
— Ты меня не обманываешь?
— Говорю правду.
Сорванцова вызвалась проводить ночного гостя на вокзал. Когда пришло время прощаться, она заплакала.
— Ты чего? — поинтересовался Родион Борисович.
— Тридцать первое августа, — уклончиво объяснила Люба причину своих слёз. — Лето прошло.
— Ещё одно лето, — поправил её Боев и, покраснев, предложил, — поедем со мной.
Люба поцеловала Родиона Борисовича. Он уже ступил на подножку, когда она вдруг подхватила край своего пальто, словно боялась споткнуться, и вошла вслед за ним в тронувшийся вагон. Боев растерянно обернулся: он предложил ей поехать, но до последнего мгновения не верил, что она согласится. С тех пор они жили вместе.
Во дворе уже начинало вечереть. Между домами тянуло сыростью от недавно политого асфальта; у мусорных баков хлопнула крышка, а за кустами сирени кто-то с усердием, достойным лучшего применения, вытряхивал половик. Боев устроился на своей обычной скамейке так основательно, словно собирался принимать здесь посетителей до самого закрытия учреждения. Возле его ног стояла миска с остатками корма, а три кошки, сытые и потому особенно взыскательные, следили за каждым движением его руки. Одна, полосатая, деловито забралась ему на колени. Родион Борисович погладил её за ухом, посмотрел на меня с тем особенным выражением, которое появлялось у него всякий раз перед сообщением о великом открытии, и обратился ко мне.
— Сегодня я смотрел фильм про Циолковского, — сказал Боев, оглаживая кошку, — и в мою голову пришла удивительная мысль. Дело в том, что Константин Эдуардович двадцать лет своей жизни потратил на создание и разработку цельнометаллических дирижаблей. Писал работы, делал чертежи и потом всё это отдал в общество любителей воздухоплавания. У него всё забрали и ответили отказом. А через три года, в Германии, вышел проект графа Цеппелина, удивительно повторяющий дирижабли Циолковского. Так вот о чём я подумал. Дирижабли всегда наполняли водородом. Внутрь обшивки, так или иначе, попадал воздух, смешивался, возникала гремучая смесь и дирижабли взрывались. Рано или поздно любой дирижабль это ждёт. Поэтому Циолковский придумал наполнять их не водородом, а тёплым воздухом, исходящим от двигателей. Двигатель работает, крутит направляющие винты, а горячий воздух выгребается в дирижабль. Нормально работает система?
— Нормально, — согласился я.
— Нормально и безопасно, — дополнил себя Родион Борисович, — лишний воздух стравливается через клапаны. Замечательная идея. А знаешь, какая есть идея у меня?
— Какая?
Он поднял указательный палец, словно собирался начертить формулу прямо в воздухе. Кошка на коленях насторожилась: всякое резкое движение хозяина она принимала за намерение достать ещё что-нибудь съестное. Но на этот раз Родион Борисович был занят вопросами более возвышенными, нежели кошачий ужин.
— А идея такая. Что легче воздуха? Гелий. Правильно? А что легче гелия? Водород. А что легче водорода?
— Вакуум? — брякнул я.
— Умница! — одобрил мою фантастическую версию Боев.
— Что же это получается? «Вакуумные дирижабли»?
— Я вот и думаю, — рассуждал вслух Родион Борисович, — а что, если ни водорода, ни гелия туда не нагнетать, а просто взять да и выкачать воздух?
— Создать вакуум?
— Именно.
— А вакуум имеет объём?
— Сам вакуум, конечно, объёма не имеет. Объём будет у жёсткой оболочки, из которой откачан воздух. Только оболочка должна выдерживать давление снаружи. Вот тут и требуется подходящий материал. Представляешь, если сделать её ячеистой, словно пчелиные соты?
— Вот вы говорите, рано или поздно водород смешивается с воздухом. А если воздух смешается с вакуумом? Взрыва не будет?
— Взрыва не будет, — уверенно сказал Боев. — Если оболочка повредится, внутрь ворвётся воздух. Но надо придумать такие ячейки, чтобы повреждение одной не губило всю конструкцию.
— К Наполеону пришёл инженер за деньгами на строительство парохода, показал чертежи. Тот инженеру задал точно такой же вопрос: «Если всё так элементарно, как ты говоришь, почему никому другому не пришло это в голову?» Не поверил, отказал в финансировании. По злой иронии судьбы к месту заключения на остров Святой Елены, англичане Бонапарта транспортировали на пароходе. Вот и я тебе сейчас толкую про открытие века, о «вакуумном дирижабле». Для него не нужен гелий, не нужен водород.
— Подождите, а как дирижабли будут садиться?
— Посадка — вопрос второй. Сначала бы подняться хотя бы метров на тридцать! — оживился Боев. — А потом и управление придумаем.
Я представил себе огромную махину, набитую миллионом шариков, и почему-то увидел не воздушный корабль, а детскую комнату после особенно шумного дня рождения. Видимо, воображение моё заметно отставало от воображения изобретателя. Боев, однако, не нуждался в моём одобрении: чем больше я сомневался, тем увереннее он говорил.
— Какие?
— Любые.
— Поднимающие вверх и опускающие вниз?
— Для этого имеются рули. Так же управляют с их помощью поворотом влево и вправо. Можно сделать и с крылышками. Наш дирижабль будет летать, как самолёт. При этом он сможет останавливаться и зависать в воздухе. И что самое интересное… Ну, сдохли двигатели. Ладно. Починим, подождём. Прилетит вертолёт, новые двигатели поставим, — полетим дальше. Никаких проблем. Слышал последние новости? Грохнулся гражданский самолёт, не хватило топлива долететь до аэродрома. Наш дирижабль не грохнется. Топливо дирижаблю нужно только для двигателей управления. Понимаешь, — это же революция! Замена водороду и гелию! Как говорят: «Почему до этого никто не додумался?» Этот вопрос постоянно всех терзал и не оставлял в покое. Кто-то берёт и объявляет мысль. И все думают: «А почему раньше никто до этого не додумался? Ведь всё ясно, понятно».
На этом месте Родион Борисович окончательно разволновался. Он даже перестал гладить кошку, и та, возмущённая таким пренебрежением, ткнулась носом в его ладонь. Изобретатель машинально почесал её между ушами и продолжил, будто отвечал не мне, а целой комиссии, не сумевшей оценить масштаб его замысла.
— Сейчас появились новые пластики, — продолжал Боев. — Нужен прочный шарик, который выдержит наружное давление и сохранит форму. Вот где вся загвоздка.
— Сам по себе вакуум ничего не поднимает, — объяснял Боев. — Воздух давит на оболочку со всех сторон. Если конструкция окажется достаточно лёгкой и прочной, она сможет всплывать в воздухе. Согласись, Сергей, мысль хорошая!
К нам приблизился Станислав Мазаевич Беридура. Судя по торжественному виду, он уже некоторое время прислушивался к разговору и теперь считал необходимым сообщить нечто чрезвычайно важное.
— Космонавты в этом году собираются соединить лифтом орбитальную станцию «Мир» с Землёй.
— Ну, это сказки, — парировал я.
— Поживём-увидим, — прокомментировал услышанное Родион Борисович, — и ежели они это сумеют сделать, то мы вакуумный завод прямо в космосе разместим. А продукцию будем опускать на лифте.
— Возможен ли такой лифт с технической точки зрения? — усомнился я.
— Это было придумано уже давно, — ошарашил меня Боев, — это ещё Артур Кларк придумал.
— Земля наша вертится. Что же, и корабль станет крутиться вместе с Землёй?
— Для этого нужна геостационарная орбита, — ответил Боев. — Там спутник обращается вместе с Землёй. Правда, «Мир» летает гораздо ниже. Но сама идея лифта от этого не становится менее заманчивой.
— Как самолёты будут облетать этот лифт? И потом молнии станут бить, уходя по нему в Землю.
— Вот это мысль! — просиял Родион Борисович. — Ещё и электричество от молний собирать будем! На всю Сибирь хватит. — Он говорил с такой убеждённостью, словно провода уже протянули.
— А ведь это «вавилонская башня», — засмеялся я.
— Совершенно верно. В чистом виде «вавилонская башня», — согласился со мной Боев.
Кто-то позвал Беридуру пить пиво. Станислав Мазаевич недолго колебался и отправился на зов.
— Надо сделать даже не дирижабль вакуумный, — продолжал Боев, — это пустяки. Следует сделать вакуумные шарики. Если такую штуку изготовить, то мы сможем делать всё, что угодно. Маленькие платформы, летающие в воздухе столы, кровати, летающие машины. Всё, что угодно.
— То есть сама возможность использования «приручённого» вакуума больше и значительнее дирижабля?
— В принципе — да!
Тут меня чёрт дёрнул рассказать Родиону Борисовичу, как Сорванцова в магазине схватила меня за руку и долго не отпускала. Я сказал это без злого умысла, но сразу пожалел: Боев покраснел.
— А какая жёнушка у меня умница, такой знатный ужин мне вчера устроила! Как же она меня любит.
— Знамо, как. Помнишь, в постели со студентом застал? — напомнила Зинаида Захаровна Медякова, медсестра детской поликлиники, жившая этажом ниже.
— Это же было всего один раз, — стал оправдываться Родион Борисович. — И потом, жёнушка обещала мне, что подобное больше не повторится. Я ей поверил и простил.
— Не надо тебе было на красивую и молодую зариться. Сам-то, поди, не Аполлон Бельведерский. Впрочем, я тоже в юности ветреной была, — стала вслух вспоминать Зинаида Захаровна. — Ветрена и красива. Кудри спадали мне на спину и доходили до коленных изгибов. На высокую грудь мою можно было положить томик Большой Советской Энциклопедии, а на книгу поставить до краев наполненный стакан с водой. И представь, грудь всё это держала.
Зинаида Захаровна рассказывала о своей молодости с таким вдохновением, что хотелось оглядеться: не сохранился ли где-нибудь памятник этой исчезнувшей красоте. Впрочем, у Медяковой была редкая способность говорить о себе так, словно присутствующие обязаны принимать её воспоминания за документальные свидетельства. Она поправила воротник, выпрямилась и даже попыталась принять позу, соответствующую описанным достоинствам. Сумка с луком безжалостно нарушала торжественность момента.
— Где же хотя бы остатки от всей этой роскоши? — ответил любезностью на любезность кормилец кошек.
— Старость, Родион. Этим всё сказано. Годы хоть какую красоту исказят.
— А какие твои годы? Ты же меня на десять лет младше, а выглядишь так, словно мы сверстники, — поддел Боев.
— Я ведь женщина, — парировала Зинаида, — а бабий век короток.
Медякова принялась живописать свою прежнюю красоту. За три десятилетия соседства я не замечал в ней особенных перемен, разве что теперь она говорила о молодости ещё чаще.
В этот момент из подъезда вышла красавица с карликовым пуделем абрикосового цвета. Густые волосы пшеничного цвета, синие глаза, чуть вздёрнутый носик, обаятельная улыбка — я невольно загляделся. Пудель тянул поводок, торопясь к кустам.
— Это Танька, — заметив мой интерес, пояснила Зинаида Захаровна, — Ерофея Владимировича внучка. Старик прихворнул, так она приехала по хозяйству ему помочь. Дочка Даши Ермаковой, покойницы. Трудная судьба у девчонки. Я Таньку имею в виду. Проституткой работала, теперь вот, вроде как образумилась, пошла на исправление. За дедом больным ухаживает, ждёт смерти его, чтобы квартиру захватить.
— И всё-то вы знаете, — попенял Медяковой Боев.
— Да, согласен с вами, — невольно вырвалось и у меня. — Не хочется верить…
— Хороша девчонка, — не унималась Зинаида Захаровна. — И наш участковый, Игнатьев, на неё глаз положил, предложение руки и сердца сделал.
— Ну, и как? — осведомился я, слыша учащение ударов собственного сердца и понимая, что в случае положительного Таниного ответа участковому миокард мой может не выдержать и разорваться.
— Отвергла, — успокоила меня Медякова, — жидковат он для Таньки. Деньги большие обещал. Но я так думаю, если бы её интересовали деньги, то она бы занятия проституцией не бросила.
Я хотел спросить, откуда Медяковой известны такие подробности, но удержался: вопрос только подлил бы масла в огонь. Я смотрел вслед девушке с пуделем и ловил себя на том, что уже не могу слушать сплетни равнодушно.
— Вы, как я погляжу, просто смакуете этот вымысел о её якобы грязном прошлом, — возмутился Родион Борисович.
Мне тоже было неприятно слышать дурное о Тане, хотя я ещё ничего о ней не знал.
— Настоящая проститутка, такая, как Танька, — поучала нас Зинаида Захаровна, явно провоцируя Боева на скандал, — даёт каждому мужику по его силе и возможности. Одному отдаёт себя всю, потому что он созрел. Другому — только часть себя. А третьему показывает лишь блеск свой, так сказать, прелесть форм. Для того, чтобы испепеляющая страсть несовершенного, войдя в неокрепшую душу его, не обожгла бы её смертельно.
— Ты, Медякова, плохой человек! Лживая, подлая дрянь! — выкрикнул Родион Борисович срывающимся голосом. Он оставил кошек у миски и быстро пошёл к подъезду.
Тут в неурочный час появилась моя жена Галина Гордеева. Увидев меня среди кошек, она удивлённо подняла брови, но ничего не сказала. Мы молча направились к подъезду вслед за Боевым.
Глава вторая. В гостях у Королёвой
Вечером того же дня мы с женой собирались в гости к Валентине Королёвой, нашей соседке из двадцать третьей квартиры. Приглашение было не совсем обычным: Валентина вновь встретилась со своим прежним воздыхателем Григорием Тонаканяном и пожелала, чтобы при этом присутствовали верные друзья. Для чего именно требовалось наше присутствие — для моральной поддержки, для придания встрече солидности или на случай непредвиденных осложнений — она не объяснила. Впрочем, с Валентиной объяснения редко поспевали за событиями.
Я сидел на краю дивана и наблюдал, как Галина готовится к выходу. На столике перед зеркалом теснились помада, пудреница, расчёска и пузырьки, назначение которых оставалось для меня загадкой. Жена то отступала на шаг, оценивая результат, то вновь склонялась к зеркалу, словно там решалась судьба важнейших переговоров. За окном догорал московский вечер. Из подъезда доносились голоса соседей и глухие удары двери, которую никто не умел закрывать тихо.
Пока Галина прихорашивалась, я думал о Валентине. В её настойчивых попытках устроить личную жизнь было что-то трогательное и одновременно тревожное: она словно боялась, что счастье достанется всем, кроме неё.
— Ты так стараешься, словно не у Вали, а у тебя смотрины, — заметил я.
Галина, не отрывая взгляда от зеркала, подкрасила губы и только потом удостоила меня ответом:
— Вам, мужикам, этого не понять. У Вальки, возможно, завяжется настоящая история с Гришей. И я, как ближайшая подруга, не могу подвести её, явившись в гости фефёлой.
— Значит, судьба Вали зависит от твоей помады?
— От моей помады ничего не зависит. А вот от того, как мы будем себя вести, зависит многое. Ты, главное, не вздумай сразу философствовать о семейном счастье. Дай людям хотя бы поужинать.
Я обещал вести себя благоразумно. Галина выслушала обещание с таким видом, с каким опытный врач слушает уверения больного, что тот отныне совершенно бросил курить.
У Валентины и Григория была своя история. Чтобы понять, почему наше приглашение выглядело одновременно праздничным и тревожным, придётся вернуться на два года назад, когда Королёва отмечала двадцать девятый день рождения. Из гостей тогда были только мы с Галиной. На столе стояли салаты, нарезанная колбаса, бутылка вина и торт, который хозяйка заранее разрезала на аккуратные куски, будто ожидала целую делегацию. Но делегация не явилась. Мы втроём сидели за столом, говорили о погоде, ценах, соседях, пока Валентина неожиданно не призналась, что устала от одиночества.
— Квартира есть, работа есть, — сказала она, обводя взглядом комнату. — А вечером возвращаешься, открываешь дверь — и тишина. Хоть телевизор целуй. Он, по крайней мере, отвечает.
Галина не любила, когда человек жаловался на судьбу, ничего не предпринимая. Она отложила вилку и тут же предложила план, простой и решительный, как все её планы.
— Сдай одну комнату. Только обязательно одинокому мужчине. Пускай поживёт рядом, привыкнет к домашнему очагу, а там, глядишь, и окольцуешь.
— А если не захочет? — осторожно спросила Валентина.
— Надо приучить дикого зверя к дому. Поверь, это ничуть не сложнее, чем ухаживать за хомячком или морской свинкой: кормишь и гладишь по шёрстке — вот и вся премудрость.
— Хомячок, между прочим, иногда кусается, — вмешался я.
— Вот потому ты и не занимаешься устройством чужих судеб, — отрезала жена.
Валентина засмеялась, но совет запомнила. Через некоторое время она дала объявление о сдаче комнаты. На звонки отвечала придирчиво: слишком молодой казался несерьёзным, слишком пожилой — не обещал перспективы, женатый не годился вовсе. В каждом голосе по телефону она пыталась расслышать не только будущего жильца, но и возможного спутника жизни. Галина следила за этим подбором с живейшим интересом, словно лично отвечала за комплектование семейного экипажа.
Наконец в квартире появился Роман Елизарович Кощеев. Мужчина он был одинокий, обстоятельный, глуховатый и, на первый взгляд, чрезвычайно надёжный. Работал вахтёром в одном из институтов Российской академии наук, а там же подрабатывал дворником: зимой убирал снег перед входом, сбивал сосульки с крыши. Деньги ценил, расходовал осторожно и, как выяснилось, располагал собственной двухкомнатной квартирой в Москве. Её он сдавал семье ландшафтного дизайнера за приличную сумму, откладывая полученное на чёрный день. Сам же предпочитал снимать дешёвые комнаты, не особенно заботясь об удобствах.
— С квартирой! — торжествовала Галина, узнав подробности. — Видишь, Валя, я тебе что говорила? Главное — не торопись.
Но вскоре обнаружилось обстоятельство, которого никто не предусмотрел. Всё свободное время Роман Елизарович проводил на кладбищах. Он ходил туда по выходным с утра до вечера, с той же неукоснительностью, с какой другие люди отправляются на рыбалку, в театр или на дачу. Возвращался усталый, с продрогшими руками, садился за стол, ел суп, приготовленный Валентиной, и принимался громко рассказывать, на каком погосте побывал, какие надгробия видел и что нового заметил среди могил.
— Сегодня, Валентина, замечательный памятник видел! — сообщал он так громко, что его слышали, наверное, за стеной. — Гранит! А надпись какая! Не каждый живой человек удостаивается таких слов.
Валентина подливала ему супа и старалась перевести разговор на что-нибудь более жизнеутверждающее.
— А погода-то сегодня хорошая была?
— Хорошая! — соглашался Кощеев. — На кладбище в такую погоду особенно приятно ходить. Тихо, спокойно, никто не мешает.
В его словах не было ни злого умысла, ни издёвки. Он действительно находил в кладбищенской тишине утешение. Но Валентина, которая рассчитывала на ухаживания, цветы и хотя бы неловкие попытки взять её за руку, постепенно начинала чувствовать себя смотрительницей частного музея погребальных обычаев.
К ней Роман Елизарович не прикасался. Не до женщин ему было. Можно сказать ещё определённее — не до живых.
Когда Валентина поделилась огорчением с Галиной, та выслушала её без особого сочувствия к постояльцу.
— Зачем он тебе нужен, если не целует?
— Зато аккуратный. Платит вовремя, — попыталась защитить жильца Королёва.
— Ты себе мужа ищешь или квартиросъёмщика? Определись наконец.
Вскоре Валентина объявила, что собирается делать дезинфекцию, а затем ремонт, и попросила Кощеева съехать. Тот, кажется, огорчился главным образом потому, что придётся искать новую недорогую комнату. Уходя, он аккуратно собрал вещи и, по привычке, заговорил о каком-то старом кладбище. Валентина проводила его до двери и впервые за долгое время не стала дослушивать рассказ до конца.
Вторым жильцом оказался продавец по фамилии Забава, приехавший из Новосибирска. Фамилия обещала весёлый нрав, но в повседневной жизни он прежде всего проявлял деловую хватку. Торговал женскими украшениями из самоварного золота в гостинице «Севастополь» и появлялся дома нерегулярно, с пакетами, коробочками и новостями о торговле. Валентина сначала надеялась, что человек, постоянно имеющий дело с украшениями, однажды догадается подарить что-нибудь и хозяйке квартиры. Однако торговец прекрасно различал товар и подарок.
Он раскладывал на столе цепочки и браслеты, проверял застёжки, любовался блеском изделий при свете настольной лампы. Валентина, проходя мимо, иной раз задерживалась у дверей.
— Красивые вещи, — замечала она.
— Берут хорошо, — отвечал Забава, не поднимая головы. — Особенно если правильно показать.
И разговор на этом заканчивался. Ни ухаживаний, ни обещаний, ни даже намёка на особое расположение. Пожил он недолго. После его отъезда остались женские украшения из самоварного золота, индийский лекарственный порошок «трифала чурна» и плакат итальянской певицы Сабрины в мокрой майке, надетой на голое тело. Плакат, приколотый кнопками к двери комнаты, выглядел вызывающе бодро на фоне Валентининых неудавшихся надежд.
— Хоть бы один нормальный попался, — пожаловалась она Галине.
— Нормальные тоже бывают разные, — сказала жена. — Но ты не унывай. Двое — ещё не статистика.
Третьим постояльцем стал Григорий Тонаканян. В отличие от Кощеева, он умел говорить о жизни с жаром, а в отличие от Забавы — почти не говорил о работе. Всё свободное время Григорий проводил в кафе у приятеля своего старшего брата. Сидение за столиком среди земляков он совершенно серьёзно считал занятием, требующим времени, терпения и личного присутствия.
— Я там нужен, — объяснял он Валентине, когда та спрашивала, как прошёл день.
— А что ты там делаешь?
— Общаюсь. Люди приходят, вопросы решают. Разве это не дело?
Королёва не всегда понимала, какие именно вопросы решаются за чашками кофе, но Григорий говорил с такой уверенностью, что ей становилось неловко расспрашивать дальше. Ей нравились его темперамент, звучный голос, способность горячо спорить по любому поводу. Казалось, в квартире наконец появился мужчина, способный нарушить унылую тишину. Правда, он нарушал её чаще и громче, чем хозяйка ожидала.
Постепенно приятелю старшего брата надоело постоянное присутствие Григория, и хозяин кафе попросил его больше не приходить. Вчерашний приятель немедленно превратился в неприятеля. Тонаканян ругал его, ругал Москву, москвичей и неблагодарность человеческую. Потом вдруг смягчался, тосковал по родине, вспоминал знакомые места и уверял, что нигде нет людей лучше, чем там. Возвращаться, однако, не спешил.
По ночам он слушал записи дудука. Тягучие звуки проникали из комнаты в коридор, а временами поверх музыки раздавался его громкий возглас: «Ахчи!» Валентина лежала у себя и пыталась понять, обращается ли он к ней, к певцу на записи или к кому-то, кто остался далеко от Москвы. Подойти и спросить не решалась: слишком уж торжественно звучало это ночное представление.
Григорий мечтал о собственном уголке и московской прописке. О комнате он говорил охотно, о будущем — пространно, о Валентине — почти никогда. При этом плакат с итальянской певицей, оставшийся от Забавы, привлекал его внимание куда больше, чем хозяйка квартиры. Проходя мимо двери, он иной раз останавливался, разглядывал Сабрину и одобрительно цокал языком. Валентина видела это и старалась не подавать виду, хотя обида копилась.
— Ты бы хоть плакат снял, — сказала она однажды.
— Зачем? Красиво же, — удивился Григорий.
— В квартире, кроме плаката, ещё люди живут.
— Конечно, живут, — согласился он, но связи между этими обстоятельствами не уловил.
Так и третий опыт закончился неудачей. Валентина указала Тонаканяну на выход. После его отъезда квартира снова стала тихой, и это сперва казалось благословением, а затем — наказанием. Королёва говорила, что больше не станет превращать собственный дом в испытательный полигон для будущих мужей. Галина соглашалась, но без особенной убеждённости: она слишком хорошо знала, как быстро одиночество заставляет пересматривать самые твёрдые решения.
Прошло время. И вот Валентина снова созвонилась с Григорием, встретилась с ним и пригласила нас на вечер. Не знаю, что именно заставило её вернуться к прежнему знакомству: надежда, привычка или простое желание услышать в квартире чужой голос. Возможно, всего понемногу. Во всяком случае, на этот раз она решила не оставаться с Тонаканяном наедине.
Галина наконец захлопнула пудреницу и посмотрела на меня с выражением человека, завершившего ответственную подготовку.
— Ну что, идём? И помни: никаких твоих рассуждений, пока люди сами не попросят.
Я взял ключи. За соседней дверью нас ждали накрытый стол, хозяйка, вновь решившая попытать счастья, и Григорий Тонаканян, который, насколько я его знал, никогда не сомневался, что счастье уже явилось — вместе с ним самим.
Стол Валентины Королёвой был так заставлен закусками, что гостям едва хватало места для локтей. Казалось, хозяйка решила хотя бы на один вечер оставить трудные времена за дверью квартиры. На блюде горкой лежала нарезанная колбаса, рядом теснились солёные огурцы, селёдка под луком, картошка, салаты в разномастных мисках. Хлеб был нарезан заранее и прикрыт салфеткой, чтобы не черствел. Из кухни тянуло жареным, а из приоткрытой форточки — холодным воздухом двора.
Валентина то и дело вскакивала: приносила чистую вилку, поправляла салфетки, вспоминала о забытой горчице. Григорий Тонаканян, напротив, устроился с основательностью человека, который не сомневается в законности своего пребывания за любым накрытым столом. Он откинулся на спинку стула, осмотрел угощение и одобрительно кивнул.
— Валя, у тебя всегда порядок. Вот это я понимаю — женщина!
— Ты сначала попробуй, потом хвали, — отозвалась Королёва, но улыбнулась.
Галина заметила эту улыбку и незаметно толкнула меня коленом под столом. Я понял, что мне велено не мешать возможному семейному счастью, и во избежание осложнений занялся огурцом.
Выпили, закусили. За окнами глухо хлопнула подъездная дверь, по лестнице кто-то протопал, ругая лифт. Тонаканян прислушался, будто проверял, не изменилось ли за время его отсутствия устройство дома, и спросил:
— А дядя Лёша ещё живёт у вас? Который мусор за всеми выносил?
— Не за всеми, — поправила Валентина. — Только за Любой и Виталиком. Остальные сами справлялись.
— Какая Люба? И кто такой Виталик?
— Люба Сорванцова. Теперь она с Родей Боевым живёт, в двадцать четвёртой. А Виталик Долгов — бывший её сосед. Неужели не помнишь?
Григорий нахмурился. Было заметно, что имена чужих соседей занимают его меньше, чем содержимое рюмки.
— Ну, а дядя Лёша зачем за них старался? Договорились, что ли?
— Может, и договорились. Я свечку не держала. Пакеты выставляли за дверь, а он забирал. Дело нехитрое, если не считать, что помойка у нас всё-таки не в квартире.
— Неужели молодые люди сами мусор вынести не могут?
— Виталику сорок, Люба мне ровесница. А ты всё о возрасте! — Валентина повернулась ко мне. — Вот перед тобой, Гриша, писатель сидит. Ты лучше спроси, сколько он книг написал.
— Валя, — сказал я, — не надо меня рекламировать. Особенно после третьей рюмки.
— А что? Александр Сергеевич не стеснялся.
— Александр Сергеевич, насколько мне известно, за этим столом не присутствует.
Галина поспешила вмешаться:
— У каждого свой путь. Серёжа у нас не соревнуется с Пушкиным, и слава богу. Давайте лучше про дядю Лёшу.
— Так это тот старик, который два раза в год напивается? — оживился Тонаканян. — На день рождения и на Девятое мая?
— Он самый, — подтвердила Королёва. — Воевал, потом в лагерях сидел. На праздники вспоминает молодость. Иногда громко.
— А квартиру у него кто отобрал?
— Да никто не отбирал! — Валентина даже положила вилку. — Сколько раз объяснять? Поменялся он со Стасей Беридурой. Я его Депутатом называю, хотя депутатом он никогда не был: какое-то время районным советником числился.
Она произнесла «числился» с таким выражением, словно само это слово представляло собой обвинительный приговор.
— Дядя Лёша жил у нас на втором этаже, в семнадцатой квартире, двухкомнатной. Беридура — в доме напротив, в однокомнатной. Вот они и обменялись. Стасик ещё телевизор «Рубин» ему дал в придачу.
— Значит, выгодный обмен, — решил Григорий.
— Для кого как. Ты бы посмотрел, что Стасик в новой квартире устроил! Поросёнка держал. Кур — на кухне, в ящике под раковиной. А летом вышел на детскую площадку и принялся там кур рубить.
Галина перестала жевать.
— Прямо на площадке?
— А где же ещё, по его разумению? Дома, видите ли, неудобно. Соседи, конечно, возмутились. Даже Ермаков, который обычно ни с кем не спорит, пришёл разбираться. Стасик ему: «У меня свинья чистая!» А Ермаков: «Она у тебя, может, и в унитаз ходит?»
Мы засмеялись. Королёва, почувствовав успех, продолжала:
— А запах! Жильцы первого этажа жаловались. И ведь поросёнком дело не ограничилось. Во время перестройки он ещё рыбу коптить принялся. Открыл, можно сказать, кооператив на собственной кухне. Ходил по квартирам, предлагал товар. В подъезде от его хозяйства так пахло, что иной раз и ужинать не хотелось.
— Может, он предприниматель, — заметил я. — Человек искал своё место в новой экономике.
— Нашёл, — сказала Галина. — Под раковиной, рядом с курами.
Тонаканян усмехнулся, но тут же снова спросил, как мог ветеран согласиться на обмен. Валентина, уже назвавшая и этажи, и номера квартир, терпеливо напомнила, что поросёнок появился у Беридуры после обмена.
— А поросёнок дяде Лёше достался? — не отставал Григорий.
— Нет! Поросёнок появился после обмена, уже в нашем подъезде. И куры тоже. Он ещё козу собирался завести, да, кажется, не собрался.
— Хозяйственный мужчина, — заключил Григорий. — А жена у него есть?
— Какая жена! — Королёва махнула рукой. — Пока помоложе был, всё за девочками бегал. Теперь ему пятьдесят девять. Работал он кем угодно, только не тем, за кого себя выдавал. Сегодня каскадёр, завтра поэт, послезавтра лауреат премии. Стихи мне свои дарил — книжечку самодельную, с фотографией молодого автора. Вся биография у него на фотографии и осталась.
Она говорила насмешливо, однако под конец устало махнула рукой. За смешными историями о Беридуре угадывалась целая вереница неприятных воспоминаний.
— А кто это у вас железо с помоек таскает? — спросил Тонаканян, решив сменить предмет разговора.
— Моя родня, — ответила Валентина. — Братья покойного Ираклия: Герман, Вадька и Толичек. И Аскольд Дмитриевич, последний, пятый муж моей свекрови. Ему за семьдесят, когда-то учёным был, в новосибирском Академгородке работал. А теперь и металлолом собирает, и грузчиком в овощном подрабатывает.
— В таком возрасте?
— А что делать? Есть каждый день хочется, независимо от возраста и научных заслуг.
Валентина пододвинула к себе тарелку, но есть не стала.
— У них свои участки, понимаешь? Каждый знает, какая помойка за кем закреплена. Герману скажут: «Ты мимо холодильника прошёл!» А он отвечает: «Не беспокойтесь, я его за гаражами припрятал. После ужина разберу». И ведь разберёт! Всё тащат в подвал, потом курочат. Я к ним прихожу — обувь снять боюсь. Пол такой, словно по нему не ходили, а огород вспахивали.
— Зато металл — деньги, — заметил я.
— Деньги! Попробуй четверых мужиков прокорми. Картошка, капуста, а им ещё мяса подавай. Герман женился, у него Оксана и маленькая Леночка. Все в трёхкомнатной квартире. Оксана на двух работах уборщицей. Консерваторию окончила, между прочим.
— Консерваторию? — переспросила Галина.
— Вот именно. Образованная женщина, а полы моет. И ведь не скажешь, что не работает. Устаёт страшно.
Галина вздохнула. Королёва, только что потешавшая нас рассказами о родственниках, говорила теперь с нескрываемым сочувствием. За забавной историей о помойках проступала жизнь людей, которым каждый месяц приходилось думать, на что купить хлеб.
— Ираклий тоже любил поговорить, — сказала Галина. — Помнишь, ты его ругала, а он отвечал: «Критикуйте, критикуйте. Я критику воспринимаю спокойно»?
— Помню, — тихо сказала Валентина. — Особенно когда ему нечем было возразить.
На мгновение за столом стало тише. Тонаканян налил себе и поспешил вернуть разговор в прежнее русло:
— А этот Беридура что, и Ираклия спаивал?
— Стасик его поил, деньги занимал и не отдавал. Ираклий сам был хорош, конечно. Всё у него должно было быть через край. Любил повторять: «Каждому мужику на жизнь отпущена цистерна водки. Можно растянуть на девяносто лет, а можно выпить за год». Он, кажется, решил проверить второй способ.
Королёва горько усмехнулась, но никто не засмеялся.
— А Вадька у них добрый, — вдруг сказала Галина, будто стараясь отвести разговор от покойника. — Полинка на него верхом садилась, за волосы держала, как за вожжи, уши крутила. А он терпел.
— Добрый-то добрый, — согласилась Валентина, — только жизни совсем не знает. Недавно пришёл ко мне, поесть попросил. Я ему: «Гречку будешь?» А он: «А что это такое?»
— Может, пошутил? — спросил я.
— Не похоже было.
Галина рассказала, как её Полинка однажды в школе дала мальчику в ухо и как потом она наставляла дочь быть осторожнее: ещё, чего доброго, родителям предъявят счёт за распухшее ухо. Рассказ этот был произнесён с такой материнской гордостью, что я счёл за благо промолчать.
— А Стасик ещё на Рублёво-Успенском шоссе какую-то хибару строил, — вернулась к прежнему герою Валентина. — Тогда он с политикой связался, в ЛДПР записался. Ираклия тоже зазывал, книги Жириновского приносил. Снимал партийные собрания на видеокамеру, надеялся заработать. Ему не заплатили — он обиделся и ушёл. Но камера осталась.
— И что? — спросил Григорий.
— Нашёл ей другое применение. Начал снимать свои похождения с женщинами, тайком поставив камеру в ванной. Потом кассеты показывал Ираклию, хвастался. Одну, говорил, даже продал.
— Без согласия женщины снимал? — резко спросила Галина.
— Насколько мне известно, без согласия. Я, когда узнала, не поверила. И не знаю, что там у него покупали: искусство или доказательство человеческой глупости.
— Это уже не смешно, — сказала Галина.
— Конечно, не смешно, — согласилась Королёва. — Хотя сам Стасик, наверное, считал себя кинорежиссёром.
Королёва не стала рассказывать подробности. Тут и она, кажется, понимала: чужое унижение — не повод для веселья.
— И сколько заработал? — поинтересовался Тонаканян.
— Не знаю. У него денег никогда нет. При этом человек он общительный, этого не отнимешь. Войдёт в любую компанию — через пять минут уже со всеми на «ты». Наглый, напористый, умеет нравиться с первого взгляда. А потом люди обнаруживают, что он им должен.
За окном скрипнули тормоза машины. Валентина посмотрела на тёмное стекло, словно пыталась разглядеть там прежние годы.
— Он ведь когда-то и стихи писал, и в политике крутился, и девушек за собой водил. А сейчас встречаешь — будто от человека одна привычка хвастаться осталась. Всё у него было когда-то. Ираклий тоже всё откладывал на потом. А теперь лежит на Хованском кладбище.
Она поправила край скатерти. Блюда по-прежнему теснились на столе, но никто уже не спешил угощаться.
Григорий, который за весь вечер несколько раз принимался говорить о дяде Лёше, теперь молчал. Трудно было сказать, задумался ли он о судьбе Ираклия или просто выжидал удобный момент, чтобы попросить ещё выпить. Валентина посмотрела на него с выражением, в котором мне почудилась тревога. Она слишком хорошо знала, как легко весёлый разговор о чужих нелепостях оборачивается рассказом о собственных ошибках.
— Ну что мы всё о покойниках да о неудачниках? — сказала наконец Галина. — Давайте лучше о хорошем.
Галина выпрямилась на стуле. Я понял, что застолье вступает в новую, опасную для моего спокойствия стадию: нам предстояло рассуждать о счастье.
— А что такое хорошее? — спросила хозяйка. — Человек живёт, хлопочет, чего-то добивается. А спроси его прямо, чего он хочет, — растеряется. Даже себе ответить не может.
— Ты о чём? — насторожилась Гордеева.
— Про то, что пока мы к чему-нибудь стремимся, мы живём. А если перестанем хотеть, то и вставать утром незачем. Только желания у нас какие-то бестолковые: вроде всего хочется, а спроси — чего именно?
Галина взяла пустую рюмку, подержала её на свету и решительно отставила: для философии, по её мнению, требовалась ясная голова.
— Допустим, я золотая рыбка. Сижу вот здесь, среди ваших селёдок, и могу исполнить три желания. Загадывай, Валя. Только не говори, что сначала надо подумать до понедельника.
— Первым делом попросишь объяснить, что значит жить хорошо? — предположил я.
— Нет уж, — возразила Валентина. — Не стану тратить желание на ответ, который каждый философ всё равно объяснит по-своему. Попрошу денег. Не мешок, который потом некуда девать, а столько, чтобы не считать каждый рубль в магазине и не бояться, что завтра опять подорожает масло.
— Мелко берёшь, — сказала Галина. — Раз рыбка волшебная, проси сразу квартиру побольше, дачу и машину.
— А зачем мне машина? Чтобы за ней бегать по двору и смотреть, не сняли ли колёса? Я и без машины умею не спать по ночам.
Галина рассмеялась, но Валентина не улыбнулась. Она говорила о деньгах без жадности, почти с обидой. В этом доме, как и в тысячах московских квартир тех лет, каждая покупка превращалась в маленький семейный совет, даже если семья состояла из одного человека.
— А второе? — спросила Галина.
— Для братьев моего покойного Ираклия попросила бы хорошей жизни. Для Германа, Вадьки и Толичка. Чтобы перестали железо с помоек таскать, нашли нормальное дело и жили по-человечески. Может, мне и второй муж не так уж обязателен, если они наконец устроятся.
— Вот это ты загнула, — заметила Галина. — Рыбка-то одна, а ты ей сразу троих взрослых мужиков на воспитание отдаёшь.
— А что делать? — вздохнула Валентина. — Они же не злые. Вадька, помнишь, как Полинку на себе катал? Она ему уши выкручивала, за волосы тянула, а он только смеялся. У человека сердце доброе. Только доброе сердце, оказывается, ещё не профессия.
— Это точно, — согласился я. — За доброе сердце зарплату не выдают.
— И третье желание? — не отступала Галина.
Валентина задумалась. Сначала потянулась за вилкой, потом положила её обратно. Григорий, до этого с большим усердием разглядывавший содержимое своей тарелки, приподнял голову, будто ожидал услышать наконец собственное имя.
— Не знаю, — призналась она. — Вот в этом и беда. Самого главного для себя назвать не могу. Вроде бы надо попросить счастья. А что это такое? Чтобы никто не болел? Чтобы любили? Чтобы дома кто-нибудь ждал? А вдруг получишь одно — и сразу окажется, что не хватает другого?
— Проси мужа, — подсказала Галина и выразительно посмотрела на Тонаканяна.
— Мужа можно и без рыбки найти, — ответила Валентина, но взгляд отвела. — Только потом выясняется, что ты искала мужа, а нашла ещё одну заботу.
Я заметил, как Григорий выпрямился. Ему явно не понравилось, что о супружестве рассуждали в его присутствии так, словно он был не будущим участником событий, а посторонним экспертом.
— У нас директор на работе, — продолжала Валентина, — всё имеет: должность, деньги, связи. А злится с утра до вечера. Никто при ней лишнего слова не скажет. Я тоже молчу. Не потому, что согласна, а потому, что работать надо. Счастливый человек так себя не ведёт.
— Может, у неё зуб болит, — предположил я.
— У неё характер болит, — отрезала Валентина. — И лечить его она заставляет весь коллектив.
Галина засмеялась, а хозяйка вдруг повернулась ко мне:
— Вот ты, Серёжа, всё книжки пишешь. Ответь: есть счастливая любовь?
— Вопрос серьёзный. Я бы сначала выяснил, что считать счастьем.
— Опять! — всплеснула руками Галина. — Спросишь его, который час, а он начнёт объяснять устройство часов.
— Я тебя о другом спрашиваю, — не сдавалась Валентина. — Почему, когда кажется, что всё наладилось, обязательно что-нибудь случается? То с деньгами беда, то с работой, то с человеком, которому верила.
— Значит, ты называешь счастьем жизнь без неприятностей? — спросил я.
— У меня женское понятие счастья.
— А мужское, по-твоему, другое?
— Конечно. Мужчины всё меряются: у кого машина лучше, у кого должность выше, у кого знакомые важнее. Одному купили «тачку», другой уже две хочет. И непременно, чтобы сосед увидел.
— Ты про всех мужчин так думаешь? — удивилась Галина.
— Не про всех, — смягчилась Валентина. — Но таких много. А женщине хочется простого: чтобы дома было спокойно, чтобы не обманывали и не приходилось каждый вечер гадать, с каким настроением откроется дверь.
Галина отодвинула тарелку. Я хорошо знал этот жест: сейчас она собиралась защищать не столько мужчин, сколько собственное право судить о них самостоятельно.
— Глупости, Валя. Если у человека деньги появились, он и тратит их. Кто-то дом строит, кто-то машину меняет. Не обязан же он ходить в старом пальто только затем, чтобы не раздражать соседей.
— А кто-то потратит всё и опять останется нищим, — вмешался я.
— Ты так думаешь? — Галина посмотрела на меня с подозрительным интересом.
— У бедного человека, — сказал я, — жизнь иногда занимательнее. Ему каждый день приходится что-нибудь придумывать.
— Особенно в магазине, — заметила жена. — Стоит перед прилавком и придумывает, что сегодня не покупать.
— Я не говорю, что бедность хороша. Но большие деньги тоже хлопоты: воры, грабители, бессонница. Будешь охранять имущество вместо того, чтобы жить.
— А сейчас грабителей нет? — возмутилась Галина. — За копейку человека могут искалечить! Ты телевизор включаешь вообще?
— Включаю. Потому и знаю, что если смотреть один «Дорожный патруль» да «Криминальную хронику», то из квартиры лучше не выходить.
— Мир не переделаешь! — повысила голос жена. — Воры и убийцы были, есть и будут.
— Да не собираюсь я никого переделывать. Свою бы жизнь достойно прожить.
На мгновение все замолчали. В этом молчании было больше согласия, чем в предыдущих рассуждениях. Валентина поглядела на гостей, на разорённый праздничный стол, на Григория, который всё время разговора будто ждал своей очереди, и тихо сказала:
— Вот видите? Даже с золотой рыбкой не договорились. А без неё живём как-то.
Григорий Тонаканян, до этой минуты молчавший с таким напряжением, словно держал в себе целый оркестр, вдруг отодвинул стул. Тот жалобно скрипнул по полу. Григорий поправил ворот рубашки и обвёл нас торжественным взглядом: спор о деньгах и счастье, видно, показался ему недостаточно серьёзным, чтобы продолжаться без его участия.
— Родишь мне сына Арутюна, а иначе я на тебе не женюсь! — объявил он Валентине. — Вещички соберу и уеду в Ахалкалаки. Поняла?
Королёва даже не вздрогнула. Она уже знала и этот голос, и эту позу, и привычку Григория сообщать о своих намерениях так, будто он издавал правительственное постановление. Валентина положила вилку на блюдце и оглядела стол: кому ещё налить чаю, кто не попробовал пирог. Жених с ультиматумом сделался для неё привычным домашним неудобством, вроде подтекающего крана.
— Поняла, Гриша. Я давно тебя поняла. — Она обратилась уже к нам: — Ему больше не наливайте. Спиртное плохо на него действует.
— Я совершенно трезвый! — возразил Григорий, хотя никто этого у него не спрашивал.
— Тем более, — тихо сказала Галина. — Значит, у тебя всё это от природы.
Я уткнулся в чашку, скрывая улыбку. Валентина предостерегающе взглянула на подругу: не дразни. Ей ведь предстояло остаться с Григорием после нашего ухода.
— Заткнись, женщина! — сказал Григорий, обращаясь к хозяйке, и тут же, словно испугавшись, что его величие осталось недооценённым, заговорил о совершенно другом: — Вы знаете, какая у нас история? В Армении нашли карту звёздного неба, сделанную за две тысячи лет до нашей эры. Там звёзд больше, чем ваши современные учёные знают!
— А учёные карту видели? — спросил я.
— Видели! — уверенно ответил он. — Иначе откуда я знаю?
Возражать этой железной логике было бессмысленно. Григорий тем временем уже раздвигал руками границы древнего государства. По его рассказу, Армения простиралась от одного моря до другого, а соседи были ей многим обязаны. Он перескакивал через века так легко, как другие перескакивают через лужи; чем невероятнее выходила подробность, тем твёрже становился его голос.
— Мы первые христианство приняли! — объявил он. — В триста первом году. Святой Григорий пришёл к царю Трдату, а тот его запер. Потом случилось чудо, и царь уверовал. Вот какая история!
— Гриша, — осторожно вмешалась Валентина, — мы ведь о свадьбе разговаривали.
— О свадьбе и говорю! — возмутился он. — Разве можно жениться, не зная истории своего народа? Сына надо воспитывать. Арутюн должен знать, кто он такой!
— Сын пока даже не родился, — напомнила Галина.
— Потому я заранее и объясняю!
Валентина налила Григорию минеральной воды. Он выпил несколько глотков и с новой торжественностью заговорил о древних войнах и боевых слонах. Я не берусь судить, где в его повествовании кончались когда-то услышанные сведения и начинались украшения собственного изготовления. Сам Григорий, во всяком случае, границы не замечал.
— А вы знаете, почему армян никто не обманет? — спросил он и, не дожидаясь ответа, сам себе ответил: — Потому что мы хитрые. Очень умные. Я не хвалюсь!
— Мы заметили, — сказала Галина.
Валентина тревожно взглянула на часы. Салаты подсохли, хлеб заветрился, чай давно пора было подавать. Но Григорий не собирался уступать сцену. Он припомнил, как пытался устроиться страховым агентом в Тбилиси. В конторе с ним заговорили по-грузински; он потребовал перейти на русский. Начальнику ответ не понравился. Работы Григорий не получил, зато приобрёл ещё одну историю о собственной принципиальности.
— И денег я ему не дал! — закончил он с гордостью.
— За что денег? — спросила Валентина.
— Вот именно! — воскликнул Григорий, словно она произнесла решающий аргумент в его пользу.
Каждый из нас давно слушал его по-своему. Галина прикидывала, как бы поскорее уйти; Валентина одёргивала скатерть, пряча досаду за хозяйственными хлопотами; я старался запомнить интонации. Григорий говорил не столько с нами, сколько с воображаемой толпой, от которой ждал аплодисментов. И всё же то и дело поглядывал на Валентину: достаточно ли она им восхищается?
— Ладно, — решительно сказала Галина, пользуясь короткой паузой. — Хватит нам рассиживаться. Пора пить чай и по домам. Серёжа, иди ставь чайник.
Я послушно поднялся. В семейной жизни бывают приказы, которые разумнее не обсуждать. Валентина попросила меня заодно достать из холодильника торт. На кухне было прохладнее и тише. Я открыл кран, набрал воды в чайник и несколько секунд наслаждался редкой возможностью слышать только шум струи. Из комнаты доносился голос Григория: он уже объяснял, что вино следует не просто пить, а понимать.
В холодильнике, между банкой огурцов и кастрюлей с крышкой, стоял торт в картонной коробке. Я вынул его, проверил, не прилипло ли дно к полке, и понёс в комнату. За эти несколько минут Григорий, видимо, успел окончательно забыть, что я присутствовал на празднике с самого начала.
Он увидел меня в дверях, просиял, поднялся и протянул ко мне обе руки.
— О! Серёжа! Здравствуй! — радостно воскликнул он. — Проходи, садись! Твоя соседка счастлива, потому что я её полюбил. Ты об этом знаешь?
Я замер с тортом в руках. Галина медленно повернула ко мне голову. Валентина прикрыла рот ладонью. За весь вечер Григорий не сказал ничего более красноречивого о своём состоянии, чем это второе приветствие.
— Знаю, Гриша, — ответил я. — Только что узнал.
— Вот! — обрадовался он. — Ты похож на армянина. Тебе бы побольше хитрости и ума — и был бы настоящий армянин!
— Значит, пока не дотягиваю, — согласился я, ставя торт на стол.
— Не всякий, Гриша, — печально заметила Галина, — умеет подать себя с хорошей стороны. Вот Сергей, например, совершенно не умеет.
— Главное, что он это понимает, — великодушно заключил Тонаканян. — На его месте не всякий бы признался.
Валентина наконец улыбнулась, а Галина откинулась на спинку стула, довольная шуткой. Григорий, уверенный, что снова одержал победу, принялся доказывать превосходство армянского вина над грузинским. Он ссылался на конкурс в Сочи, где, по его словам, ереванские напитки заняли первые места. У него вообще всё родное неизменно оказывалось первым; прочим странам оставалось лишь признать поражение.
— Хвалиться каждый может, — наставительно произнёс он. — Надо сперва понимать, как виноград растёт!
Я подумал: если бы Григорий умел столь же хорошо выращивать семейное счастье, как рассуждать о винограде, Валентине, возможно, не пришлось бы устраивать эти бесконечные смотрины. Но вслух ничего не сказал. Налил чаю, отрезал кусок торта и смиренно молчал. Иногда это единственный способ не испортить хорошую концовку вечера.
Глава третья. Андрей Королевич
Когда мы с Галиной вернулись из гостей, в квартире горел свет. Я хорошо помнил, что перед уходом погасил свет в прихожей. Из кухни доносился знакомый стук посуды. На мгновение я решил, что отец вернулся раньше, но за столом, обстоятельно устроившись перед бутылкой водки, обнаружился мой старший брат Андрей Королевич. Он сидел так непринуждённо, словно мы явились к нему без приглашения и теперь мешали человеку проводить законный вечер.
Стол был накрыт с некоторой торжественностью: тарелки придвинуты к краю, хлеб нарезан аккуратными ломтями, возле бутылки стояла рюмка. Андрей уже успел выпить и пребывал в том благодушном расположении духа, когда человеку хочется рассказать окружающим всю свою жизнь, от младенческих пелёнок до последних неприятностей. Он поднял голову, увидел нас и широко развёл руки.
— А вот и хозяева! — объявил он, будто встречал нас в ресторане, где заказал банкет. — А я думаю: куда все подевались? Сижу, скучаю. Наливай, Серёжа, будем беседовать.
— Мы только что из гостей, — сказал я, снимая пальто. — И, признаться, беседовали там достаточно.
— Значит, натренировались. Тем лучше. У меня, между прочим, история такая, что ни один драматург не сочинит.
Галина посмотрела на бутылку, потом на Андрея и улыбнулась. Она хорошо знала моего брата: отложить его рассказ до утра было всё равно что уговорить набравший скорость поезд вернуться на предыдущую станцию. Андрей непременно выговорится, причём повторит наиболее удачные места, если заметит, что слушатели недостаточно прониклись их значением.
Королевич приходился мне родным братом, хотя наши фамилии различались. История этого различия началась в те времена, когда Андрюша был безусым юнцом, не представлявшим себе жизни без театра, красивых слов и громких имён. Он хвостиком ходил за Ираклием Королёвым, и знакомые, подшучивая над этой преданностью, прозвали Андрея Королевичем. Большинство людей на подобную шутку обиделись бы или, посмеявшись, забыли о ней. Андрей поступил иначе: прозвище ему понравилось настолько, что, получая паспорт, он официально сменил фамилию.
Впоследствии брат уверял, что это был первый самостоятельный поступок в его жизни. Мне же казалось, что он просто не устоял перед возможностью обзавестись более звучной фамилией. Имя «Андрей Королевич», произнесённое с небольшой паузой, напоминало ему, должно быть, заголовок театральной афиши. Сам он произносил эти два слова с неизменным удовольствием.
Мечта о сцене привела его в ГИТИС. Институт Андрей окончил, некоторое время служил актёром и, насколько мне было известно, особых нареканий у театрального начальства не вызывал. Однако сцену он оставил. О причинах своего ухода брат рассказывал по-разному, в зависимости от настроения и собеседника: то сетовал на отсутствие настоящих ролей, то уверял, что театральная жизнь не терпит людей с независимым характером. Слушая его, трудно было отделить подлинную обиду от привычки бывшего артиста придавать каждому событию значительность.
Его жена Наталья Зозуля училась с ним на одном курсе. Театру она тоже предпочла другую жизнь, в которой требовалось не столько перевоплощаться, сколько быстро соображать, договариваться и вовремя появляться в нужном месте. У них родились двое детей — Максим и Юлия. Наталья занялась продажей квартир и постепенно стала разбираться в жилищных делах куда лучше, чем Андрей когда-либо разбирался в распределении ролей.
Совсем недавно супруги похоронили алкоголика из соседнего двора, за которым присматривали, и получили в наследство его трёхкомнатную квартиру. Об этом Андрей рассказывал без смущения, как человек, завершивший долгий и хлопотный труд. Он не скрывал, что забота о стариках и одиноких людях была для них с Натальей связана с надеждой на жильё. Впрочем, было бы несправедливо утверждать, будто они только ждали смерти подопечных: приходилось стирать, убирать, ходить по учреждениям, покупать продукты и выслушивать жалобы, порой совершенно бесконечные. Но все эти заботы Андрей неизменно измерял будущими квадратными метрами.
— Смотри, — сказала Галина, присаживаясь к столу, — ты скоро совсем забудешь, что когда-то был артистом.
— Почему же забуду? — Андрей даже обиделся. — Я и теперь артист. Только жизнь ставит спектакли похлеще любого театра. Причём декорации настоящие, и зрители не расходятся после третьего звонка.
— А гонорар? — спросил я.
— Гонорар, братец, — он постучал пальцем по столу, — вещь сложная. Иногда приходится ждать его годами.
Он произнёс это с таким видом, будто сообщил нам основополагающий закон искусства. Галина не стала спорить. Я тоже промолчал: мы оба понимали, к чему он клонит. У Андрея и Натальи были новые подопечные — супруги Бирюковы, Николай Карпович и Анна Ивановна. Квартира Бирюковых представляла для супругов несомненный интерес, а её хозяева, по словам Андрея, требовали внимания почти ежедневно.
Брат налил себе ещё немного водки и отодвинул рюмку, словно собирался сначала произнести вступительную речь. В его манерах проступил прежний актёр: он выпрямился, поправил ворот рубашки и окинул нас взглядом, проверяя, готова ли публика. Мы с Галиной переглянулись. Я уже хотел заметить, что поздно и рассказ можно продолжить завтра, но Андрей предупреждающе поднял ладонь.
— Нет, вы послушайте. Такого вы не слышали. Николай Карпович, царствие ему небесное, был человек своеобразный. А Анна Ивановна… — Он сделал паузу и покачал головой. — Анну Ивановну словами не объяснишь. Её надо видеть. И желательно не за обедом.
— Что, плохо кормит? — спросила Галина.
— Дойдём и до обеда, — пообещал Андрей. — Там отдельная трагедия, в нескольких действиях. Но начинать надо с Николая Карповича. Иначе вы ничего не поймёте.
За дверью отцовской комнаты, где брат собирался ночевать, не слышалось ни звука. Только за окном изредка проезжали машины. Андрей взял рюмку, посмотрел сквозь неё на свет, поставил обратно и заговорил, подражая пожилой женщине, торопливым, чуть дребезжащим голосом:
— Звонит мне Анна Ивановна: «Андрюша, приезжай скорее. Дедушке плохо, умирает». Я, конечно, бросаю всё и еду. Приезжаю — а там уже Зозуля…
Андрей устроился поудобнее.
— Наталья у них стирает, в ванной машина гудит, на кухне какие-то тряпки сохнут, а Анна Ивановна встречает меня так, словно я заведующий всей московской медициной. «Посмотри, какой Николай Карпович!» И сама к нему: «Коля! Коленька, открой глазки!» А Коля лежит, глаза закрыты, ни слова. Я спрашиваю: «Врача-то вызывали?» Она отвечает: «И врача, и скорую. Сказали — воспаление лёгких, сделали уколы». Я уж было обрадовался, что хоть лечат. «И что обещали?» — «Сказали, до понедельника не доживёт». Представляете? Сегодня суббота, а они уже за понедельник всё решили.
Галина, до того молча слушавшая, отодвинула чашку. Андрей заметил это и поднял палец, будто собирался сделать важное пояснение.
— Я ей говорю: «Если человека в больницу не взять, так он, пожалуй, и правда не доживёт». А она: «Какая больница? Пусть дома лежит, умирает». И произносит спокойно, будто речь идёт о том, чтобы старый телевизор не таскать в ремонт. Но вы её не судите, — неожиданно добавил брат. — Она сама напугана была. Только у неё страх проявляется не так, как у других людей: чем страшнее, тем деловитее.
Наталья тем временем освободила кровать больного. Андрей изобразил руками гору вещей: вокруг Николая Карповича, по его словам, лежали подушки, свёрнутые одеяла, старые рубашки и какие-то мешочки, назначение которых никто не понимал. Сняли лишнюю подушку, поправили простыню. В квартире пахло лекарствами, влажным бельём и тем тяжёлым, застоявшимся воздухом, который бывает там, где окна открывают редко, опасаясь сквозняков.
— И тут является соседка, — продолжал Андрей. — С их прежнего места жительства. Три года не виделись, адреса ей никто не давал, а она откуда-то всё разузнала. Назвалась Леной. Входит, раздевается и принимается рассказывать, как у неё болят ноги, что у неё с пенсией и какой негодяй управдом. К больному даже не сразу подошла. Я смотрю на Николая Карповича: ему бы тишина нужна, а у нас общественное собрание. Хотел соседку выставить, да Анна Ивановна сама слушает, головой кивает. Вот вам и последние часы человека — все заняты, только он один молчит.
Андрей на минуту перестал изображать весельчака. Он покрутил пустую рюмку, потом поставил её на стол. Я спросил, что случилось дальше. Брат словно очнулся.
— Вечером я уехал с уверенностью, что больше деда живым не увижу. Даже успел выслушать соболезнования от некоторых его знакомых. В воскресенье звоню, а бабка радостная: «Полегчало! Я спросила, как дела, а он улыбнулся и большой палец поднял». Наталья с Анной Ивановной его посадили, накормили. Представьте себе: вчера почти покойник, сегодня показывает, что всё отлично. Я уж подумал, что врачи поспешили с понедельником.
— Но понедельник всё-таки наступил, — тихо сказала Галина.
— Наступил, — кивнул Андрей. — Перед обедом звонит Анна Ивановна и плачет: «Николай Карпович умер. Приезжай скорее». Я велел ей позвонить Наталье на работу, потом в поликлинику, чтобы пришёл врач и установил смерть. Сам поехал туда. Приезжаю — никого: ни Наташи, ни врача. Только бабка и дедушка. Я попросил открыть шторы, а она, наоборот, задёрнула их плотнее. Говорит: «Чтобы ему темно было». Понимаете, привычка заботиться о нём осталась, хотя заботиться уже было поздно.
Он рассказывал теперь медленнее. В комнате Бирюковых, по его словам, царила странная тишина: за шторами светился день, часы продолжали идти, а Николай Карпович лежал на спине в своей кровати. Рот его был открыт, и вставной зубной мост выдвинулся наружу. Андрей, не знавший, с чего начинают приготовление покойника к похоронам, решил сперва привести лицо в порядок.
— Спрашиваю: «Анна Ивановна, мост-то на крючках держится?» Она отвечает: «Нет, просто так». Я осторожно вынул одну часть протеза, потом другую. Бабка забрала, вымыла и куда-то спрятала. А рот не закрывается. Попросил верёвку. Она приносит брезентовую лямку — вроде ручки от дорожной сумки, только длинную. Я подвязываю подбородок, затягиваю, поправляю — всё равно рот открывается. Будто Николай Карпович хочет напоследок возразить против наших распоряжений.
— Андрей, — поморщилась Галина, — нельзя же так о покойнике.
— А я не смеюсь над ним, — ответил брат без привычной бравады. — Я над собой смеюсь. Стою взрослый мужик, считаю себя человеком бывалым, а справиться не могу с самой простой вещью. Тут Наталья приехала. Взяла бинт, попробовала сама — и у неё ничего. Только рассердилась: «Как мы его переносить будем?» Я говорю: «Подожди, сперва надо понять, куда переносить».
Наталья решила обмыть Николая Карповича. На пол постелили клеёнку, поверх неё простыню и вдвоём осторожно перенесли тело: Андрей держал за плечи, Наталья — за ноги. Анна Ивановна принесла чистое бельё, белое, но измятое так, словно его годами держали на самом дне шкафа. Андрею поручили гладить. Он не скрывал, что обрадовался этому занятию: с утюгом, по крайней мере, умел обращаться. Пока он расправлял рубашку и исподнее, Наталья приготовила таз с прохладной водой и принялась обмывать покойника, то и дело зовя мужа поддержать спину или повернуть плечо.
— И вдруг я заметил, — сказал Андрей, — что он ещё тёплый. Не холодный, как я себе представлял, а тёплый, словно только заснул. И мелькнуло: может, мы торопимся? Может, его ещё можно спасти? Я даже вслух спросил. Наталья огрызнулась: «Ну да, спасти!» И до сих пор не знаю, что она имела в виду. То ли «не говори глупостей», то ли… — Он не договорил и отвёл глаза.
— Не надо за неё додумывать, — сказал я. — Она могла просто устать и испугаться.
— Могла, — согласился брат. — Именно поэтому я и не знаю.
Они надели на Николая Карповича выглаженное бельё и синий костюм. Крестика не нашлось; обнаружился лишь маленький алюминиевый, без ушка. Наталья сделала в нём отверстие и протянула полоску бинта вместо тесёмки. Потом снова занялись подбородком, подложили под него скатанную простыню и закрепили бинтом. Руки уложили на животе, ноги связали, чтобы было удобнее переносить. В комнате, однако, не нашлось ни одного стола, на котором мог бы поместиться высокий человек.
— Четыре стула поставить? Узкие, ещё свалится. Стол из кухни тащить? Маленький. И тут я посмотрел на дверь ванной. Высоченная — метра два с половиной. Снял с петель, положил на три табуретки, сверху простыню. Вот и получился погребальный стол. Перенесли Николая Карповича — и я даже удивился. При жизни он всё сутулился, шёл согнувшись, а тут лежит прямой, высокий. Будто смерть расправила ему плечи.
В этих словах не было шутки. Андрей замолчал, и мы с Галиной тоже некоторое время ничего не говорили. Потом он вздохнул и снова вернулся к своим бесконечным хлопотам.
— Ждём врача из поликлиники, звоним — никто не идёт. Наталья даже сбегала туда, а ей отвечают: «Ждите». Наконец раздаётся звонок в дверь. Анна Ивановна открывает, и оказывается — пришла медсестра делать деду уколы. Бабка вместо того, чтобы сразу сказать о смерти, приглашает: «Проходи, посмотри на Николая Карповича». Медсестра входит, а он лежит на двери от ванной, в синем костюме, с подвязанным подбородком, руки и ноги связаны. Она так испугалась, что сумку уронила. Я бросился поднимать, а она всё спрашивает: «Почему мне не сказали? Кто к вам приходил? Где врач?»
— Бедная женщина, — сказала Галина. — Её ведь к больному отправили.
— Именно. Потом она собралась, позвонила в поликлинику и сама стала выяснять, почему никто не пришёл. Подтвердила, что видела покойного. В конце концов пришёл врач, оформили необходимые бумаги и вызвали машину из морга. Я думал, самое трудное позади. Как же!
Приехавший за телом мужчина сначала уселся на кухне с документами и принялся спорить с Натальей о том, за что придётся платить в морге. Наталья объясняла, что они уже обмыли и одели Николая Карповича. Мужчина заглянул в комнату, оглядел приготовленного покойника и заявил, что одетого везти не станет: надо раздевать. Андрей передал его слова с таким точным, недовольным баском, что Галина невольно усмехнулась.
— Потом спрашивает: «Кто понесёт? Я один, зовите соседей». Я говорю: «Я помогу. А носилки у вас есть?» Он: «Нет». Я уж решил, что издевается. «В пакете понесём», — говорит. Достаёт огромный мешок, заворачивает дедушку. И вот мы вдвоём тащим его к лифту. Я задыхаюсь, руки отваливаются. У нас шестой этаж, а лифт один, пассажирский. До лифта дотащили — и тут новая задача: как человека в нём разместить? Санитар поднимает ноги, я держу с другого конца, получается по диагонали. Я только и думаю, как бы ничего не уронить.
Брат машинально потёр ладони, словно они всё ещё помнили тяжесть ноши. В тесной кабине лифта, рассказывал он, было жарко и душно; санитар ворчал, двери пытались закрыться раньше времени, а Андрей чувствовал себя не помощником, а неумелым грузчиком на самом страшном переезде в своей жизни. У машины выяснилось, что носилки всё-таки есть — просто остались в кузове. Андрей не стал спорить: сил на возмущение уже не осталось.
— И тут он мне: «Дай на помин души. На бутылку. Радикулит у меня, а я таскаю». Я дал. Помог носилки в машину задвинуть. Он уехал, а я стою во дворе и никак не могу поверить, что всё закончилось. Оказалось, не закончилось.
Когда настало время забирать Николая Карповича для похорон, Андрей приехал в морг вместе с приятелем Герой Сундараловым. Подали документы, назвали фамилию покойного. В ответ услышали, что покойника уже забрали и увезли. Гера потребовал объяснить, кто мог его забрать и на каком основании. Сотрудники морга сначала уверяли, что ошибки быть не может, потом начали искать бумаги, переговариваться и бегать из помещения в помещение.
— Представляете, — Андрей даже привстал, — мы ещё деда не похоронили, а его уже куда-то потеряли! Гера стоит с документами, я стою рядом и думаю: неужели теперь придётся искать Николая Карповича по всей Москве? Потом один из них заглянул куда-то, другой проверил журнал. Выяснилось: сами перенесли тело на другое место, а в записи не разобрались. И говорят нам с облегчением: «Всё нормально». Нормально! У них, может, и нормально. А у меня за эту минуту вся жизнь перед глазами прошла.
Галина покачала головой. Я ожидал от брата новой шутки, но он вдруг устало опустился на стул. Он уже не изображал ни медсестру, ни санитара, ни начальника морга. Некоторое время слышно было только, как он медленно поворачивает рюмку на скатерти.
— Похоронили, — сказал наконец Андрей. — Николая Карповича похоронили как положено. И я думал: теперь хоть немного передохну. Только Анна Ивановна осталась одна. А с ней, братцы мои, всё самое удивительное ещё только начиналось.
— Ты ведь говорил, что у неё и за столом приключения, — напомнила Галина.
— За столом? — Андрей взглянул на неё с выражением человека, которому напомнили о старой незажившей ране. — Это ты верно сказала. Через неделю после похорон я к ней приехал и понял: испытания ещё не кончились.
— Хотел я её проведать. Всё-таки одна осталась. Думал, посижу часок, помогу чем надо, расспрошу, как она себя чувствует. И сразу допустил непростительную ошибку: согласился пообедать.
Он произнёс последнее слово с такой скорбью, словно речь шла о решении, погубившем целое семейство. Галина, до сих пор слушавшая его с серьёзным лицом, не выдержала и улыбнулась.
— Ты же сам говорил, что она тебя кормит плохо. Чего согласился?
— Во-первых, из вежливости. Во-вторых, надеялся, что после похорон она хоть что-нибудь свежее приготовила. А в-третьих, — брат помедлил, — не станешь ведь обижать одинокую старуху. Она старается, суетится, скатерть расправляет. И всё повторяет: «Андрюша, ты у меня как родной». Как тут откажешься?
Андрей придвинул к себе блюдце с остатками печенья, взял одно, посмотрел на него с подозрением и положил обратно. Теперь он говорил с обидой человека, которому не раз приходилось терпеть чужое гостеприимство.
— Сначала она щи поставила. «С поминок остались, — говорит. — Я их вчера прокипятила, а то бы прокисли». Я мысленно подсчитал: неделю назад хоронили Николая Карповича, щи варили ещё раньше, а кипятили вчера. Выходит, у щей уже солидная биография. Но пахнут вроде терпимо. Попробовал ложку. Кисловаты, конечно, зато горячие. Решил: если осторожно, переживу.
— И пережил? — спросил я.
— Как видишь, сижу перед тобой. Только это было начало. Следом она приносит салат: свёкла, картошка, помидоры, огурцы, всё залито майонезом. Цвет такой, что не разберёшь, где что лежит. «Свеженький», — говорит. А я вижу: от помидорины осталось одно воспоминание. Ткнул вилкой — она расползлась. Я осторожно спрашиваю: «Анна Ивановна, вы когда его делали?» А она даже обиделась: «Что ты, Андрюша! К поминкам готовила. В холодильнике стоял».
Галина засмеялась, но Андрей поднял палец, требуя внимания.
— Самое удивительное, она этот салат ела с аппетитом. Я отодвинул тарелку, говорю: «Спасибо, больше не хочу». А она: «Ты у меня совсем не ешь. Мужчина должен хорошо питаться». И себе добавку положила. Ни тени сомнения! Я смотрел и не понимал: то ли у неё вкус от старости пропал, то ли она искренне уверена, что холодильник отменяет время.
— Может, привыкла экономить, — заметила Галина. — Старики ведь по-разному жили.
— Экономить — это одно, — возразил Андрей. — А пытаться накормить человека салатом, приготовленным ещё к поминкам, — другое. Хотя, — он помолчал, — она, наверное, всю жизнь привыкала ничего не выбрасывать.
На этот раз он не шутил. Несколько мгновений брат разглядывал рюмку, затем снова заговорил своим актёрским голосом:
— Потом второе подаёт. Варёная колбаса, обжаренная на сковородке, и картошка. Колбаса по краям завернулась, словно хочет сбежать, а картошка с одной стороны чёрная, с другой — сырая. Я отрезал крошечный кусочек, прожевал. Она наблюдает за мной, как экзаменатор. «Вкусно?» — спрашивает. «Очень», — отвечаю. И тут же думаю, куда бы остальное деть. Под стол не бросишь: она заметит. В окно не выбросишь: шестой этаж, мало ли кому на голову попадёт.
— Ты в самом деле там сидел и строил план спасения от картошки? — спросил я.
— План был необходим, — серьёзно сказал брат. — К счастью, Анна Ивановна ушла в другую комнату делать ингаляцию. Я действовал быстро: картошку завернул в салфетку, кусочки колбасы переложил в её тарелку, а салат отправил обратно в салатницу. Когда хозяйка вернулась, перед ней сидел образцовый гость с почти пустой тарелкой.
— И она поверила?
— Ещё бы! Обрадовалась: «Вот видишь, Андрюша, а говорил, не голоден». После этого я отправлялся к ней только сытым. Поем дома, выпью чаю и повторяю по дороге: «Спасибо, Анна Ивановна, я уже обедал». Вхожу — она на кухню. «Садись, я тебя покормлю». Сопротивляться бесполезно. У неё гостеприимство не предложение, а распоряжение.
За окном шуршали колёса редких машин. Галина поправила край скатерти и посмотрела на Андрея без привычной насмешки. Он заметил это, но предпочёл развивать тему.
— У неё и суп особенный. Смотришь: вроде щи, капуста плавает. Зачерпнёшь глубже — там рыба из консервной банки. Спросишь, что за блюдо, она отвечает: «Суп». И ведь не поспоришь. Винегрет у неё в холодильнике жил постоянно, как полноправный член семьи. Колбаса могла подсохнуть до состояния кожаного ремня, но Анна Ивановна считала, что стоит её поджарить — и всё исправится. Чай заваривала столько раз, что чаинки, наверное, давно забыли, какими были в молодости.
— А чайник? — спросила Галина. — Ты же говорил, у неё с чайником что-то необыкновенное.
— Носик фольгой заткнут. Чтобы тараканы не забирались. Я спрашиваю: «А как же чай наливать?» Она фольгу вынимает, наливает, потом обратно вставляет. И делает это так спокойно, словно все чайники в Москве устроены подобным образом. Чай получается бледный, едва тёплый, зато хозяйка убеждена, что угощает меня по высшему разряду.
Андрей откинулся на спинку стула и вздохнул. Я знал, что брат любит преувеличить, особенно когда перед ним есть слушатели. Но меня занимало не столько меню Анны Ивановны, сколько её настойчивое желание непременно кого-нибудь накормить. Судя по рассказу, она могла часами жаловаться на здоровье, но к еде относилась без малейших ограничений — и к своей, и к чужой.
— Она ведь больна всеми болезнями сразу, — сказал Андрей, словно отвечая на мои мысли. — Сегодня сердце, завтра лёгкие, послезавтра давление. И при этом всё ест, всё пьёт. Я как-то принёс ей бутылку «Тархуна». Попробовала, просияла: «Что же ты мне эту кисленькую раньше не показывал?» И с таким удовольствием пьёт, будто я привёз редкое лекарство из-за границы. В такие минуты на неё посмотришь — и жалко становится. Радость у человека от простой газировки.
— А ты всё равно ходишь, — заметила Галина.
— Хожу. Кто же ещё? — Андрей ответил слишком быстро и, заметив наши взгляды, добавил: — Наталья тоже помогает. Мы ведь не вчера с ними познакомились. Анна Ивановна из детского дома. Потом работала в детской комнате милиции, а когда вышла замуж за Николая Карповича, службу оставила. О прошлом рассказывает охотно, только всё больше одни и те же истории. Теперь ей поговорить не с кем. Приду — она за меня и держится.
Он не сказал о квартире, хотя именно о ней говорил в начале вечера с откровенностью человека, уверенного, что родственникам можно признаться во всём. Возможно, в эту минуту Андрею и самому хотелось считать свои визиты бескорыстной помощью. Но стоило Галине спросить, не дарит ли хозяйка ему чего-нибудь на память, как он оживился.
— Дарит! Вот с подарками у нас целая история. Ещё в феврале, когда Николай Карпович был жив, она достала из шкафа его плащ. Хороший, между прочим, плащ китайской фабрики «Дружба». Материал вроде габардина, покрой старый, реглан: плечи круглые, как тогда носили. «Примерь, Андрюша». Я примерил — сидит точно по мне. Только фасон такой, что надень его сейчас на улицу, и прохожие решат, будто я двадцать лет добирался до магазина.
— Ты сказал ей об этом? — спросил я.
— Что ты! Сказал: «Хороший плащ. Только сейчас зима, поберегу до весны». Она обрадовалась. Потом свою водолазку вынула. «На, носи. Я синтетику не люблю, она вредная». Я опять поблагодарил. Обещал приберечь до следующей осени. Представляете, целый гардероб мне собрала, не потратив ни копейки. А я ведь и отказаться толком не могу: она дарит от души.
— Значит, не только ты ей подарки носишь, — заметила Галина.
— Сравнила! Я ей продукты покупаю, по делам бегаю, с Наташкой то одно, то другое устраиваем. А она мне дедушкин плащ. Хотя плащ действительно добротный, — добавил Андрей и невольно улыбнулся. — Сейчас таких, пожалуй, не сошьют.
Он вдруг замолчал. За столом повисла пауза. Я представил шкаф, в котором ещё висели вещи Николая Карповича, и Анну Ивановну, выбирающую, кому их отдать. Брат видел в этих вещах нелепые подарки и старомодный фасон; для неё же они, возможно, оставались способом удержать рядом знакомого человека. Андрей, кажется, тоже почувствовал, что смеяться дальше неловко, и потянулся к рюмке, но не выпил.
— Но это ещё цветочки, — сказал он. — У меня, оказывается, конкурент объявился.
Галина подняла брови.
— Конкуренция в чём?
— Сейчас расскажу, — пообещал Андрей и придвинул к себе рюмку. — Вот тут, дорогие мои, начинается совсем другая история.
Андрей выдержал театральную паузу. Галина отодвинула чашку, приготовившись слушать.
— После смерти Николая Карповича, — начал он, — повадился к Анне Ивановне врач со скорой помощи. Человек занятой: больные, вызовы, дежурства, а он чуть ли не каждый день к ней заезжает. Давление измерит, укол сделает. Уколы, разумеется, полезные, дорогие, а делает совершенно бесплатно. Я сначала подумал: вот какие у нас ещё самоотверженные люди встречаются. Потом вспомнил, что Анна Ивановна всем подряд обещает квартиру, и моя вера в бескорыстную медицину несколько пошатнулась.
— А может, он действительно за ней ухаживает? — спросила Галина.
— Разумеется, ухаживает! — воскликнул Андрей. — Только результат лечения мы с ним, похоже, представляем по-разному. Я ей продукты ношу, по хозяйству помогаю, мы с Наташкой балкон застеклили. А он приходит с чемоданчиком, послушает сердце — и уже благодетель. Представляете, сколько стоит одно измерение давления, если расплачиваться за него квартирой?
Галина усмехнулась, но Андрей не поддержал её улыбку. О враче он говорил с ревностью актёра, у которого коллега неожиданно перехватил главную роль. Однажды соперники встретились у Анны Ивановны. Доктор, по словам брата, мгновенно оценил обстановку, вежливо поздоровался, пробормотал что-то о неотложном вызове и поспешил уйти. Андрей счёл это отступлением неприятеля.
— А бабушка после его ухода мне и говорит: «Знаешь, Андрюша, в прошлый раз доктор на прощание обнял меня и хотел поцеловать в губы». Я, конечно, спрашиваю: «И что же вы?» — «Не позволила. Отвернулась. Тогда он меня в щёчку поцеловал». Сказала это так, будто делилась тайной со школьной подругой. Я стою и не понимаю, мне радоваться или уже беспокоиться.
— По крайней мере, ты теперь знаешь, чем он занимается помимо уколов, — заметила Галина.
— Ты смеёшься, а мне не до смеха. Ещё немного — и она заставит нас с доктором соревноваться в нежности. Причём доктору легче: он в белом халате, у него авторитет. А я кто? Бывший артист, нынешний носильщик картошки.
Андрей налил себе немного водки, но пить не стал. Он спешил досказать историю, пока мы не придумали ей собственную развязку.
— И вот в тот же вечер она говорит мне: «Оставайся, Андрюша». Я не сразу отказался. Подумал: поздно, может, просит помочь с чем-нибудь. У неё ведь каждый вечер что-то случается. То окно не закрывается, то за дверью кто-то ходит, то сосед слишком громко кашляет. Сижу, жду. Она ушла в другую комнату. Долго нет. Думаю, фотографии, что ли, достаёт, опять Николая Карповича вспоминать будем.
Он остановился и посмотрел на Галину, словно просил заранее не смеяться.
— Захожу, а там постель приготовлена. Да какая! Две огромные пуховые подушки рядом, одеяло расправлено, уголок аккуратно откинут. Такое ложе разве что молодожёнам в первую брачную ночь стелют. Стою перед ним, как перед декорацией, в которой забыли объяснить мою роль. А Анна Ивановна смотрит на меня и ждёт.
Галина прикрыла рот ладонью. Андрей заметил это и обиделся.
— Не смешно! Ты представь, как мне было. Отказать прямо — обидится. А она человек горячий: в одну минуту решит, что я её не уважаю. И ведь о квартире помнит. Я говорю: «Анна Ивановна, сегодня мне домой надо». Она мне: «Да ладно, ложись. Не бойся. Трепать я тебя не буду». Я чуть не сел прямо на пол. Что на это отвечать? Спасибо за предупреждение?
— И ты что? — спросил я.
— А что я? Улыбнулся, как на плохой репетиции, когда партнёр произносит совсем не ту реплику. Она вдруг разговорилась. «Я, — говорит, — мужской ласки так и не познала. За Николая Карповича вышла, когда он уже больной был. Так всю жизнь и прожила нецелованной. Меня честной воспитали. Другая бы на моём месте хвост задрала, а я мужа любила, не изменяла ему». И всё это спокойно, будто объясняет, почему не держит в доме кошку.
За столом стало тихо. Я невольно представил эту старую женщину рядом с тщательно приготовленной постелью. В Андреевом пересказе она выглядела нелепо, но за её словами проступала целая жизнь, в которой многое так и не сбылось. Галина тоже перестала улыбаться.
— Ты мог бы просто сказать, что не останешься, — заметила она.
— Я и сказал! Только не один раз. У неё ведь ещё одна беда: всюду мужчины мерещатся, всюду за ней наблюдают. Она уверяет, что за ней подглядывают и в ванной, и в уборной, подслушивают каждое слово. А начальника милиции будто бы подкупили, и он этих людей прямо на вертолёте ей на балкон высаживает. Мы с Натальей балкон за свой счёт застеклили. Думали, ей хоть так спокойнее станет. Не стало. Теперь она подозревает, что и сквозь стекло можно наблюдать.
— Ты сам видел этих людей? — спросил я.
— Каких людей? — Андрей даже развёл руками. — Никого я не видел. Это она рассказывает. Слушаешь, успокаиваешь, потом снова слушаешь. Сначала думаешь: сейчас объясню, что никакого вертолёта не было, и всё пройдёт. А через неделю слышишь то же самое, только вертолёт уже прилетал дважды.
Он вздохнул, впервые за вечер не пытаясь придать своему рассказу театральную выразительность.
— В тот раз я кое-как отговорился. Сказал, что Наталья ждёт, дети дома, утром дела. Она всё уговаривала, а я пятился к двери, благодарил за гостеприимство и никак не мог попасть рукой в рукав пальто. Вышел на лестницу, будто с экзамена, где все вопросы оказались не по билету. И всё думал: обиделась или нет?
— Почему тебя это так тревожило? — спросила Галина, хотя ответ был очевиден.
— Потому что завтра она скажет: «Квартиру отпишу не тебе, а доктору». И что тогда? Столько времени, столько сил! Наталья тоже старается. Мы ведь не чужие люди, мы за ними ухаживали. А тут явится какой-нибудь Айболит, погладит её по руке — и получит всё готовое.
— Выходит, самое страшное для тебя — не её одиночество, а завещание, — сказала Галина.
Андрей нахмурился. Несколько секунд он молчал, затем ответил уже тише:
— Ты несправедлива. Я и без квартиры к ней заходил бы. Может, не так часто, но заходил бы. Она ведь одна. Только попробуй теперь разобраться, где помощь, а где расчёт. Я сам иной раз не разберусь. Одно знаю: начни всё сначала, я бы, пожалуй, отказался. Врагу не пожелаешь.
Он наконец выпил, закусил хлебом и откинулся на спинку стула. Галина посмотрела на него с весёлой жалостью.
— Эта бабка тебя ещё переживёт.
— Точно-точно! — испуганно согласился Андрей и так серьёзно кивнул, что мы не удержались от смеха. Андрей засмеялся последним, поняв, что мы не столько над ним потешаемся, сколько сочувствуем его бесконечному ожиданию наследства.
— А чем ты сейчас занимаешься, артист? — спросила Галина, когда смех утих. — Театр бросил, квартиры ещё не все получил. На что живёшь?
— В переходе поём за деньги, — сообщил Андрей с неожиданной гордостью.
— Кто это «поём»? — переспросила она.
— Я и один замечательный человек. Бывший психиатр, сорок лет ему, Вениамин Ксендзов. Как-нибудь познакомлю вас. У него такой баритон…
Андрей приподнял руку, будто собирался показать нам высоту и глубину этого баритона, но не довёл жеста до конца. Его одолели усталость, водка и собственный долгий рассказ. Он поднялся из-за стола, покачнулся, уверенно объявил, что пойдёт отдыхать, и неровной походкой направился в комнату отца, где стоял диван. Через минуту за дверью стихли его шаги.
Мы с Галиной остались за столом. На скатерти лежали крошки, в стаканах остывал чай. Я думал об Анне Ивановне, её старомодных подарках и приготовленной постели, о брате, который умел находить смешное даже там, где ему самому было не до смеха. А ещё — о странном Вениамине Ксендзове, имени которого Андрей произнёс напоследок с таким уважением, будто представил нам человека, способного одним голосом заглушить все житейские неурядицы.
Глава четвёртая. Всё гениальное — просто
Поздно вечером, когда я, приняв душ, уже собирался ложиться спать, зазвонил телефон. Я успел погасить верхний свет, оставив только лампу возле кровати, и теперь стоял посреди комнаты с полотенцем на плечах, решая, не притвориться ли отсутствующим. Телефон звонил настойчиво, с такой уверенностью, будто человек на другом конце провода точно знал: я дома и никуда не денусь.
Я снял трубку.
— Сергей! — раздался взволнованный голос Родиона Борисовича Боева. — Я придумал ещё три чудесные вещи!
От этой радостной вести у меня окончательно пропало желание разговаривать. Впрочем, я знал Боева достаточно хорошо, чтобы понимать: если он сообщает о трёх открытиях, то положить трубку после первого будет непросто.
— Поздравляю, Родион Борисович, — сказал я. — А нельзя ли с открытиями до утра?
— До утра? — искренне удивился он. — Да ты сначала послушай! Во-первых, вакуумный дирижабль. Представляешь? Поднимется чуть ли не до космических высот! С него можно будет космические корабли запускать. А после запуска дирижабль хоть бросай — он почти ничего не стоит!
Я посмотрел на приготовленную постель. Она казалась мне куда более убедительным достижением человеческой мысли, чем космический дирижабль, но говорить об этом не стал.
— А почему вакуумный? — спросил я, устраиваясь на краю кровати.
— Вот! Правильный вопрос. Ты знаешь, почему воздушные шары поднимаются на горячем воздухе?
— В общих чертах.
— Потому что нагретый воздух при одинаковом давлении менее плотный, чем холодный. Нагревается — расширяется, понимаешь? А когда остывает, шар теряет подъёмную силу. В этом и беда! Но представь себе оболочку, которая после надувания не сдувается. Совсем. Нагрел воздух, раздул шар, закрыл отверстие — и готово!
Боев говорил быстро, торопясь обогнать собственную мысль. В трубке что-то потрескивало; казалось, вместе с его голосом по проводу передавалось и нетерпение. Я подвинул к себе подушку и попробовал устроиться удобнее.
— Постойте, — сказал я. — Воздух-то всё равно остынет.
— Именно! А оболочка останется прежнего размера. Внутри давление уменьшится, образуется разрежение. Это же прекрасно! Я тебе сейчас объясню на медицинских банках. Помнишь, как простуженным людям банки на спину ставили?
— Помню. И ощущения тоже.
— Берут банку, вносят внутрь горящий фитиль, нагревают воздух и прижимают к спине. Воздух остывает, давление внутри падает, и банка присасывается. А почему? Потому что стекло держит форму! Понимаешь, какой принцип?
— Понимаю, что после банок оставались круглые синяки.
— Это несущественно, — отмахнулся Боев. — Ты лучше о принципе подумай! Мы сделаем нечто похожее, только вместо банки — шар. Его даже не придётся полностью откачивать насосом. Раздуем горячим воздухом, запаяем — и всё.
Я невольно представил себе медицинскую банку величиной с дом, висящую над московскими крышами. Снизу, наверное, она смотрелась бы внушительно. Особенно если кто-нибудь догадался бы нарисовать на ней градусник.
— Но из чего сделать такую оболочку? — спросил я. — Стеклянная банка ведь держит форму потому, что у неё толстые стенки.
— Материал — это отдельное открытие! — торжественно объявил Боев. — До него мы ещё дойдём. Пока представь себе шарик для пинг-понга. Пока материал горячий, он податливый, его можно раздуть. Потом он остывает и становится жёстким. Только наш шарик будет побольше. А внутри — не полный, конечно, но почти вакуум.
— То есть огромный шарик для пинг-понга?
— Ну зачем сразу огромный? Можно начать с маленьких. Главное — технология! Делаешь оболочку, раздуваешь, запаиваешь, охлаждаешь. Воздух внутри становится разреженным, а объём сохраняется. Такой шарик, если оболочка достаточно лёгкая, будет легче воздуха, который он вытесняет. Представляешь, сколько возможностей?
— Пока представляю только то, как вы ночью играете в настольный теннис с медицинскими банками, — признался я.
Родион Борисович засмеялся, но не обиделся. Чужая шутка его не задержала: он уже мысленно выпускал свои шарики в небо.
— Смейся, смейся. Потом сам удивишься. Они смогут подниматься, как китайские фонарики, только гореть внутри ничего не будет. И опускаться они не станут — если всё правильно рассчитать.
— А если оболочка окажется тяжелее того воздуха, который шар вытесняет?
На другом конце провода возникла короткая пауза. Не настолько долгая, чтобы заподозрить сомнение. Скорее, Боеву было досадно объяснять очевидное.
— Для этого и нужны расчёты, Сергей. Нельзя же изобретать наугад. Подберём толщину, объём, материал. Это решаемо.
Я посмотрел на часы. Прошло совсем немного времени, хотя по ощущениям мы уже успели отправить в космос несколько дирижаблей и поставить банки половине населения Москвы.
— Хорошо, — сказал я. — Допустим, шарик получился. Что дальше?
— А дальше, — голос Боева снова поднялся, — начинается самое интересное. Ты только не засыпай. Сейчас я тебе объясню, что мы с этими шариками будем делать!
Я отложил подушку, которую всё это время безуспешно пытался пристроить под голову. Было ясно: спать сегодня мне разрешат не раньше, чем Родион Борисович освоит воздушное пространство.
— Для начала представь, — продолжал он, — что мы изготовили сотню таких шариков. Не игрушечных, конечно, а настоящих, рассчитанных по всем правилам. И они висят себе в воздухе. Ни огня, ни горелок, ни баллонов с газом. Висят, и всё!
— Как поплавки на воде?
— Именно! — обрадовался Боев так, будто я наконец сдал экзамен. — Поплавок держится на воде, пока его средняя плотность меньше плотности воды. А наш шарик будет держаться в воздухе, если вместе с оболочкой окажется легче вытесненного воздуха. Правда, надо подобрать материал, но это уже дело техники.
Мне показалось, что слова «дело техники» Родион Борисович произносит с особенным удовольствием. За ними скрывались и прочность оболочки, и её вес, и целый завод, который ещё предстояло построить.
— А если шарик проткнут? — спросил я.
— Зачем же его протыкать? — искренне удивился Боев. — Мы ведь не собираемся давать их детям вместо резиновых мячиков.
— Дети, знаете ли, иногда получают вещи, которые им никто давать не собирался.
— Тогда не давай детям! — отрезал он. — Слушай лучше. Помнишь в кино продавца воздушных шариков? Набрал их столько, что сам улетел.
— В «Трёх толстяках»?
— Вот-вот! — воскликнул Боев. — И олимпийского Мишку в восьмидесятом году тоже унесли шарики. А наши не полопаются. Во всяком случае, не должны. И не придётся бояться утечки газа.
Я вспомнил огромного улыбающегося медведя, уплывавшего в ночное небо над стадионом. Тогда все провожали его с таким волнением, словно он отправлялся не над Москвой летать, а навсегда покидал Землю. Родион Борисович, похоже, уже мысленно заменил все те шарики собственными, и медведь у него до сих пор продолжал полёт.
— Значит, вы хотите наладить производство воздушных шаров? — спросил я.
— Да не шаров! — возмутился он. — То есть шаров, конечно, но суть совсем не в этом. Мы поставим на конвейер изготовление вакуумных оболочек. А дальше делай из них что угодно: дирижабли, грузовые платформы, конструкции для путешествий. Хочешь — целую воздушную пристань собирай. Самое ценное здесь не форма, а принцип.
— И продавать будете?
— Разумеется! — Его голос сделался деловитым. — Почему нет? Люди торгуют воздухом, водой, всякой ерундой. А мы будем продавать не воздух. Мы будем продавать приручённый вакуум!
Слова прозвучали с такой гордостью, что я невольно улыбнулся. Мне представилась маленькая лавка с вывеской «Приручённый вакуум». За прилавком стоял Боев, а покупатели осторожно несли домой пустые на вид коробки, боясь повредить их драгоценное содержимое.
— Был «Продавец воздуха», — заметил я, — а мы станем «Продавцами вакуума»?
— Ага! — коротко подтвердил он и тут же вернулся к своим расчётам. — И заметь: не нужен ни взрывоопасный водород, ни дорогущий гелий. Всё гораздо проще.
— Если шарики действительно смогут поднимать груз, — осторожно сказал я.
— Будут! Для этого и надо рассчитать объём и вес. Но ты не отвлекайся на мелочи. Я ведь с самого начала говорил тебе о вакуумном дирижабле. А теперь представь, что мы строим не просто дирижабль, а платформу. Большую, устойчивую. И на ней стоит ракета.
Я посмотрел на телефонную трубку, словно в ней можно было увидеть платформу вместе с ракетой. До сих пор мы торговали невесомыми шариками; теперь Родион Борисович уже готовился осваивать космос.
— Ракета? Настоящая?
— А какая же ещё? Игрушечную каждый дурак поднимет. Настоящую, многотонную. Ты подумай, сколько всего приходится тащить с Земли, чтобы вывести на орбиту маленький спутник или корабль с двумя космонавтами! Огромная машина, баки, ступени, топливо. А ведь на первые километры подъёма уходит немало сил и топлива.
— И вы предлагаете сначала поднять ракету на своей платформе?
— Вот именно! — торжествующе сказал он. — Поднять повыше, а уже оттуда запускать. Представляешь, сколько можно сэкономить топлива? Может быть, и часть тяжёлых конструкций окажется не нужна.
— Но ведь платформе придётся нести всю ракету, — возразил я. — А это, по вашим словам, многотонная махина.
— Нести! — повторил Боев. — Что тебя смущает? Огромный корабль перевозит грузы весом в десятки тысяч тонн. Почему он не тонет? Потому что вытесняет достаточно воды. А у нас будет воздух. Принцип тот же, только среда другая.
— Вода всё-таки плотнее воздуха.
— Я знаю, Сергей, — терпеливо ответил он, хотя терпение его явно подходило к концу. — Поэтому и объём платформы нужен другой. Большой объём при малом весе оболочки. Понимаешь? Не надо представлять её как железный мост с мотором. Представь множество лёгких ячеек, работающих вместе.
Я попытался вообразить ракету, лежащую на сотнях соединённых между собой шариков для пинг-понга. Картина получалась настолько величественной, что я решил не делиться ею с изобретателем.
— А если ветер? — спросил я. — Платформу ведь может унести вместе с ракетой.
— Значит, понадобится управление. Мы же не вчера родились! — отмахнулся Боев. — Ты сейчас требуешь от меня готовый чертёж, а я объясняю идею. Сначала принцип, потом инженерные решения.
— Понятно. И на какую высоту вы рассчитываете поднять эту конструкцию?
— Высоту мы ещё обсудим. Там всё зависит от плотности воздуха, объёма и материала. Но я уверен, что стартовать оттуда выгоднее, чем с земли. А самое приятное — сама платформа, по существу, почти ничего не стоит.
— Совсем ничего?
— Ну, не придирайся. Стоят материал, работа, изготовление. Но не нужны дорогие газы. А после запуска ракеты платформу, если понадобится, можно будет использовать снова. Представляешь, насколько это дешевле привычной схемы?
Я представил бухгалтера, которому поручили поставить на баланс воздушную платформу размером с городской квартал. Бухгалтер, должно быть, долго бы выяснял, по какой статье проходит приручённый вакуум.
— Знаете, Родион Борисович, — сказал я, — у вас космонавтика получается похожей на торговлю воздушными шариками. Купил побольше — и лети куда хочешь.
— Вот! — неожиданно обрадовался он. — Ты шутишь, а ведь в этом и заключается красота решения. Всё сложное когда-нибудь становится простым. Нужно только догадаться, с какой стороны к нему подойти.
Он умолк на мгновение. Я обрадовался, решив, что разговор близится к концу, и осторожно потянулся к выключателю настольной лампы. Но Боев, как оказалось, всего лишь набирал воздух для нового наступления.
— Правда, — произнёс он уже другим, почти профессорским тоном, — всё упирается в третье открытие. В материал. Без него наши шарики, конечно, никуда не полетят.
Я оставил лампу в покое.
— Вот теперь, — сказал я, — вы добрались до самого интересного вопроса. Из чего же всё это делать?
— Сейчас объясню, — с удовольствием ответил Родион Борисович. — Только запомни одну цифру: одна атмосфера. С неё всё начинается.
— Всего-навсего одну атмосферу! — повторил Родион Борисович с таким торжеством, будто только что обнаружил её лично.
Я снова посмотрел на часы. Минутная стрелка, казалось, заупрямилась. В комнате пахло влажным полотенцем, на тумбочке стоял стакан воды, а постель, приготовленная к ночи, всё больше походила на несбыточную мечту.
— Почему именно одну? — спросил я. — Почему не две и не три?
— Потому что на нас с тобой сейчас давит атмосфера! — радостно сообщил Боев. — Это давление обычного воздуха, которым мы дышим. Вблизи земной поверхности это приблизительно одна атмосфера. Представь, как давит воздух на каждую вещь, на каждый квадратный сантиметр. А мы ничего не замечаем!
— Замечаем, когда вы звоните среди ночи, — пробормотал я.
— Что?
— Говорю, давление — вещь серьёзная.
— Именно! — подхватил он. — А под водой оно ещё больше. Чем глубже погружаешься, тем сильнее давление. Водолазы об этом знают. И подводные лодки знают. Хотя, конечно, не сами лодки, а те, кто их строит.
Я улыбнулся. У Боева даже подводные лодки на минуту становились участниками его лекции. Он говорил так увлечённо, что, кажется, готов был немедленно позвонить и им, если бы они умели отвечать по телефону.
— А когда поднимаешься вверх? — спросил я.
— Тогда наоборот. Давление уменьшается. И воздух становится всё более разреженным. Поэтому, если наш шарик вообще сможет подняться, он доберётся до определённой высоты, а потом…
— А потом?
— Потом, как я предполагаю, установится равновесие! — торжественно закончил он. — Подъёмная сила и вес сравняются. Где это произойдёт, там он и останется. Висит себе, как поплавок в воде. Только не в воде, а в небе. Красота!
— Но если оболочка должна выдерживать давление, она не может быть совсем невесомой, — заметил я. — И чем больше шар, тем труднее ему не смяться.
В трубке послышалось нетерпеливое сопение. Я представил, как Родион Борисович ходит по комнате, размахивая свободной рукой, и сердится на то, что собеседник упорно возвращает его с небес на землю.
— Сергей, ну не надо смешивать разные вопросы! — воскликнул он. — Я ведь и говорю: материал надо подобрать. Прочный и лёгкий. Это третья идея, третье направление работы. Оболочка должна держать форму и не позволять наружному воздуху её раздавить. А расчёты покажут, какую толщину делать.
— Значит, пока материала у вас нет?
— Пока нет готового образца, — поправил он. — Зато принцип есть! А принцип — половина дела. Даже больше половины.
— А вторая половина?
— Исполнение, — сказал Боев после короткой паузы. — Но исполнение — это уже техника.
В его устах слово «техника» прозвучало почти пренебрежительно, словно речь шла о том, чтобы прикрутить к готовому шкафу дверную ручку. Я решил не уточнять, кто именно станет изготавливать оболочку, которая одновременно должна быть почти невесомой и сопротивляться атмосферному давлению. На этот вопрос мы могли потратить остаток ночи, а может быть, и часть следующей.
— И всё-таки, — сказал я, — до какой высоты ваш дирижабль доберётся? Вы ведь обещали едва ли не космос.
— Ну, космос — это уже вопрос возможностей конструкции, — ответил он с заметно меньшей поспешностью. — Помнишь стратостаты? Они поднимались на пятнадцать-двадцать километров. Вот туда мы ракету и доставим. А может, и выше.
— Но двадцать километров — ещё не орбита.
— Конечно, не орбита! — отозвался он так, будто именно это и пытался мне втолковать. — Зато стартовать оттуда легче. Часть пути уже пройдена. Воздух разреженный. Не надо тратить столько сил на первые километры.
Я хотел было спросить, что станет с громадной платформой при запуске ракеты, как поведёт себя её оболочка, как удержать груз и не потерять управление. Но представил себе ещё одну лекцию, на этот раз о креплениях, соплах и воздушных течениях, и промолчал. Родион Борисович, однако, и без моих вопросов прекрасно справлялся с продолжением разговора.
— Главное, нам не понадобится ни водород, ни гелий! — заявил он. — Не надо возиться с дорогими газами. Не надо бояться взрывоопасного водорода. Раздул оболочку горячим воздухом, запаял, остудил — получай свой вакуум. Ну скажи, разве не изящное решение?
— Изящное, — согласился я. — Если оболочка выдержит.
— Выдержит! — уверенно сказал Боев. — Найдём такую. Придумаем. А знаешь, что меня больше всего поражает? Ведь всё лежит на поверхности. Человечество столько лет ищет, чем заменить лёгкие газы, а я говорю: зачем вообще нужен газ? Что может быть легче водорода?
— Пустота, — ответил я.
— Вот! — вскричал он. — Именно! Пустота! Ты наконец понял!
Я не стал объяснять, что понял главным образом одно: спать мне сегодня придётся позже, чем хотелось. Впрочем, радость Боева была настолько искренней, что мне даже стало неловко за собственное раздражение. Сидит человек где-то в ночной Москве, не спит, думает, радуется; у него в голове уже поднимаются дирижабли, уходят в стратосферу ракеты, а я только и делаю, что поглядываю на часы.
— Я лично от себя в восторге, — признался Родион Борисович, и в его голосе не было ни тени смущения. — Нет, ты только оцени! Никаких хитростей. Самое простое решение. И главное — никого не надо спрашивать. Никаких разрешений мирового сообщества. Берёшь горелку и делаешь вакуумные шарики!
— Сначала, наверное, всё-таки придётся найти материал, — напомнил я.
— Найдём, Сергей, найдём. Не сомневайся. Всё гениальное — примитивно и просто!
Он ещё некоторое время говорил о том, как трудно людям замечать очевидное, как великие открытия проходят мимо тех, кто привык смотреть себе под ноги. Я вставлял короткие «да», «конечно», «понимаю», всё реже пытаясь придать им осмысленную интонацию. Наконец Боев, кажется, удовлетворился тем, что поделился со мной своим восторгом, и попрощался.
Я положил трубку и некоторое время сидел неподвижно. В квартире снова стало тихо. Лампа освещала приготовленную подушку, стакан воды и телефон — совершенно обыкновенные предметы, которые, к счастью, пока не собирались покидать землю.
Перед тем как выключить свет, я невольно посмотрел на потолок. Где-то там, за крышей дома, в воображении Родиона Борисовича уже плавали миллионы невесомых шариков, а на одном из них, вероятно, стояла ракета. Сам же изобретатель, должно быть, ходил по комнате и был от себя в восторге.
Я погасил лампу и наконец лёг. Больше всего мне хотелось, чтобы хотя бы этой ночью всё гениальное оставалось на земле.
Глава пятая. Знакомство с Таньшиной
На следующий день, в субботу, к полудню наш двор жил своей обычной жизнью: хлопали подъездные двери, кто-то вытряхивал с балкона половичок, возле мусорных баков спорили две соседки, а по асфальтовой дорожке между клумбами неспешно прогуливалась Татьяна Таньшина со своим пуделем Дастином. Собака то принималась с чрезвычайной обстоятельностью обнюхивать бордюр, то вдруг натягивала поводок, словно вспомнив о неотложном деле. Татьяна терпеливо останавливалась и ждала. Рядом с ней, стараясь подладиться к её шагу, вышагивал Марк Игоревич Антонов.
Антонов обладал редким даром превращать случайную встречу в обстоятельное собрание. Едва узнав, что девушка поселилась у своего дедушки Ерофея Владимировича, он объявил себя старшим по подъезду и счёл необходимым ознакомить новую соседку с положением дел. Говорил он с такой ответственностью, будто принимал у неё экзамен на право проживания в нашем доме.
— Так, говорите, во втором подъезде? — переспросил он, хотя ответ уже получил. — Внучка Ерофея Владимировича? Тогда вам следует знать, куда вы попали. Это, доложу вам, не подъезд, а нечто среднее между цирком-шапито и сумасшедшим домом. Я не преувеличиваю. Я, как врач, привык выражаться точно.
Татьяна улыбнулась. Улыбка, по-видимому, показалась Марку Игоревичу приглашением продолжать.
— Начнём с первого этажа. Пятнадцатую квартиру из уважения к вашему дедушке пропускаем. В шестнадцатой проживает Элеонора Васильевна Вискуль. Она же Королёва, Гаврикова, Брянцева и Сердюк. Пять мужей, пятеро детей. Двое старших уже умерли, а она всё не желает успокоиться. В семнадцатой — Станислав Мазаевич Беридура, борец с нечистой силой. В прошлом году после запоя бегал по двору нагишом и ловил чертей. Представляете себе картину?
— С трудом, — призналась Татьяна, поглядывая на Дастина, который как раз вознамерился познакомиться с чьей-то забытой авоськой.
— И правильно! — оживился Антонов, приняв её ответ за полное согласие. — В восемнадцатой — Медякова, медсестра из детской поликлиники. Женщина зловредная, да ещё самогон гонит. Весь подъезд своим зельем перепоила. Я, между прочим, пять лет назад бросил пить и с тех пор ни капли. Даже запаха не выношу. А девятнадцатая квартира — моя. Врач-терапевт Марк Антонов. Не Марк Антоний, прошу заметить. Хотя меня постоянно путают.
Он засмеялся собственной шутке. Татьяна вежливо поддержала его, но взгляд её уже скользнул к подъездной двери. Оттуда вышла Полина. Полина остановилась на ступеньке, увидела незнакомого ей взрослого рядом с Татьяной и не решилась подойти. Татьяна тотчас заметила её и поманила рукой.
— Полечка, иди к нам! — позвала она. — Ты чего там стоишь?
Полина подошла, однако смотрела не столько на Татьяну, сколько на пуделя. Дастин, судя по его виду, не считал себя обязанным приветствовать каждого встречного, но девочку узнал и позволил погладить себя по кудрявой голове.
— Мы с Полечкой в один бассейн ходим, — пояснила Татьяна Антонову. — Уже подружились.
О начале этого разговора я узнал позднее, главным образом от Полины. Сам же проснулся ближе к полудню. Суббота позволяла такую роскошь: будильник молчал, за окном давно шумел день, а я всё ещё лежал под одеялом, убеждая себя, что вот теперь-то непременно встану. Когда наконец добрался до кухни, там пахло остывшим чаем и чем-то поджаренным. Галина стояла у окна, слегка отодвинув занавеску, и наблюдала за двором с вниманием человека, которому показывают увлекательный спектакль.
— Что там увидела? — спросил я, потянувшись за кружкой. Вопрос был задан с притворным равнодушием: я уже заметил, что жена слишком долго смотрит в одну точку.
— А ты сам посмотри, — ответила она, не оборачиваясь.
Я подошёл к окну. Внизу была Татьяна — та самая красавица, из-за которой вчера у меня едва не случился сердечный приступ. Она улыбалась, слушая Марка Игоревича Антонова. Тот, чуть наклонившись к ней, говорил с воодушевлением и, кажется, считал себя неотразимым. Увиденное неприятно кольнуло меня. С какой стати Татьяна смеётся над его словами? Что он такого остроумного сказал? Я знал Антонова достаточно давно и ни разу не подозревал в нём неисчерпаемого источника веселья.
Тут я увидел Полину, которая уже стояла рядом с ними. Девочка тянула руку к пуделю. Ревность, которую я не собирался признавать даже перед самим собой, немедленно нашла благовидный предлог.
— Нельзя позволять Полине общаться с Ермаковой, — заметил я, придав голосу строгость заботливого отца. — О ней бог знает что говорят.
— Во-первых, не с Ермаковой, а с Таньшиной, — поправила Галина. — У неё такая фамилия. А во-вторых, у Татьяны сложная судьба. Надо быть к ней снисходительным.
Произнесла она это с той размеренной доброжелательностью, которая всегда заставляла меня насторожиться. Я прекрасно знал, что к Татьяне жена расположения не питает. Но и я сам только что потребовал оградить дочь от девушки не из родительской предусмотрительности. Выходило, что оба мы изображали людей, движимых исключительно высокими соображениями, хотя каждый думал о своём.
Из ответа Галины я извлёк, впрочем, несомненную пользу: наконец узнал настоящую фамилию Татьяны. Таньшина. Я мысленно повторил её, будто примерял на слух, и от этого ещё сильнее рассердился на собственную глупость.
Позднее Полина рассказала, чем закончилась эта беседа. Марк Игоревич посмотрел на девочку, потом на Татьяну и, наконец, на собственные часы. Ему явно хотелось рассказать ещё о двадцатой квартире, а заодно, вероятно, и обо всём остальном доме. Но даже его разговорчивость имела предел.
— Ах, вот как. Значит, я вам, наверное, надоел? — произнёс он с надеждой услышать возражение. — Что ж, не стану мешать. Мне ещё за квартиру заплатить надо.
Татьяна не возразила. Антонов, выпрямившись, удалился к соседнему подъезду, на ходу оглядываясь. Девушка присела возле Дастина, поправила ему ошейник, а Полина принялась рассказывать что-то своё, торопливо и с размахиванием рук. Пудель терпел ласки, но время от времени отворачивал морду с достоинством существа, которое знает себе цену.
Галина вообще отличалась суровостью суждений о людях, которые, по её мнению, вели «неправильную» жизнь. Особенно доставалось женщинам. Галина гордилась тем, что вышла замуж девственницей, и при случае напоминала об этом даже за праздничным столом, приводя себя в пример подругам. Меня раздражало не столько само её убеждение, сколько готовность измерять им чужие судьбы. Но, стоя у окна и наблюдая за Татьяной, я не мог не признать: сейчас моя собственная нравственная высота была ничуть не убедительнее.
— Ты в ванную собирался? — спросила Галина, опуская занавеску.
— Собирался, — ответил я и только тогда заметил, что всё ещё держу пустую кружку.
Я снял с верёвки сушившееся на кухне полотенце и направился в ванную. По субботам Полина ходила в бассейн; обычно её сопровождала жена, но сегодня она попросила меня подменить её. Я согласился без особого энтузиазма. Ещё несколько минут назад мне казалось, что день предстоит самый обыкновенный: душ, завтрак не ко времени, поездка с дочкой и возвращение домой. Я не знал, что именно в бассейне меня ожидает встреча, после которой вся эта субботняя обыденность покажется удивительно привлекательной.
В бассейн мы с Полиной отправились после обеда. Дочка всю дорогу подпрыгивала на ходу, то и дело поправляя сползавший с плеча мешок с плавательными принадлежностями. Из него торчал уголок полотенца, а внутри, как я знал по опыту, непременно лежали очки, шапочка и какая-нибудь совершенно ненужная вещица, без которой Полина, однако, не соглашалась выходить из дома. Я нёс пакет со сменной обувью и думал, что суббота, которую хотелось провести в праздном безделье, окончательно принесена в жертву родительским обязанностям.
— Пап, ты сегодня будешь смотреть, как я плаваю? — спросила Полина уже в третий раз.
— Буду. Для чего же я еду?
— А то мама иногда смотрит на других детей.
— Я буду смотреть только на тебя, — пообещал я с той лёгкостью, с какой взрослые дают обещания, не подозревая, как скоро придётся за них отвечать.
В вестибюле бассейна пахло мокрыми куртками, резиной и хлоркой. Дети, освобождённые от школьной дисциплины, производили шум, какой мог бы посрамить небольшой вокзал. Родители толпились у дверей, проверяли содержимое сумок, разыскивали пропавшие шапочки и давали последние наставления, будто отправляли своих отпрысков не на занятие по плаванию, а в кругосветное путешествие. Сегодня был открытый урок. Нам выдали бахилы и позволили пройти к воде, чтобы полюбоваться успехами юных пловцов.
Полина исчезла в раздевалке, а я устроился среди других родителей. Над гладкой голубоватой поверхностью воды дрожал свет ламп. От бортиков тянуло сыростью, тренерский свисток то и дело резал уши, и каждое распоряжение наставника повторялось многоголосым эхом. Я приготовился честно исполнять свой долг зрителя: следить за дочерью, одобрительно кивать и при необходимости изображать изумление её спортивными достижениями.
Полина действительно старалась. Она энергично работала руками, старательно выбрасывала голову из воды и, выбравшись к бортику, немедленно отыскала меня глазами.
— Видел? — крикнула она.
— Видел! — ответил я, поднимая большой палец.
И тут на другой стороне бассейна я заметил Татьяну. Среди мокрых голов, мелькающих рук и плеска воды я узнал её сразу — и, к стыду своему, на несколько мгновений совершенно забыл, ради кого пришёл на открытый урок.
Я, должно быть, смотрел слишком пристально. Татьяна подняла голову, встретилась со мной глазами и вдруг широко, совершенно открыто улыбнулась. Затем помахала рукой — не сдержанно, как машут едва знакомому соседу, а весело, словно мы давно знали друг друга и условились встретиться именно здесь.
Я растерялся и ответил не сразу. Потом тоже поднял руку, причём сделал это, должно быть, с таким усердием, что стоявшая рядом женщина покосилась на меня. Мне захотелось объяснить ей, кому я машу и почему, но я благоразумно промолчал.
Разумеется, Татьяна просто поздоровалась. В её улыбке не было ни обещания, ни признания, ни даже намёка на то, что она думала обо мне до нашей встречи. Всё это я понимал. Но человеку, который совсем недавно ревновал женщину к Антонову, одного дружелюбного взмаха руки оказалось достаточно, чтобы почувствовать себя победителем.
— Папа! — донеслось с воды. — Ты видел мой баттерфляй?
Я повернулся к Полине. Она держалась за бортик и смотрела на меня с подозрением.
— Конечно, видел, — сказал я.
— А почему тогда на другую сторону смотрел?
— Проверял, как там плавают. Для сравнения.
— Там взрослые, — возразила дочка. — Сравнивать нельзя.
Я признал справедливость этого замечания и с удвоенным вниманием принялся наблюдать за её очередным заплывом. Но настроение моё уже переменилось. Хлорка пахла не так противно, свисток тренера не раздражал, а шумная толпа родителей представлялась обществом людей, которым необыкновенно повезло оказаться в этом бассейне именно сегодня.
После занятия Полина долго собиралась. Из раздевалки она вышла раскрасневшаяся, с ещё влажными волосами, и принялась рассказывать о своих успехах так обстоятельно, будто я отсутствовал на уроке. Я слушал, поправлял воротник её куртки и не признавался самому себе, что то и дело поглядываю на дверь.
Татьяна появилась, когда мы уже собирались уходить. Она была в обычной одежде, и всё же я снова испытал то глупое оживление, какое охватывает школьника при неожиданной встрече с предметом его первой влюблённости.
— Полечка! — обрадовалась она. — Ну что, сегодня хорошо плавала?
— Лучше всех! — заявила дочь, не дожидаясь моей оценки.
— Значит, папа может тобой гордиться.
— Он гордится, — сообщила Полина. — Только иногда отвлекается.
Я поспешил спросить Татьяну, не домой ли она направляется. Оказалось, что домой. Предложение идти вместе прозвучало с моей стороны так торопливо, что я сам услышал в нём чрезмерное усердие. Татьяна, однако, согласилась без тени смущения.
На улице было прохладно. У тротуаров лежали потемневшие листья; ветер перебирал их, поднимал на несколько шагов и снова бросал к мокрому асфальту. Из открытой двери булочной доносился запах свежего хлеба, а от проезжавших машин тянуло бензином. Мы шли не спеша: Полина то забегала вперёд, то возвращалась, чтобы вставить своё слово в разговор взрослых. Я старался держаться непринуждённо, хотя вся моя непринуждённость состояла в том, что я слишком тщательно подбирал слова.
Не знаю, почему из множества возможных вопросов я выбрал едва ли не самый неуместный.
— Татьяна, скажите, какие у вас отношения с родителями? — спросил я тоном человека, которому поручили выяснить семейные обстоятельства кандидата на ответственную должность.
Таня посмотрела на меня с удивлением. Улыбка её не исчезла, но стала сдержаннее.
— Они меня очень любят, — ответила она. — Я говорю об отце и его второй жене. И это останется со мной навсегда. Только тема грустная. Давайте лучше расскажу, как я училась на парикмахера.
Мне стало стыдно. Мы едва познакомились, а я уже полез в ту часть её жизни, куда меня никто не приглашал. К счастью, Полина не позволила разговору увязнуть в неловком молчании.
— Давай! — немедленно согласилась Полина. — А ты сразу умела стричь?
— Если бы! — рассмеялась Татьяна. — До того как взяться за ножницы, я успела побывать студенткой совсем другого учебного заведения. У нас в семье почти все связаны с железной дорогой. Мой дедушка, Тихон Макарович Таньшин, папин отец, всю жизнь занимался металлами. Он инженер, миитовец, изучал их прочность, проводил опыты, писал научные труды. Я с детства помню его с какими-то металлическими образцами в руках. И родственники по отцовской линии — кто дядя, кто тётя — тоже туда же, в МИИТ. Ну и мне, разумеется, дорога была проложена заранее.
— Тебя туда тянули? — спросил я.
Слово «тебя» я произнёс почти намеренно. Мне хотелось незаметно перейти на «ты», чтобы сократить расстояние между нами хотя бы на одно местоимение.
Татьяна взглянула на меня и улыбнулась так, будто прекрасно поняла эту нехитрую уловку.
— Да я и сама особенно не сопротивлялась. После школы надо было куда-то поступать. Куда? Конечно, в МИИТ. Поступила. Проучилась полтора семестра, то есть меньше года, и поняла, что совершенно не представляю себя среди этих железок.
— А какие экзамены сдавала? — спросил я, снова воспользовавшись правом говорить ей «ты».
— Математику, физику, сочинения, кажется, два. Математику сдала блестяще, хотя в самом институте потом умудрилась её завалить.
— А потом какую завалила? — заинтересовалась Полина.
— Письменную. Но ты погоди, Полечка, сейчас расскажу, откуда у меня такие способности к математике взялись. Я ведь училась в разных школах, и с этим целая история.
Полина придвинулась к Татьяне, чтобы не пропустить продолжения. Я тоже приготовился слушать. Мне хотелось узнать о ней всё, начиная с детства, но я уже понял, что расспрашивать нужно осторожнее. Татьяна между тем заговорила о Москве, о доме возле станции метро «Алексеевская», о прогулках на ВДНХ и о своей первой школе — французской спецшколе имени Ромена Роллана в Банном переулке.
— А почему именно туда? — спросила Полина.
— Потому что мой папа преподавал математику и занимался с учениками частным образом. Среди них была Ольга Нестерова. Потом она стала его женой, а мне заменила маму. Ольга училась в этой французской школе, вот меня туда и определили. До шестого класса я там продержалась, а потом получила по математике такую двойку, что пришлось искать другое место.
— Тебя выгнали? — с ужасом и восторгом спросила Полина.
— Можно и так сказать, — без обиды ответила Татьяна. — Представляешь, будущая студентка технического института не справилась с самой обычной математикой! Тогда папа забрал меня к себе, в знаменитую четыреста сорок четвёртую математическую школу в Измайлове. И вот там-то нас учили по-настоящему. В институте на вступительных задачах я чувствовала себя королевой. Даже соседям по аудитории помогала. А после поступления опять перестала учиться как следует.
— Значит, ты могла, но не хотела? — строго спросила Полина.
— Именно так, — согласилась Таня. — Очень удобная, между прочим, формулировка для человека, который получает двойки.
Я улыбнулся. Татьяна рассказывала о своих неудачах без жалости к себе, и это нравилось мне не меньше её улыбки. Полина же слушала с особенным вниманием: ей, кажется, впервые встретился взрослый человек, способный признаться в плохих отметках без последующего нравоучения.
— И что же дальше? — спросил я.
— А дальше началось самое интересное. На энергомеханическом факультете мне предстояло изучать теорию транспортного машиностроения и ремонт подвижного состава. Сокращённо — ТТМ и РПС. Я до сих пор не очень понимаю, что именно должна была там ремонтировать. Черчение, начертательная геометрия, бесконечные листы бумаги… Почерк у меня отвратительный, рука слабая, вместо чертежей выходили какие-то жалкие каракули. Я ещё немного помучилась и перестала ходить в институт.
— А дедушка что сказал? — поинтересовалась Полина.
— Дедушка сказал замечательную вещь. Но об этом — по порядку. Именно с его слов у меня началась совершенно другая жизнь, с ножницами, расчёсками и очень терпеливыми клиентами.
Она засмеялась, вспомнив что-то своё, и я понял, что впереди у нас ещё долгая история. Мы шли медленно, и впервые за много времени мне нисколько не хотелось поскорее добраться домой.
— Дедушка сказал, — продолжала Татьяна, — что если я не желаю всю жизнь возиться с грязными железками, то могу попробовать возиться с грязными волосами. У него, представляешь, даже голос не дрогнул. А я тогда обиделась: сравнил будущего инженера с парикмахером! Хотя будущим инженером я была преимущественно в дедушкином воображении.
Полина прыснула. Мы обходили лужи, в которых плавали жёлтые листья. Татьяна то забегала вперёд, чтобы посмотреть Полине в лицо, то снова оказывалась рядом со мной. Я ловил себя на том, что слушаю её не только ради занимательной истории: мне хотелось продлить эту дорогу, слышать её голос, наблюдать, как она смеётся и как от смеха слегка щурятся глаза.
— И ты сразу согласилась? — спросила Полина.
— Куда там! Я ещё некоторое время изображала оскорблённое достоинство. Но дед оказался человеком практическим. Наш сосед, пожилой журналист Николай Львович Низинский, когда-то писал о парикмахерских конкурсах и знал мастеров, которых мы с дедушкой не знали даже по фамилиям. Он и подсказал, куда обратиться. Позвонил кому-то, поговорил — и я попала на семимесячные курсы на Никитской, в Измайлове. Сначала предстояло выучиться на мужского мастера. Позже я прошла обучение и на женского.
— За учёбу платить пришлось? — спросил я.
— Напротив. Нам выдавали стипендию — сорок рублей. Представляешь, государство платило мне за то, чтобы я училась портить людям причёски! Правда, отрабатывали мы эти деньги добросовестно. Выходили на улицу и искали добровольцев. Кто согласится бесплатно постричься у ученицы? Пенсионеры, ребятишки, люди небогатые. Некоторые приходили специально: знали, что в школе стригут даром.
— А они знали, что их будут стричь ученики? — насторожилась Полина.
— Знали, конечно. Но одно дело знать, а другое — увидеть результат. Помню своего первого клиента. Посадила я его в кресло, взяла ножницы и принялась за дело. Стараюсь, волнуюсь, прядки оттягиваю, всё как учили. И только когда волосы уже лежали у него на плечах, сообразила, что забыла надеть на человека накидку. Он сидел в собственном пиджаке, который я старательно засыпала стрижеными волосами.
— Он рассердился? — спросила Полина.
— Нет. Сидел смирно. Возможно, решил, что так и положено. А я, чтобы окончательно оправдать его доверие, взялась за окантовку. Знаешь, это когда вокруг уха аккуратно подравнивают волосы. Так вот, линия окантовки возле одного уха оказалась чуть ли не на сантиметр выше положенного. Я провела полукруг над ухом, посмотрела в зеркало и поняла, что исправить эту красоту можно разве что вместе с ухом.
Полина остановилась посреди дорожки и расхохоталась. Я тоже не удержался, хотя живо представил себе несчастного посетителя, который пришёл сэкономить несколько копеек и ушёл с причёской, способной заинтересовать любого прохожего.
— И что же он сказал? — спросил я.
— Поблагодарил. Очень вежливо. Наши первые клиенты вообще были удивительно терпеливыми людьми. Наверное, им важнее было, чтобы волосы не лезли в глаза, чем то, насколько ровно подстрижены волосы вокруг ушей. Я тогда ещё подумала: хороший человек. И плохой парикмахер ему попался.
— Зато теперь ты, наверное, стрижёшь лучше всех, — объявила Полина.
— Не знаю, лучше ли всех, но теперь хотя бы не забываю накидку, — сказала Татьяна с таким серьёзным видом, что мы снова засмеялись.
Она рассказывала и о ножницах, которыми снабжали учеников: с зелёными пластмассовыми кольцами, за два рубля пятьдесят копеек. По её словам, те ножницы могли закусить прядь, заломить её, выдернуть несколько волос, но ровно отрезать удавалось не всегда. Хорошие немецкие ножницы стоили целое состояние: за «Золинген» просили сто двадцать рублей, тогда как парикмахер получал около восьмидесяти в месяц.
— И где же вы их брали? — поинтересовался я.
— Вот именно: где? Купить — ещё полбеды, если бы продавали. Позже, когда я перешла в женский зал и появились постоянные клиентки, некоторые из них ездили за границу. Я рисовала им на бумажке нужную расчёску, записывала марку ножниц, например «Тондео», и просила привезти. Не бесплатно, разумеется. Зато держишь такой инструмент в руке и понимаешь, что он действительно стрижёт, а не борется с волосами за право остаться на голове.
— А фен? — спросила Полина. — Фен у вас был?
— Фен — это отдельная история! Были громоздкие гэдээровские, похожие на трубу. Держишь такую штуку и думаешь не о причёске, а о том, как бы не уронить её клиентке на голову. А потом появились фены с ручкой, как у пистолета, мощные, да ещё с холодным воздухом. Для мастера — предмет гордости. Некоторые клиентки по одному виду фена судили, стоит ли садиться в кресло.
— Значит, можно плохо стричь, зато с хорошим феном? — уточнил я.
— Можно, — засмеялась Таня. — Но только один раз. Во второй клиентка уже не придёт.
От курсов Татьяна незаметно перешла к рассказу о практике. Из семи месяцев обучения пять с половиной Татьяна провела на Никитской, а затем её отправили на практику в парикмахерскую на Остоженке. Сначала приходилось помогать мастерам и смотреть, как они работают; позже доверили детей и пожилых посетителей. Татьяна говорила об этом без ложного героизма: руки дрожали, времени уходило вдвое больше положенного, а каждый новый клиент представлялся экзаменатором, который непременно заметит все ошибки.
— А мужчин ты ещё и брила? — спросил я, сам удивившись неприятному чувству, с каким произнёс этот вопрос.
— Конечно. Тогда в парикмахерских была такая услуга. Половинку лезвия вставляли в специальный держатель, похожий на опасную бритву. Лицо сначала распаривали горячими салфетками, потом наносили пену. Помазок у мастера должен был быть свой. И всё это требовало сноровки: одно неверное движение — и клиенту уже не до красивой стрижки.
Я вообразил, как Татьяна наклоняется над незнакомым мужчиной, поправляет салфетку на его щеке, и почувствовал совершенно нелепую ревность. Ещё утром я едва знал эту женщину, а теперь меня почему-то тревожили её давние посетители, большинство которых, вероятно, давно забыли о собственных стрижках.
— А как вас учили не порезать человека? — спросила Полина.
— На воздушных шариках, — торжественно сообщила Таня.
— На шариках?!
— Надували шарик, намазывали пеной и водили по нему бритвой, заклеив остриё лезвия пластырем. Учились движениям руки. Со стороны, наверное, выглядело так, будто мы открыли парикмахерскую для воздушных шаров. И ведь старались, как настоящие мастера!
Полина долго представляла себе эту картину и наконец спросила, не приходилось ли шарикам платить за бритьё. Татьяна ответила, что они были самыми благодарными клиентами: не жаловались и не требовали сдачи. Я подумал, что с такой собеседницей даже рассказ об учебных пособиях способен превратиться в маленькое представление.
За разговорами мы добрались до нашего дома. Мне показалось, что дорога закончилась неприлично быстро. Полина тоже замедлила шаг, словно надеялась, что Татьяна припомнит ещё какую-нибудь историю. Во дворе тянуло вечерней сыростью, из открытой форточки пахло жареным луком, а у подъезда кто-то нетерпеливо хлопал дверью.
— Было очень интересно, — сказал я, стараясь, чтобы это не прозвучало как формальная благодарность. — Как здоровье Ерофея Владимировича? Передайте ему от нас привет.
— Пока слаб, — ответила Татьяна, доставая ключи. — Но я обязательно передам.
— И скажите, что мы велели ему поправляться, — добавил я, хотя прекрасно понимал, что задерживаю её ради ещё одного взгляда.
— Непременно, — улыбнулась она и чуть поклонилась, словно со сцены. Дверь закрылась за ней. Из глубины подъезда послышались лай и короткое радостное повизгивание. Я решил, что Дастин встречает хозяйку.
— Ну что, пойдём? — сказал я Полине.
— Жалко, что уже пришли, — призналась дочь.
Я ничего не ответил. Мне тоже было жалко. Мы поднялись по лестнице, и я поймал себя на том, что всё ещё улыбаюсь, вспоминая то первого клиента без накидки, то воздушные шарики, которых учили брить. Но чаще всего вспоминалась сама Татьяна — её голос и та лёгкость, с которой она сумела сделать обычную дорогу домой совсем необычной.
Мы с Полиной едва переступили порог квартиры, как из кухни донёсся голос Галины:
— Хлеба купили?
Я остановился посреди прихожей с ещё влажным после бассейна полотенцем в руке. О хлебе я не вспомнил ни разу за всю дорогу. Полина, которая обычно с готовностью сообщала матери обо всех моих промахах, на этот раз промолчала и принялась расстёгивать куртку.
— Нет, — признался я. — Сейчас схожу.
— Конечно, сходишь. На ужин хлеба нет, а ты целый день где-то ходишь. — Галина выглянула из кухни, посмотрела на дочь и добавила: — Поля, ботинки на коврик ставь, не разноси грязь.
В кухне пахло подогретым супом и жареным луком. На столе лежал нож, рядом — раскрытый пакет с крупой; над раковиной сохло кухонное полотенце. Всё было так привычно, что мне самому стало странно: за время прогулки мир успел показаться другим, а дома всё осталось на своих местах, вплоть до недовольной складки между бровями жены.
Полина убежала в комнату, предварительно объявив, что в следующий раз непременно покажет Тане новый способ плавать на спине. Я дождался, пока за дочерью закроется дверь. Вопрос, который вертелся у меня на языке ещё с утра, теперь казался особенно неприятным, но я всё-таки задал его, стараясь говорить как можно равнодушнее:
— Галя, а откуда ты взяла, что внучка Ерофея Владимировича была проституткой?
Жена даже не обернулась от плиты.
— Медякова сказала.
— Зинаида Захаровна?
— А у нас много Медяковых? — Галина сняла крышку с кастрюли, заглянула внутрь и снова прикрыла её. — Сама говорила. Я что, придумала?
Это прозвучало так, будто передача чужих слов снимала всякую ответственность за их содержание. Я мог бы спросить, откуда узнала сама Медякова, видела ли что-нибудь собственными глазами и почему столь серьёзное обвинение разносится по дому с лёгкостью сообщения о протекающей крыше. Но вопрос был не только в Медяковой. Ещё утром я сослался на эту сплетню, предлагая запретить Полине общаться с Татьяной, а теперь, после нашей прогулки, мне было стыдно вспоминать собственные слова.
— Значит, это только разговоры, — сказал я.
— Слушай, Серёжа, — устало ответила Галина, — ты за хлебом идёшь или собираешься здесь следствие устраивать? Я тебе сказала, от кого слышала. Остальное выясняй у неё.
Я взял с полки ключи и вышел, не найдя ответа, который прозвучал бы одновременно достойно и не слишком заинтересованно. На лестнице пахло пылью и чьим-то ужином. Внизу хлопнула подъездная дверь. Я стал спускаться быстрее, машинально перебирая в кармане мелочь на хлеб, и на площадке первого этажа едва не столкнулся с Татьяной.
Она тоже направлялась к выходу, придерживая сумочку у локтя. Увидев меня, улыбнулась так непринуждённо, словно мы расстались не несколько минут назад, а по меньшей мере вчера.
— В магазин хочу сходить, — сообщила она со смехом, будто заранее оправдывалась за новое появление на моём пути.
— Удивительное дело, — сказал я, неожиданно для самого себя распуская павлиний хвост. — Моя жизнь складывается так, что я постоянно вас встречаю. То вы во дворе беседуете с Антоновым, то в бассейне оказываетесь, то домой вместе идём, а теперь вот и на лестнице встретились. Пожалуй, придётся привыкать.
Пока я произносил эту тираду, мне самому было неловко. Ещё днём мы без всяких церемоний обращались друг к другу на «ты», а теперь я почему-то снова заговорил с ней на «вы», словно торжественная вежливость могла придать моему ухаживанию благородный вид.
Татьяна перестала улыбаться.
— Вам это неприятно?
— Что вы! Напротив. Приятно и даже волнительно. За долгие годы супружеской жизни я отвык от подобных волнений.
Сказав это, я немедленно пожалел о своей находчивости. Выходило, будто я предлагаю ей стать развлечением для скучающего женатого человека. Татьяна остановилась у почтовых ящиков и посмотрела на меня внимательно, уже без прежней весёлости.
— Вы сейчас разговариваете со мной почти так же, как Антонов. Ему кто-то рассказал сплетню, будто я была проституткой. И он после этого решил, что со мной можно говорить как угодно.
Мне стало жарко. Казалось, кровь прилила не только к щекам, но и к ушам; я даже невольно провёл по одному из них ладонью. Где-то наверху с усилием повернули ключ в замке, но я не оглянулся. Всё моё внимание было приковано к девушке, которой ещё недавно так ловко собирался понравиться.
— Это Медякова распространяет, — выпалил я. — Зинаида Захаровна, со второго этажа. Мне только что сказали.
Я произнёс её имя с той поспешностью, с какой школьник называет соседа по парте, когда учитель спрашивает, кто разбил стекло. Татьяна, однако, не проявила интереса к моему разоблачению.
— А вы поверили?
Вот тут можно было солгать. Сказать, что ни на секунду не допускал подобной мысли, что с самого начала возмущался несправедливостью, что собирался защитить её честь. Я даже успел представить, как убедительно всё это прозвучало бы. Но она смотрела прямо на меня, и лгать оказалось почему-то труднее, чем обычно.
— Поверил, — сказал я. — Простите. Получается, я низкий человек, готовый верить всякой мерзости.
Последние слова прозвучали, пожалуй, чрезмерно театрально. Я чувствовал это и всё же не мог остановиться: мне хотелось одновременно признаться и произвести впечатление человека, способного на беспощадную самокритику. Татьяна молчала. В её взгляде не было ни торжества, ни желания меня утешить, и от этого становилось ещё неуютнее.
Мы вышли из подъезда. Двор встретил нас сыроватым воздухом и обычными вечерними звуками: где-то хлопнула автомобильная дверца, у мусорных баков звякнуло ведро, из приоткрытой форточки доносился голос радиоведущего. Я шёл рядом, стараясь не отставать и не навязываться, и всё придумывал, чем исправить сказанное.
— Знаете, — начал я наконец, — сейчас поймал себя на одной мысли.
— На какой? — спросила она, не поворачивая головы.
— Даже если бы всё это оказалось правдой, меня бы это от вас не отвратило.
Я почему-то ожидал, что она оценит великодушие моего признания. Но Татьяна чуть заметно усмехнулась, и улыбка вышла невесёлой.
— Знаю. Порочные женщины привлекательны для мужчин.
— Не порочные, — поспешил я возразить. — Красивые. Роковые.
— Как удобно вы всё называете, Сергей Сидорович, — сказала она негромко.
Возразить было нечего. Я только теперь понял, что моё утешение было ничуть не лучше самой сплетни: вместо того чтобы усомниться в обвинении, я великодушно соглашался его простить. Мы прошли мимо скамейки, на которой утром любил сидеть Антонов, и я с неприязнью вспомнил собственную речь о нём. Сходство, на которое указала Татьяна, оказалось обидным именно потому, что она была права.
Некоторое время мы шли молча. Я уже решил, что она свернёт к магазину и распрощается со мной при первой возможности, однако Татьяна не ускоряла шага. Потом она сама заговорила, будто намеренно предоставляла мне шанс начать разговор заново:
— А вы, Сергей Сидорович, конечно, какой-нибудь институт закончили?
Я ухватился за перемену темы с благодарностью человека, которому после долгого неловкого молчания наконец предложили сесть.
— Что значит «какой-нибудь»? Университет! — объявил я с неожиданной гордостью. — Филологический факультет.
— Вот как, — сказала Татьяна. — А вы с самого рождения в этом доме живёте?
Она без труда сменила тему, и мне оставалось только последовать за ней. История моего детства, как я надеялся, была куда безопаснее разговоров о чужой репутации. К тому же рассказывать о себе я любил и, надо признаться, умел подать даже самый обыкновенный биографический факт как событие, достойное внимания.
— Нет, — ответил я. — Родился я совсем в другом месте. На Большой Дорогомиловской…
Дом был первый, и квартиру мы занимали тоже первую. Если бы по номеру квартиры можно было судить о положении её обитателей, наша семья принадлежала бы к московской знати.
— А на самом деле? — спросила Татьяна, уже не сердито, но ещё и не улыбаясь.
— На самом деле мы жили впятером в одной комнате, а в соседней — моя тётя. Правда, дом считался генеральским: угловой, солидный. Там, говорят, был прописан Будённый, жили военные. Мой родной дядя во время войны служил комиссаром механизированного корпуса. Вот видите, до каких высот можно подняться, если начать рассказывать собственную биографию с адреса.
Татьяна всё-таки улыбнулась. Я воспринял это как знак, что мне позволено продолжать разговор, хотя ещё несколько минут назад она имела полное право оставить меня одного со всеми моими извинениями. Мы вышли из двора. У магазина хлопала дверь; то и дело появлялись покупатели с сетками и бумажными свёртками. Я вспомнил, что послан за хлебом, и тут же забыл об этом: Татьяна шла рядом, не торопясь, и это казалось мне делом куда более важным, чем выполнение семейного поручения.
— Покажете когда-нибудь ваш генеральский дом? — спросила она.
— С удовольствием. Хотя генеральского в нашем быту было немного. Две комнаты — на несколько семейных судеб. В нашей, двадцати восьми метров, помещались отец, мать, бабушка, мой брат Андрей и я. Бабушка — отцова мать — работала уборщицей и прачкой. Отец трудился на Первом Московском приборостроительном заводе, мать была воспитательницей детского сада на Смоленской. А тётя, отцова сестра, жила в другой комнате. Она родилась без руки, но это не мешало ей работать в ЖЭКе: носила бумаги из кабинета в кабинет и, подозреваю, знала обо всех жильцах больше, чем домоуправление.
Я говорил о давно ушедшем времени, а перед глазами почему-то возникла тесная комната с мебелью, которую приходилось обходить боком. Сколько людей, привычек и разговоров умещалось в ней! Ребёнку это казалось естественным устройством мира. Лишь позже понимаешь, какое искусство требовалось от взрослых, чтобы не ссориться из-за каждого стула и каждой минуты тишины.
— И вы там жили до школы?
— Нет, первые четыре года. Потом переехали. Но адрес запомнил на всю жизнь: Большая Дорогомиловская, дом один, квартира один. Могу произнести даже спросонья.
— А университет вы когда окончили? — спросила Татьяна.
— В восемьдесят пятом. Филологический факультет Московского университета. Меня распределили в Плехановский институт.
— В Плехановский? — оживилась она. — Я ведь там тоже какое-то время работала. Странно, что не встретились. Я бы вас запомнила.
Последние слова были сказаны без всякого расчёта, но я немедленно нашёл в них особый смысл. Самолюбие моё, недавно столь основательно уязвлённое, расправило плечи.
— Не встретились потому, что я там ни одного дня не проработал. Распределили — да. На работу не взяли. Это две разные истории, и между ними поместилось немало моих молодых надежд.
Я рассказал, как вместе с двумя сокурсниками явился в конце августа на кафедру, куда нас направили по распределению. До этого мы успели отдохнуть, мысленно примерить преподавательское достоинство и представить, как будем входить в аудиторию с журналом под мышкой. Заведующий кафедрой встретил нас без особой радости. В стране начиналась перестройка, в вузах меняли штаты, и ему велели сократить три преподавательские единицы. Увольнять заслуженных сотрудников он не пожелал, зато молодых специалистов, ещё не успевших получить ни стола, ни расписания, можно было попросту не принять.
— Он так и сказал? — удивилась Татьяна.
— Почти дословно. «Взять вас не могу. Извините. Прощайте». На всю беседу ушло меньше времени, чем мы добирались до института. А ведь университет выдал нам направление и считал вопрос решённым.
— И что же вы сделали?
— Отправились обратно в МГУ. В учебной части нас выслушали с тем спокойствием, какое бывает у людей, которым не предстоит решать вашу беду. Посоветовали искать работу самостоятельно. Мы поехали по московским институтам, обходили кафедры, оставляли телефоны, получали обещания. В сентябре вернулись ни с чем. Нам дали ещё две недели и предупредили: не устроимся — отправят учителями в школы.
— А что плохого в школе? — спросила Татьяна.
Я посмотрел на неё. Вопрос был совершенно справедливый, и отвечать на него пришлось не нынешнему мне, а тому самоуверенному выпускнику, каким я был тогда.
— Ничего плохого. Но мне было двадцать с небольшим, я окончил отделение русского языка как иностранного, учил языки, мечтал о студентах из других стран. Представлял себя то в Африке, то на Кубе. И вдруг — школьный класс, тетради, родительские собрания. Не профессия меня пугала, а то, что мою судьбу решили за меня.
— Значит, вы тоже не очень-то любили, когда вам выбирали дорогу, — заметила она.
Я вспомнил её рассказ о железнодорожном институте и вынужден был признать сходство.
— Выходит, мы оба хотели заниматься не тем, что нам советовали. Только вы вовремя ушли от железок к ножницам, а я всё искал кафедру, на которой мне разрешили бы остаться филологом.
— И где же искали?
— Да где только не искал. В Пищевом институте заведующая кафедрой обещала, что место, возможно, появится. Нужно было подождать. Но ездить на Сокол мне не хотелось, да и сама заведующая не внушала доверия.
— Почему? — лукаво прищурилась Татьяна. — Глаз на вас положила?
— Не исключено. Хотя теперь, спустя годы, я готов допустить, что она просто вежливо разговаривала с безработным молодым человеком.
— Не в вашем вкусе была?
— Лет на тридцать старше. Мне тогда казалось, что это обстоятельство исключает любые человеческие отношения, кроме служебных. Молодость, знаете ли, отличается не только красотой, но и редкостной глупостью.
Она рассмеялась. Я обрадовался: наш разговор перестал напоминать объяснение обвиняемого с потерпевшей. Однако память о сплетне не исчезла. Я не пытался больше возвращаться к ней — не из великодушия, а потому, что уже успел сказать достаточно лишнего.
— Ещё я ходил в ГИТИС, — продолжал я. — Кафедра русского языка для иностранцев располагалась в здании бывшего Моссельпрома. Заведующий оказался человеком доброжелательным. Сказал: «Я бы вас взял, что-то в вас есть». Я чуть не расцвёл прямо у него в кабинете. Но иностранных студентов было мало, преподавателей — семь человек, и свободной ставки не находилось. Он предложил зайти через две недели. А через две недели меня уже собирались направлять в школу.
— Может, надо было дождаться?
— Может. Только тогда мне казалось, что каждый день промедления закрывает передо мной двери навсегда. К тому же заведующий предупредил: заграничных командировок у них нет. Это меня огорчило больше, чем я готов был признать. Я ведь мечтал о поездках: Ангола, Куба… С испанским языком особенно манила Куба. Теперь смешно вспоминать, как я торговался с судьбой, ещё не получив даже первой зарплаты.
Мы подошли к магазину, но разговор на пороге не оборвался. Внутри пахло хлебом, мокрой верхней одеждой и чем-то сладким, рассыпанным возле прилавка. Я взял батон, потом по просьбе Татьяны подал ей с полки нужный пакет. В очереди перед нами женщина долго выбирала, какой хлеб свежее, а я, вместо того чтобы раздражаться, был готов терпеливо стоять хоть до закрытия: время, проведённое рядом с Татьяной, не казалось потерянным.
— Так где же вы всё-таки устроились? — спросила она, когда мы вышли с покупками.
— В энергетическом институте. Но попал туда благодаря встрече, которая случилась совершенно случайно. Хотя, если рассказывать эту историю красиво, можно сказать — судьбоносно.
— Расскажите красиво, — предложила Татьяна. — Только не привирайте.
— Это трудное условие для филолога, — признался я. — Но постараюсь.
Я вспомнил дорогу от метро к университету. Осень восемьдесят пятого года, бесконечные хождения по кафедрам, неприятное ощущение собственной ненужности. Я снова отправился в учебную часть МГУ, где мне время от времени обещали подумать о моей судьбе. По дороге навстречу шла Елена Андреевна Брызгунова, наш преподаватель, выдающийся специалист по русской интонации.
— Она написала книгу «Звуки и интонации русской речи», — объяснил я. — Разработала описание интонационных конструкций. Мы с вами сейчас говорим и не замечаем, как голосом задаём вопрос, возражаем, радуемся. А ведь за этим целая система. Елена Андреевна читала нам лекции, я сдавал ей экзамен. И, к моему счастью, она меня запомнила.
— Вы, наверное, хорошо учились?
— Старался. По крайней мере, на её экзамене не опозорился. Она остановилась, спросила, как дела, куда распределили. Я и рассказал: распределили-то распределили, а работы нет. В энергетическом институте мне обещали позвонить, но надежды было мало. Там заведовала кафедрой Людмила Ивановна Науменко, а я пришёл без рекомендации.
— И что сказала Брызгунова?
— Спросила фамилию заведующей. Услышав «Науменко», велела передать ей привет и сообщить, что готова дать мне устную рекомендацию. Если понадобится, пусть звонит лично ей. Слова заняли полминуты, а изменили семь лет моей жизни.
Татьяна слушала внимательно, не перебивая. Мне было приятно рассказывать о времени, когда я ещё не знал, как сложится моя жизнь, и каждая случайная встреча могла показаться началом великого приключения.
— Я приехал в МЭИ, — продолжал я, — и услышал привычное: «К сожалению, ничем порадовать вас не могу». А я говорю: «Елена Андреевна Брызгунова передаёт вам привет. И готова меня рекомендовать». Людмила Ивановна сразу изменилась в лице. «Брызгунова? Это меняет дело. Приезжайте завтра-послезавтра». Так за неделю до предполагаемого назначения в школу меня взяли преподавать русский язык иностранцам. Семь лет там проработал.
— Значит, всё-таки повезло, — сказала Татьяна.
— Повезло. Но до сих пор думаю, что было бы, пройди Елена Андреевна другой дорогой или выйди я из метро пятью минутами позже.
— Может, вы стали бы замечательным школьным учителем.
— А может, самым несчастным. Хотя ученикам, наверное, было бы ещё хуже, чем мне.
Она улыбнулась, но на этот раз без прежней насмешки. Мы вернулись к дому, однако почему-то не пошли сразу к подъездам. Сделали круг по двору, затем ещё один. Вечерний воздух похолодел. На дорожках шуршали листья, из открытого окна первого этажа доносились голоса и звон посуды. Я нёс пакет с хлебом и чувствовал себя школьником, которому позволили задержаться после уроков рядом с девочкой, нравившейся ему больше всех на свете.
Разговор наш стал свободнее. Татьяна спросила что-то о моём брате Андрее, я — о здоровье её дедушки. Мы вспоминали забавные подробности, отвлекались, возвращались к начатому. Ничего особенно важного, если судить по словам, мы больше не сказали. Но мне казалось, что за эти несколько кругов по двору расстояние между нами сократилось сильнее, чем за все прежние встречи. Я всё ещё помнил свою бестактность и не считал её прощённой; просто Татьяна, к моему удивлению, не захотела заканчивать разговор на неприятной ноте.
Наконец она остановилась у своего подъезда.
— Спасибо за прогулку, Сергей Сидорович. И за историю о том, как вам досталась работа.
— Спасибо, что дослушали. Я ведь мог рассказывать до утра. У филологов это профессиональная болезнь.
— Хорошо, что вы вспомнили о доме, — сказала она, взглянув на пакет в моей руке. — Вас, кажется, за хлебом посылали.
Я посмотрел на батон с таким удивлением, словно обнаружил его у себя совершенно случайно.
— Вот видите, поручение выполнено. Значит, вечер прожит не напрасно.
Она рассмеялась, попрощалась и скрылась за дверью. Я ещё немного постоял, прислушиваясь к затихающим шагам, потом пошёл к себе. Лестница, которую я прежде преодолевал без всяких мыслей, показалась необыкновенно короткой. Я поднялся на этаж, отпер дверь и вошёл в квартиру с видом человека, вернувшегося из удачной дальней поездки.
— Где ты пропадал? — спросила Галина прежде, чем я успел снять ботинки.
— Как где? За хлебом ходил, — ответил я совершенно искренне и показал покупку.
Она посмотрела на батон, потом на меня. Хлеб, по-видимому, не объяснял продолжительности моего отсутствия.
— А чего счастливый такой?
Вопрос застал меня врасплох. Я и не подозревал, что счастье так заметно со стороны. Хотел придать лицу обычное выражение, но почувствовал, что поздно: улыбка уже успела меня выдать.
— Погулял, проветрился, — сказал я тем же ровным голосом, каким минуту назад отчитывался о хлебе.
Я опасался третьего вопроса: «С кем погулял?» — и мысленно приготовил несколько ответов, один другого менее убедительный. Но Галина ничего больше не спросила. Я тогда решил, что она потеряла интерес к моим прогулкам. Лишь впоследствии выяснилось, что ей было известно, с кем именно я ходил за хлебом. А в тот вечер я радовался её молчанию, не понимая, насколько оно может быть красноречивым.
Глава шестая. Пощёчина. Фокусы
В воскресенье я вышел на прогулку и во дворе заметил Татьяну с пуделем. Весь мир тотчас преобразился: у моей бесцветной, пресной жизни появились и цвет, и вкус.
День располагал к ничегонеделанию, но дома, где каждый был занят собственными делами, мне не сиделось. Я вышел без определённой цели: хотел пройтись по двору, а затем, возможно, добраться до бульвара.
Дастин деловито обнюхивал землю возле дорожки, а хозяйка терпеливо ждала, пока он закончит свои собачьи исследования. Я остановился и уже не помнил, куда собирался идти.
Девушка заметила, что я на неё смотрю, и ей, как мне показалось, это понравилось. Татьяна широко улыбнулась и приветливо помахала мне рукой как хорошему, давнему знакомому.
Я подошёл к Татьяне, поздоровался, и мы, не сговариваясь, направились к бульвару.
Дастин, разумеется, не счёл нужным спрашивать нашего согласия: натянул поводок и повёл нас вперёд. После вчерашнего разговора мне казалось, что я знаю Татьяну гораздо дольше, чем на самом деле, и это опасное заблуждение делало меня необыкновенно разговорчивым.
— Приятно подышать свежим воздухом, — заговорил я. — Моя жена очень любит чеснок, но её работа с людьми не позволяет употреблять его в течение рабочей недели. Зато в пятницу и субботу она ест его, можно сказать, тоннами. Не спасает даже то, что спим раздельно.
— Вы недружно живёте с женой? — преодолевая смущение, поинтересовалась Татьяна.
Она спросила негромко, не из праздного любопытства, а словно опасалась задеть то, о чём лучше молчать. Я мог отделаться шуткой. Вместо этого почему-то решил изложить ей едва ли не всю историю своего семейного неблагополучия.
— Да, не дружно. Супруга давно живёт собственной жизнью, мало интересуясь тем, кто находится рядом с ней. С дочкой у неё свои отношения. Вчера пришёл домой, а они кричат друг на друга, и это, как ни странно, приносило им радость. Для меня происходящее — скандал, ужас, сумасшедший дом, а для них — что-то вроде живого общения, творчества, обмена энергиями. Я же давно выпал из сферы их интересов, являюсь чем-то вроде домашнего животного, которого к тому же, в отличие от вашего Дастина, не надо выгуливать. Я пытался на это смотреть с пониманием, но всё нутро восстаёт против должности собачонки, отведённой мне в моём же собственном доме. Я, без сомнения, сам во всём виноват, надо было принимать более действенное участие в воспитании дочери. Но получилось так, как получилось. А сейчас уже поздно воспитывать. Полечка растёт самостоятельной, своенравной, не переносит, когда с ней нянчатся. Собственно, жена и ругается с дочкой из-за того, что Полина, по её мнению, чересчур рано стала предъявлять права на свою свободу. Я же, насколько это у меня получается, стараюсь не мешать ни дочке, ни жене. Что-то я всё о себе да о себе, совсем на вас тоску нагнал. Расскажите лучше о парикмахерском деле. Вы так смешно вчера рассказывали, как надувной шарик брили.
Пока я говорил, Дастин успел заинтересоваться прохожим, потерять к нему интерес и приняться за опавший лист, который ветер упорно уводил из-под носа. Татьяна слушала молча. Я же с неприятным запозданием сообразил, что моя исповедь больше похожа на жалобу человека, который хочет получить сочувствие, не особенно задумываясь, что на всё происходящее дома жена и дочь могли бы взглянуть совсем иначе.
Я кашлянул и постарался придать голосу беззаботность. О парикмахерском ремесле мне и в самом деле было любопытно узнать больше; к тому же эта тема позволяла оставить мою семейную жизнь там, где ей и полагалось находиться, — за дверью квартиры.
— Да, — с ходу включилась Таня, — даже перманент, представьте, нас учили в мужском зале делать.
— Что такое перманент?
— Перманент — это такая завивка электрическая. Есть химическая завивка, когда используются коклюшки деревянные тонкие. Ты накручиваешь прядку на эту коклюшку, мажешь химическим составом, и она принимает форму этой коклюшки. Потом разворачиваешь, и на голове образуется «мелкий бес». То же самое можно сделать при помощи электричества и другого состава. Я, правда, уже не помню, на какой состав это делалось. Называлось «перманент», или «шестимесячная». Одним из элементов сдачи экзамена в мужском зале был такой: укладка «холодные волны на льняное семя». То есть варили льняное семя, получалась омерзительная желеобразная полужидкая, извиняюсь, как сопли, масса, и этой «прелестью» намазывали голову. И расческой и пальцами выкладывали такие, как в тридцатые годы, волны.
Татьяна показала в воздухе, как пальцами укладывают волну. Она рассказывала с таким выражением лица, словно до сих пор чувствовала на ладонях ту самую липкую массу.
— Значит, на голове у человека сначала варили кисель, а потом изображали довоенную элегантность? — уточнил я.
— Кисель варили отдельно, — поправила она. — А элегантность уже на голове. И попробуй ещё сделай так, чтобы всё держалось.
— На практику ты пошла на Остоженку? — вспомнил я.
— На Остоженку, — весело подтвердила Таня. — Это была мужская парикмахерская без женского зала.
Она чуть ускорила шаг, будто снова оказалась в той парикмахерской, среди зеркал, кресел и запаха одеколона. Мне нравилось, что, рассказывая о давно минувшем, Таня не старалась представить себя ни мученицей, ни исключительным дарованием.
— А ты у них так и называлась — практикантка?
— Да, практикантка. Я же там у них на практике была.
— А сколько было мастеров?
— По-моему, всего четыре кресла было.
— А график работы какой?
— Посменно. Если, например, ты работаешь сегодня утром с восьми утра до пятнадцати ноль-ноль, то завтра ты с пятнадцати ноль-ноль до двадцати двух ноль-ноль. По семь часов работали. Подсовывали мне там всё больше детей и стариков. А почему? Это самые дешёвые виды работы. И мастера, которые, естественно, работали себе на карман, — они этими работами брезговали. Потому что это всего сорок копеек. То есть сорок копеек, если это «скобка» или «полька» или так называемая «канадка». Если это «бокс» или «полубокс», это и того меньше, пятнадцать копеек. Они с охотой отдавали эти дешёвые виды работ, потому что самое вкусное в мужской парикмахерской жизни тогда было — модельная стрижка. Модельная стрижка — это стрижка на пальцах. Она стоила рубль тридцать. А так как модельная стрижка одна никогда не делалась…
Мы остановились у края дорожки: Дастин решил, что небольшой куст заслуживает обстоятельного изучения. Татьяна дождалась, пока он завершит дело, и только тогда продолжила. В её рассказе дешёвая стрижка и дорогая отличались не только ценой: за каждой стояло отношение мастеров к клиентам и к собственному времени.
— «Стрижка на пальцах» — это термин такой?
— Да-да-да. Пряди зажимались между двумя пальцами, натягивалась прядь и срезалось над пальцами. И под пальцами оставалось то, что, собственно, ты и отмерила. И так прорабатывалась вся голова. Плюс какие-то углы обязательно задавались. Это называется «градуировка». Поэтому «модельная». То есть ты делаешь некую модель из волос, как скульптор делает своё произведение из глины. А такие простые стрижки, как «бокс», «полубокс», «полька», они делаются на расчёске. То есть ты расчёской, не пальцами, подцепляешь прядь и отрезаешь либо ножницами, либо машинкой. И так вот шаг за шагом.
Она подняла руку, зажала воображаемую прядь между указательным и средним пальцами и срезала её невидимыми ножницами. В этом движении было столько уверенности, что я невольно пригладил собственные волосы.
— Не бойся, — заметила Татьяна, уловив мой жест. — Без ножниц я тебя не испорчу.
— Успокоила. Значит, с ножницами риск остаётся.
Она рассмеялась и продолжила объяснять разницу между стрижками.
— А грязную работу — практикантке?
— Ну, она не грязная, она дешёвая. Если модельная стрижка только одна стоила рубль тридцать, без мытья головы, которое стоило тридцать пять копеек, плюс ты помыл голову, её нужно высушить. Где высушить, там и укладка. Причём клиент же не знал всё это. Ты ему говоришь: «Давайте подсушим голову». Ну, он же не пойдёт на улицу с мокрой головой. «Ну, конечно, давайте». А ты вместо сушки ему делаешь укладку. Это ещё, допустим, сколько-то. А укладку же тоже делаешь на некий состав, на укладывающее средство. Или это гель, или это жидкость для укладки волос. Это ещё накрутка денег. А когда ты всё это уложила на эту жидкость, ты же должна зафиксировать причёску. Ещё брызгаешь сверху лаком. Рубль тридцать, таким образом, превращался в три рубля пять копеек. Три ноль пять, как сейчас помню. Но особо состоятельные люди, которые приезжали за модельными стрижками, платили, как правило, пять рублей, вместо трёх ноль пяти. Это был праздник. Поэтому, конечно, опытные мастера, чтобы не тратить время на дешёвые позиции, дешёвые виды работ, они, конечно, ждали своих клиентов. У всех была своя клиентура. Так вот. Отработала я полтора месяца на практике, немножко набила руку и вернулась на курсы сдавать экзамены. На экзамене, если не ошибаюсь, нужно было сдать пять видов работ.
— Получается, клиент садился стричься за рубль тридцать, а вставал уже с целой сметой расходов, — заметил я.
— Если позволял, — ответила Татьяна. — Не все же соглашались на каждую услугу. Но мастера умели предлагать.
Я представил себе человека, который пришёл лишь укоротить волосы, а по дороге к кассе успел оплатить ещё сушку, укладку и лак. Теперь мне было понятнее, почему опытные мастера не спешили брать дешёвые стрижки, оставляя их практикантке.
— То есть серьёзный экзамен?
— Очень серьёзный.
— Пять человек должна была обслужить? — спросил я и осёкся. Таня, впрочем, не подала виду, что заметила мою оплошность.
С чего я взял, что каждому виду работы непременно требовалась отдельная голова? Татьяна не стала разбираться в моих подсчётах и продолжила.
— Можно было всё это продемонстрировать и на одном человеке, — вдохновенно продолжала девушка. — Но лучше, конечно, на нескольких. Нужна была модельная стрижка, потом нужна была классическая стрижка. Это самое сложное, что может быть. Классическая мужская — в чём сложность? На затылке ты должна сделать некую ретушь, то есть если мы берём на затылке нижнюю линию роста волос, где заканчивается на шее кожа и начинаются наши волосы. Это место называется «краевая линия роста волос». Там должен быть самый светлый оттенок и дальше постепенно он должен темнеть. Ножницами ты должна это так вывести. Но для этого ещё необходим определённый рост волос. Мужчин с таким ростом волос на затылке совсем немного. Поэтому Элвис, был у меня такой товарищ, стал просто находкой. Я сделала эту классику, потом модельную стрижку, затем укладку на льняное семя, бритьё. Да, Элвиса, по-моему, — я и побрила.
— У Элвиса фамилия Пресли?
— Чередилов. Элвис Чередилов.
— Понятно. Ему же, бедному, и льняное семя на голову?
— А как же? Он — молодец, стойко перенёс все эти мучения. Так что довольно-таки сложный был экзамен.
— За стойкость Элвису следовало выдать отдельный диплом, — сказал я.
— Ему хватило того, что он ушёл с экзамена со своей головой, — возразила Татьяна и засмеялась.
— Была, значит, мужским мастером?
— Да-да-да, я училась делать исключительно мужские причёски. Через три года переучивалась там же на женского мастера.
— Ты про мужского мастера дорасскажи.
— А что там рассказывать? После обучения пошла в парикмахерскую, находившуюся по адресу метро «Фрунзенская», Оболенский переулок, дом семь. Там проработала год или полтора. Работа рутинная, в день по десять-четырнадцать человек. Работа страшно нетворческая. Даже модельные стрижки, которые намекали на какое-то творчество, всё равно это было примитивное моделирование. Хотелось искусства, чего-то более возвышенного. И потом, у меня была подруга, Ольга Попова, мы с ней вместе учились, потрясающий мастер…
При словах «нетворческая работа» она поморщилась, хотя говорила без обиды. По её тону было ясно: дело было не в том, что она не умела стричь или не любила людей, а в повторении одних и тех же движений, от которых перестаёшь замечать и человека перед зеркалом, и собственные руки.
— А теория была при учёбе?
— Конечно. Даже обществоведению нас учили. А по специальности — санитария и гигиена. Помню, даже военное дело у нас было, как ни смешно.
— На курсах?
— Да. Хотя все мы были уже не школьницы и не школьники, мягко говоря.
— Советские реалии, что же ты хочешь.
— Потом материаловедение. Нужно было знать шампуни, кремы, ополаскиватели, бальзамы, укладочные средства, лаки, состав для химической завивки. Вот это всё — это материалы, материаловедение. Потом — история парикмахерского искусства от древних времён. Как в Египте, что там крутили фараоны своим фараонихам. История моды. То есть натаскивали. И Ольга Попова была и остается настолько потрясающим творцом, что она меня своей энергией просто заразила. Самой захотелось как-то соответствовать. И потом, будем откровенны, в женском зале, там совсем другие деньги. Мужчины, даже те, которые приезжали на дорогих автомобилях, то есть, были побогаче, — всё равно у них к стрижке было какое-то безразличие. У женщины никогда не бывает безразличия по поводу стрижки. Это совершенно другой мир. Мужской и женский залы соотносятся как школа и институт. Пойти в женский зал означает сразу перейти на уровень, а то и на два уровня выше. Пошла я учиться на женского мастера, на эти же курсы по той же схеме в Измайлово. Только уже десять месяцев. Семь с половиной месяцев на курсах, два с половиной месяца на практике, в парикмахерской. Потом — экзамены. И стала я женским мастером. Но имея опыт работы в мужском зале, я была в своей группе авторитетом. У меня был свой инструмент, дорогой на тот момент.
Ветер поднял с дорожки несколько сухих листьев. Дастин попытался поймать один из них, поводок дёрнулся, и Татьяна на мгновение прервала рассказ. К теме женского зала она вернулась с заметным оживлением.
Я слушал и понимал: переход в женскую парикмахерскую был для неё не только способом больше заработать. Ей хотелось придумывать, пробовать, видеть результат, а не просто отрабатывать очередь.
— Что входило в этот инструмент?
— Ножницы филировочные, ножницы простые, щётка для укладки волос, дорогая, заграничная. Фен дорогой, пистолетиком, мощный, свой пеньюар, это такое, чем накрываешь, такая клеёнчатая штука. Потому что накрывали тогда простынями больничнообразными. Особое дело, конечно, расчёски. Немецкая фирма «Геркулес», очень хорошие. Они были антистатические. Очень хорошо прочёсывали любую толщину пряди и волосы брали. Волосы же слоями на голове растут.
— С таким хозяйством можно было и собственную парикмахерскую открывать, — сказал я.
— Одного фена и хороших расчёсок для этого мало, — возразила она. — Зато работать своим инструментом было совсем другое дело.
— И куда ты пошла после женских курсов?
— Я вернулась в ту же парикмахерскую на Фрунзенскую, в Оболенский переулок, где проходила практику. Меня взяли дамским мастером. Там я наработала свою клиентуру, ко мне записывались, было очень лестно. А потом Элвис открыл кооператив в Плехановском институте. Он, не помню, или учился там, или уже его закончил. Короче, Элвис меня туда переманил. Потому что с дисциплиной у меня было неважно, и заведующая парикмахерской на Оболенском переулке, она меня шпыняла.
Она произнесла последнее слово с таким выражением, что я сразу представил заведующую, стоящую над мастером с часами и журналом замечаний. Спрашивать, за что именно Татьяну «шпыняли», я не стал: она сама не скрывала, что дисциплина никогда не была её сильной стороной.
Мы уже сделали большой круг по бульвару. Дастин, до того тянувший нас от одного дерева к другому, теперь шёл степеннее, словно тоже устал от воспоминаний о мужских стрижках и дорогих немецких расчёсках. Я заметил, что за всё это время ни разу не посмотрел на часы.
Прогулявшись по бульвару, мы вернулись во двор. Пора было расходиться, однако ни Татьяна, ни я не спешили прощаться. Дастин обнюхал знакомую скамейку, проверил кусты возле дорожки и с видом полноправного хозяина двора потянул поводок к подъезду. Мы послушно двинулись за ним, однако у самого дома опять замедлили шаг.
Разговор, начавшийся с парикмахерских курсов, незаметно перешёл на живопись. Выяснилось, что Татьяна с детства брала уроки рисования. Она называла художников, рассуждала об их манере, вспоминала картины, которые любила, и говорила обо всём без той торжественной важности, с какой иной человек сообщает окружающим, что знаком с искусством. Мне нравилось не только то, что она рассказывала, но и как она это делала: быстро, увлечённо, иногда сбиваясь с одной мысли на другую и тут же возвращаясь к начатому. Я слушал и улыбался. Давно мне не случалось так просто радоваться чужому голосу.
— Можно я, с вашего разрешения, покурю? — спросила Таня.
— Покури. Хочешь, пойдём в дальний магазин, чего-нибудь сладкого тебе к чаю купим?
— Да. Давайте, ещё походим немножко. Мне надо проветриться. Вообще-то я мало курю, но сегодня понервничала.
Она достала сигарету и, прежде чем закурить, оглянулась, будто опасалась потревожить кого-нибудь дымом. Ветер относил его в сторону пустой клумбы. Её признание, что она понервничала, я запомнил, но расспрашивать не стал: слишком уж хотелось продлить прогулку, не превращая её в допрос.
Мы направились к дальнему магазину. По дороге мне вдруг захотелось показать Татьяне не столько улицу, сколько места моего детства, скрывшиеся за позднейшими постройками. Я заговорил с той неуместной горячностью, которая нападает на человека, когда он уверен, что его наконец слушают.
— Ты только представь, что я живу здесь с тех самых пор, как мне исполнилось четыре года, — восторженно заявил я, счастливый от того, что шагаю рядом с прекрасной девушкой. — Посмотри, все эти дома, что вокруг нас, строил завод. На нашей улице стоят аж две пятиэтажные школы, и они были битком набиты детьми, по сорок человек в каждом классе, и учились мы в две, а случалось и в три смены. В моей красной школе места не хватало, первые три класса занимались в помещении учебных мастерских. И это не двадцатые-тридцатые, а семидесятые годы, в столице нашей Родины, городе Москве. У нас тут было настоящее гетто, итальянский квартал. Все жили очень бедно, велосипедов практически ни у кого не было. Я об этом рассказываю своим коллегам по работе, они удивляются: «Серёжа, где ты жил?» И в каждом дворе столько детворы было, столько молодых, пожилых и старых людей, что ежедневно кого-то хоронили или играли свадьбу. Представь: сто детей в одном дворе. Двор с двором ходили стенка на стенку. Чуть позже, когда людей стало меньше, дрались улица на улицу. А вот, посмотри направо: этого длинного шестнадцатиэтажного дома не было. На его месте стояли в ряд жёлтенькие двухэтажные дома, в которых проживали офицеры с семьями. Тут, чуть поодаль, воинская часть располагалась. И вот, мимо этих жёлтеньких домиков, мимо окошек с ажурными занавесочками и неизменной геранью на подоконниках я каждое утро вместе с братом Андрюшей, он на год меня старше, маршировал в детский сад, держась за указательный палец отца.
Я указал на место, где прежде стояли офицерские домики. Теперь там возвышалась громада шестнадцатиэтажки, равнодушная к моим воспоминаниям. А я всё ещё видел жёлтые стены, занавески, горшки с геранью и нас с Андрюшей — двух мальчишек, шагающих в детский сад рядом с отцом. Дастин тем временем обнаружил у бордюра нечто несравненно более занимательное и вынудил нас остановиться.
— Напишите об этом книгу, — предложила Таня.
Её предложение застало меня врасплох. Я любил рассказывать, но мысль изложить собственную жизнь на бумаге казалась мне слишком серьёзной. Перед Татьяной я и без того успел наговорить больше, чем собирался. Поэтому предпочёл сделать то, что обычно делают люди, когда их застают врасплох: переменил тему.
— А ты, кроме как на парикмахера, нигде больше не училась? — спросил я, поспешно меняя тему.
— Наоборот, где и чему я только не училась. Я и музыкант, и музыкальный теоретик. Правда, последнее образование у меня незаконченное. Не «конченный» я, так сказать, музыковед. А друзья мои все художники и музыканты.
— Странно, всегда думал, что есть художники и есть музыканты. И это две разные, несовместимые сферы искусства. И человеческое сознание не способно совмещать…
— А у меня совмещает, — возразила Таня и озорно засмеялась. — А заодно и театральную, и литературную. Да-да, у меня даже публикации есть.
— Может быть, ты — член Союза писателей?
— Ну, какой я писатель. На самом деле, я больше художник. Хочу в МОСХ вступить, в секцию живописи или в монументалку. Туда даже лучше.
— А что это — «монументалка»?
— Монументально-декоративное искусство.
— То есть ты с живописью на «ты»?
— Председатель секции живописи МОСХа считает, что да.
— И живописные работы есть?
— Имеются.
— Покажешь? Приподнимешь завесу тайны?
— Я никакой тайны из этого не делаю. Приходите как-нибудь в гости. У меня их здесь на самом деле мало.
— Ты ими торгуешь или собираешь к выставке?
— В основном сейчас пишу портреты на заказ.
— То есть ты пока ещё непризнанный талант? Можно так сказать?
— Наверное, да.
— На портреты живёшь?
Я ожидал от неё рассказа о выставках, мастерских и непременно о вдохновении. Вместо этого разговор повернул к самым обыкновенным денежным заботам. Татьяна говорила о них спокойно, даже с некоторой насмешкой над собой, но я впервые подумал, что за её весёлой непринуждённостью скрывается довольно хлопотная жизнь.
— На портреты. В школе, где я детям преподаю живопись, платят мало. Дедуля помогает. Он один у меня остался. Трачу, можно сказать, его похоронные деньги. И живу у него не потому, что за ним пригляд нужен, а по той причине, что квартиру на Алексеевской стала сдавать жильцам.
— Ого!
— Да. Но денег, как известно, всё равно ни на что не хватает.
— А отец как же? Дед по линии отца?
— Дед Тихон Макарович умер давно. От него двухкомнатная квартира осталась на Пятнадцатой Парковой. Там надо косметический ремонт сделать и тоже отдать в наём. А отец мой с новой семьёй эмигрировал во Францию. Живёт в Марселе, ему не до меня.
Она не жаловалась на отца, произнесла о Марселе почти буднично. Я же мысленно перебирал названные квартиры, пытаясь понять, как можно иметь такое имущество и одновременно считать деньги на краски. Впрочем, ремонт, жильцы и будущие заработки существовали пока главным образом в её планах; суждение о чужих доходах я благоразумно оставил при себе.
— Тебе домой надо идти?
— Я, на самом деле, домой не очень спешу.
— Тогда давай ещё погуляем, надо же тебе сладким весенним воздухом подышать.
— Давайте. Мне на самом деле надо отдохнуть. Я с этими заказами…
— Кроме портретов, есть и заказы?
— Да, заказы всякие. То картинки где-нибудь подмалёвываю. У заказчиков денег много, а со вкусом — беда. Выбрали не мои эскизы, а другие. Это рекламное агентство, которое является посредником между мной и заказчиком. Они сказали, чтобы моя работа не пропадала, они из неё сделают афишку для другой фирмы. Пообещали и пропали. А я работала, спала по два, по три часа в сутки. Недели две с эскизами, и всё — коту под хвост. Обещали заплатить — и пропали. Ну, думаю, — молодцы. Вчера позвонили на телефон Ерофея Владимировича, я им его оставила, сообщили: «Директор вернётся из командировки, заплатим». Другая халтура была, матрёшки разрисовывала. Двое ребят организовали студию портретных матрёшек. Делают их по фотографиям, и в зависимости от количества членов семьи выходит количество матрёшек. Тоже засела в прошлое воскресенье за этот заказ. Я, конечно, раньше засела, но в красках делать начала в воскресенье. Сидела долго, кое-как закончила. Заказчица должна была это дело забрать и не забрала. И — всё! Ребята молчат, больше заказов не дают. Может, с меня ещё денег ждут. Они болванки предоставляют, краски мои. А материалы ведь тоже денег стоят. Художником сейчас быть дорого. Если они мне ещё за болванки счёт выставят — вообще будут молодцы. А болванка — пятиместка. Вместо того, чтобы полезными делами заниматься, я на этих матрёшек воскресенье угробила.
Про матрёшек она рассказывала уже с настоящим раздражением. В голосе её слышалась не обида художника, чью работу недооценили, а досада человека, просидевшего за столом целое воскресенье и не получившего даже ясного ответа, заплатят ему или нет. Я представил маленькие деревянные болванки, разложенные рядом с баночками красок, испачканные пальцы и недопитый чай. А заказчики где-то в это время, возможно, безмятежно отдыхали, не подозревая, что в чьём-то доме из-за их молчания испорчено воскресенье.
— Тебе нельзя распыляться: хватаешься то за одно, то за другое.
Совет мой прозвучал до обидного легко. Татьяна посмотрела на меня с улыбкой, словно хотела сказать: хорошо советовать, когда не тебе приходится за всё платить. Я поспешил заговорить о другом — о том, что среди моих знакомых наверняка найдутся желающие заказать портрет. Обещание было искренним, хотя ни одного будущего заказчика я пока назвать не мог.
Мы обогнули двор и вновь оказались возле подъезда. Дастин, окончательно уставший от человеческих дел, остановился и посмотрел на хозяйку. Та поправила поводок и продиктовала мне номер телефона Ерофея Владимировича. Я записал его, проверил цифры и стал называть свой номер. В эту минуту я был занят делом, казавшимся мне чрезвычайно важным: протягивал между нами ещё одну ниточку связи. Поэтому не сразу заметил, что Татьяна перестала смотреть на меня.
Она глядела куда-то мне за плечо. Я обернулся — и увидел Галину, которая стремительно приближалась к нам. Выражение её лица не оставляло сомнений: спокойного разговора не получится.
Галина шла прямо на нас, не сворачивая и не замедляя шага. За годы совместной жизни я успел изучить её походку в разных обстоятельствах: когда она спешила в магазин, когда возвращалась с работы, когда намеревалась высказать мне замечание по поводу незакрытого крана или оставленной на столе газеты. Теперь же она двигалась с такой решимостью, что я невольно перестал диктовать номер телефона. Последняя цифра так и осталась непроизнесённой.
Татьяна тоже заметила моё замешательство. Она посмотрела сначала на Галину, потом на меня и чуть подтянула к себе поводок. Дастин, до того мирно обнюхивавший землю возле бордюра, насторожился. Впрочем, ему, в отличие от меня, ещё не было известно, что надвигается семейная катастрофа.
— Так я и знала, кобель паршивый, что ты с этой… — закричала Галина.
Договорить она не успела — или не сочла нужным. Её ладонь с неожиданной быстротой достигла моей щеки. Раздался сухой, вполне отчётливый звук, который, как мне показалось, услышали не только во дворе, но и в квартирах с открытыми форточками. Я отшатнулся, скорее от неожиданности, чем от боли. Щека загорелась; в голове же на несколько секунд наступила такая пустота, будто из неё одним ударом вытряхнули все мысли.
Прежде мне доводилось наблюдать семейные сцены со стороны. В такие минуты я обычно испытывал неловкость за участников и старался поскорее пройти мимо. Теперь пройти мимо было невозможно: главным действующим лицом оказался я сам. Более того, зрители уже имелись. На скамейке возле подъезда сидели Боев, Беридура, Элеонора Васильевна Вискуль и Зинаида Захаровна Медякова. Неподалёку находились и другие обитатели двора, которым в этот вечер выпало редкое развлечение, не предусмотренное ни телевизионной программой, ни афишей местного кинотеатра.
Мне почему-то вспомнился провинциальный театр, где однажды я видел постановку с чрезмерно темпераментной героиней. Тогда актриса старалась изо всех сил, а публика ей не верила. Наша сцена была поставлена куда убедительнее, хотя репетиций, насколько мне известно, не было. И зрители не торопились расходиться.
— Галя, послушай… — начал я, прикладывая пальцы к щеке. — Мы просто разговаривали. Я хотел…
Что именно я хотел, объяснить оказалось труднее всего. Сказать, что записывал телефон Татьяны, означало подлить масла в огонь. Упомянуть обещанные портреты — вызвать новые вопросы. Я принялся говорить обо всём сразу: о прогулке, о её работе, о знакомых, которым могут понадобиться портреты. Слова выходили сбивчивыми и, вероятно, звучали так, как звучат любые оправдания человека, которого только что публично ударили.
Галина не собиралась выслушивать объяснения. Она стояла передо мной с напряжённым лицом, и я видел, что она не считала эту встречу пустяком. Что она успела подумать, пока шла к нам, я не знал. Но её гнев был настоящим, а мой стыд от этого не становился меньше. Я всё ещё считал пощёчину незаслуженной; одновременно мне было известно, что собственные чувства к Татьяне я описывал жене далеко не с такой откровенностью, с какой теперь ссылался на невинный разговор.
Дастин залаял — сердито, пронзительно, с тем негодованием, на которое способны маленькие собаки, когда люди нарушают привычный порядок. Татьяна коротко одёрнула поводок.
— Дастин, тихо! — сказала она и, обращаясь уже ко мне, негромко добавила: — До свидания.
Она не стала ни оправдываться, ни спорить с Галиной. Я заметил только, как неловко она поправила поводок, будто вдруг забыла, в какой руке его держала. Затем поспешила вглубь двора, увлекая за собой пуделя. Дастин ещё несколько раз оглянулся на нас, словно собирался вернуться и высказать собственное мнение о случившемся.
Позднее я узнал, что, отвернувшись, Татьяна заплакала. В ту минуту я этого не видел. Передо мной оставалась Галина, а за её спиной — скамейка с соседями, от которых мне отчаянно хотелось отгородиться хотя бы газетой. Но газеты, как назло, под рукой не было.
— Бегом домой, — скомандовала Галина.
Она повернулась и пошла к подъезду, не оглядываясь. Я ещё постоял, надеясь, что хоть кто-нибудь из свидетелей проявит деликатность и отвернётся. Ничего подобного не произошло. Не могу поручиться, что все они смотрели именно на меня; в подобные минуты человеку свойственно преувеличивать интерес окружающих к собственной персоне. Но мне казалось, что даже окна дома сделались любопытнее обычного.
Как нашкодивший школьник, вызванный к директору, я поплёлся следом. У подъездной двери Галины уже не было. Я поднялся на четвёртый этаж, стараясь ступать тише, хотя не понимал, кому и зачем нужна эта осторожность. Обыкновенная лестница, по которой я ходил столько лет, показалась теперь удивительно длинной.
Дверь квартиры была заперта. Ключей от квартиры у меня по-прежнему не было. Я позвонил один раз, потом другой. За дверью послышалось движение, и сердце моё на мгновение обрадовалось: сейчас откроют, мы поговорим без свидетелей, пусть даже неприятно, но по крайней мере дома.
Вместо щелчка замка раздался голос матери:
— Иди к своей вертихвостке, у неё ночуй. Галя сказала, что жить с тобой не будет. Разведётся.
Я замер. Моя матушка с Галиной ладила далеко не всегда. Их разногласия касались хозяйства, воспитания и множества других вопросов, по которым обе имели твёрдые убеждения. Но сейчас, когда я менее всего ожидал согласия между ними, они неожиданно выступили единым фронтом. В иных обстоятельствах такая семейная солидарность могла бы меня обрадовать.
— Мама, открой. Давай спокойно поговорим, — попросил я.
Ответа не последовало. Я постоял ещё немного, прислушиваясь к звукам за дверью, затем медленно спустился вниз. Можно было звонить дальше, требовать объяснений, шуметь на площадке. Однако после дворовой сцены мне не хотелось устраивать второе представление, на этот раз для соседей по лестнице.
На улице начинало темнеть. В окнах загорались огни, кто-то нёс домой пакеты с продуктами, где-то хлопнула автомобильная дверца. Люди возвращались к обычной жизни, в которой имелись ужин, телевизор и собственный ключ от квартиры. Я же бродил возле подъезда в ожидании, что семейные страсти улягутся и меня наконец впустят. Время шло, а никто за мной не выходил.
Постепенно опустела и скамейка, возле которой недавно состоялось моё позорное выступление: разошлись соседи — свидетели пощёчины. Мне хотелось верить, что у них нашлись дела поважнее обсуждения моего лица и поведения. Впрочем, поручиться за это я не мог. Я присел на освободившееся место и посмотрел на окна нашей квартиры. Они не подавали никаких знаков примирения.
Скамейка успела остыть, а я всё ещё кипел. В голове вновь и вновь прокручивалась короткая сцена: недосказанный номер телефона, внезапный крик, удар, растерянное лицо Татьяны. Больше всего меня мучила не боль в щеке, давно прошедшая, а мысль о том, как быстро частная жизнь человека превращается в общественное зрелище. И ещё — что Татьяна ушла, не дав мне возможности сказать ей хотя бы несколько нормальных слов.
Вдруг над головой скрипнула оконная рама. Я поднял глаза. На первом этаже распахнулось кухонное окно пятнадцатой квартиры, и в нём показался Ерофей Владимирович Ермаков.
— Заходи, без вины виноватый, — пригласил он. — Я чайку со зверобоем заварил. Открыл банку с земляничным вареньем.
В его голосе не было ни торжественного сочувствия, ни того любопытства, которым обычно сопровождаются расспросы о семейных неприятностях. Он произнёс приглашение так, словно заметил знакомого, засидевшегося на холоде, и решил позвать его к чаю. Такая простота неожиданно меня успокоила.
— Благодарю, только это и остаётся, — отшутился я, стараясь придать голосу прежнюю лёгкость.
— Давай-давай, я тебя жду, составь старику компанию, — настаивал Ерофей Владимирович.
Я посмотрел ещё раз на наши окна. Ничего не изменилось. Тогда я поднялся со скамейки, одёрнул пиджак и направился к подъезду. Раз уж меня сегодня не желали принимать в собственной квартире, следовало хотя бы не отказываться от гостеприимства соседской. К тому же чай со зверобоем и земляничным вареньем представлялся куда более разумным завершением вечера, чем дальнейшее сидение под окнами.
На кухне у Ерофея Владимировича было тепло и пахло крепким чаем, сушёными травами и земляничным вареньем. Хозяин поставил передо мной чашку, подвинул блюдце с вареньем и, не задавая лишних вопросов, занялся чайником. Вся эта простая домашняя обстановка после недавнего дворового происшествия казалась мне почти неправдоподобной. Ещё недавно я стоял перед собственной дверью, куда меня не желали впускать, а теперь сидел за чужим столом, словно ничего особенного не произошло.
Я пытался поддерживать разговор, но мысли всё возвращались к пощёчине. Щека уже не болела, однако память услужливо воспроизводила и звук удара, и лица соседей, и растерянность Татьяны. При этом, как ни странно, сильнее всего меня тревожило, что завтра каждый из свидетелей расскажет эту историю по-своему. Один непременно прибавит вторую пощёчину, другой — слёзы, третий уверит, что я стоял на коленях. Я невольно потрогал щёку, будто проверял, не осталось ли на ней свидетельства для будущих рассказчиков.
Татьяна заметила мой жест, но не стала расспрашивать. Она вышла из кухни и вскоре вернулась с колодой карт. Колода была самая обыкновенная, с чуть потёртыми краями, и тем интереснее было наблюдать, как ловко она обращается с ней. Карты мелькали между её пальцами, исчезали из ладони, обнаруживались там, где, по всем моим расчётам, их быть не могло. Я старался следить за её руками, но всякий раз упускал главное движение. Пришлось признать, что для человека, только что получившего пощёчину, это занятие чрезвычайно полезно: не успеваешь жалеть себя.
Ерофей Владимирович, убедившись, что мы заняты, извинился и сказал, что ненадолго приляжет. Он выглядел утомлённым. Мы проводили его взглядами, и Татьяна собрала карты в аккуратную стопку.
— Вы знаете, как делают фокус с кроликом, которого достают из шляпы? — спросила она. — И почему фокусники его так любят? Потому что он один из самых простых.
— Расскажи, — попросил я. Мне нравилось, что она пытается меня развеселить, не изображая сочувствия, которое я сейчас перенёс бы с трудом.
— Для него нужна только шляпа. Можно даже у зрителя взять.
— Даже так? А я думал, требуется специальная шляпа с двойным дном. Внутри сидит кролик, фокусник нажимает на пружинку — и готово.
— Нет, — рассмеялась Татьяна. — В том-то и прелесть: всё гораздо проще. Фокус эффектный, а подготовиться к нему нетрудно. Конечно, с ассистентами удобнее, но можно обойтись и без них.
— Один играет на аккордеоне, чтобы публика не слышала, как кролик скребётся, — предположил я. — Второй сидит в первом ряду и по команде забирается в шляпу.
— Нет-нет-нет! — замахала она руками. — Вы сейчас такого насочиняете, что никакой кролик не согласится выступать.
— Хорошо, молчу. Считай меня послушным учеником. Правда, ученик этот сегодня уже получил замечание по лицу.
Она на мгновение перестала улыбаться, и я пожалел о своей шутке. Но Татьяна не дала разговору вернуться к неприятному.
— Такой фокус можно показать даже без сцены — например, в парке, перед собравшимися зрителями. Есть только одна хитрость.
— Ты так уверенно говоришь, будто уже завтра собираешься выступать. Мой брат — актёр. Летом он будет выступать на эстраде в нашем парке. Сможешь показать там кролика?
— Я могу показать много фокусов. Только подготовиться надо.
— Кролика достать?
— Во-первых, кролика. Во-вторых, кое-что ещё.
— Кролика можно взять напрокат в зоомагазине, — предложил я, хотя понятия не имел, дают ли там животных напрокат.
— Можно и кошку, — сказала Таня. — Вон их сколько у подъезда. Вообще подойдёт любое животное, которое умеет тихо сидеть.
— Тогда кошки отпадают. Кошка непременно решит, что настал её собственный номер, и уйдёт из шляпы прежде, чем фокусник поклонится.
— Вот поэтому и выбирают кроликов. Смотрите: зрителю дают шляпу, он её ощупывает, заглядывает внутрь. Никаких тайников. Публика думает, что артист держит кролика в рукаве или за пазухой. А артист, между прочим, может выйти хоть в одних плавках.
Я представил себе солидного иллюзиониста в плавках и не удержался от смеха.
— Это такая красивая девушка, как ты, может выйти в плавках, и публика не станет возражать. А над фокусником в трусах будут смеяться ещё до начала представления. Выходит, одежда волнует зрителей больше самого чуда. Хочешь сказать, артистка может выступать и вовсе без костюма — только в туфлях на высоком каблуке и с бабочкой на шее?
— Может, — весело согласилась Таня. — Только это уже другой номер. А для нашего номера важно другое: цилиндр должен быть чёрным.
— А кролик?
— Любого цвета. Хоть светящийся и мигающий разноцветными огнями.
— С таким кроликом публика вообще забудет про шляпу. Продолжай, я весь внимание.
Татьяна придвинула к себе пустую чашку и поставила рядом блюдце, словно устраивала маленькую сцену. Теперь она объясняла не торопясь, подбирая слова, чтобы даже я, человек от иллюзионного искусства далёкий, сумел представить происходящее.
— Шьётся чёрный мешочек, в него сажают кролика. На мешочке есть маленький металлический крючок. Фокусник показывает пустую шляпу, разговаривает с публикой, отвлекает её внимание…
— А мешочек с кроликом в это время висит у него за спиной?
— Как же за спиной, если он в плавках? — возразила она. — Нет. Мешочек заранее подвешивают где-нибудь рядом. Если артист ходит среди зрителей, тогда может понадобиться помощник, который незаметно подаст мешочек. Но на сцене можно всё устроить самому.
— Значит, помощник всё-таки иногда требуется, — заметил я, довольный тем, что сумел найти слабое место в её объяснении.
— Иногда, — терпеливо согласилась Татьяна. — А можно и без него. Представьте столик без стенок. Самый обыкновенный, с небольшой салфеткой на столешнице. За край столика подвешен чёрный мешочек. На тёмном фоне он почти незаметен, да и зрители смотрят вовсе не туда.
— И всё-таки надо чем-то отвлечь публику, когда артист берёт мешочек.
— Конечно, отвлечь надо. Но для этого и существует сам артист. Можно выйти в плаще, заранее спрятав мешочек с кроликом в карман. Потом снять плащ и как бы между прочим подвесить мешочек к столику. Публика будет смотреть, как фокусник раздевается, особенно если это артистка, о которой вы только что мечтали.
— Я не мечтал, я уточнял условия задачи, — возразил я.
— Разумеется, — сказала Таня с таким видом, что спорить было бесполезно. — И вот артистка ходит перед публикой, представляется, кланяется, делает реверанс. Снимает шляпу, показывает, что она пустая. Потом — изящный взмах рукой. Шляпа на мгновение оказывается возле края столика, крючок цепляется за неё, мешочек проскальзывает внутрь. Всё. Кролик в шляпе.
Она взяла пустую чашку за ручку, провела ею над блюдцем и так ловко изобразила движение фокусника, что я невольно посмотрел под стол, словно там действительно прятался кролик. Конечно, ни чашка, ни блюдце не могли заменить цилиндра и мешочка; это была всего лишь наглядная игра. Но я уже начинал понимать, каким образом внимание зрителя уводят от самого важного движения.
— Хорошо бы ещё задник чёрный, — предложил я, желая внести собственный вклад в искусство иллюзии.
— Необязательно. Главное — кланяться и рукой махать. Один взмах, второй, третий. А при каком именно взмахе она подцепила мешочек, будут знать только фокусница и кролик.
— Кролик, полагаю, никому не расскажет. Хотя за такое участие в представлении он вправе потребовать морковку и отдельную гримёрную.
Татьяна рассмеялась. Я тоже засмеялся и вдруг заметил, что впервые за весь вечер делаю это без усилия. Ещё недавно мне казалось, будто моя семейная катастрофа — главное событие на свете. Теперь же мы всерьёз обсуждали, что должен знать кролик, прежде чем оказаться в цилиндре.
В дверях послышались шаги. Ерофей Владимирович вернулся на кухню. Он задержался на пороге, прислушиваясь к нашему разговору, а потом улыбнулся с тем особенным удовольствием, с каким человек узнаёт хорошо знакомую тему.
— Вы, наверное, слышали о братьях-близнецах, которые показывают иллюзию, выдавая себя за одного человека? — спросил он. — А в моей семье в таком представлении участвовали целых четыре поколения: прадедушка, дедушка, отец и я. Все мы выдавали себя за одного человека.
Я повернулся к нему, не сразу поняв, шутит он или говорит серьёзно.
— Позвольте, как же это возможно? Вы ведь не близнецы. И потом, разного возраста.
— Именно! — обрадовался Ерофей Владимирович. — Совершенно верно. На этом всё и строилось. Наше представление называлось «Эликсир молодости».
— Дедушка, расскажи Сергею подробно, как герой вашего спектакля молодел у всех на глазах, — попросила Таня.
Ерофей Владимирович придвинул к себе чашку. Он устроился за столом, чуть приосанился, и я понял: сейчас услышу историю, которую в этой семье рассказывали не раз, но которая от этого ничуть не потеряла своей привлекательности. Я отложил ложечку. Вечер, начавшийся для меня столь бесславно, неожиданно обещал продолжение куда более занимательное, чем мои собственные злоключения.
Я, конечно, должен был немедленно попросить Ерофея Владимировича начать рассказ. Но у меня была одна особенность, от которой не избавили ни университет, ни семейная жизнь: услышав что-нибудь необыкновенное, я непременно старался задать вопрос, способный обнаружить мою учёность. Впрочем, чаще всего такой вопрос обнаруживал совсем другое.
— Ерофей Владимирович, — сказал я, — вы человек верующий. А как же вера в Бога сочетается с фокусами? Ведь зрителя, по существу, обманывают.
Он поднял брови и отставил чашку, которую только что собирался поднести ко рту.
— Почему же обманывают? — спросил он. — Зритель покупает билет на представление. Ему обещают чудо на сцене, и он получает то, за чем пришёл. Никто ведь не требует, чтобы после спектакля кролик действительно возникал из ничего. Это искусство, Сергей, а не мошенничество. Цирковые люди, между прочим, нередко глубоко верующие. Во всяком случае, в нашей семье вера и работа друг другу не мешали.
— Ну, дедушка, расскажи уже! — поторопила Татьяна. — Сергей сейчас всю историю религий переберёт, а до твоего прадедушки мы так и не доберёмся.
— Дойдём и до прадедушки, — с достоинством пообещал Ермаков. — Только не торопи старика. Цирковой номер тем и отличается от домашнего скандала, что в нём всё должно происходить в своё время.
Последнее замечание я принял на свой счёт. Татьяна, заметив это, опустила глаза в чашку. Мне показалось, что она прячет улыбку.
— Начну с того, — продолжал Ерофей Владимирович, — что я принадлежу к цирковой династии. Не стану перечислять все фамилии, даты и награды: к утру вы запутаетесь, кто кому приходился дядей, а кто держал лестницу. Скажу только, что прадед, дед и отец были людьми известными в цирковом мире. И существовало у мужчин нашего рода одно чрезвычайно полезное для сцены свойство: мы были очень похожи друг на друга.
— Семейное сходство — дело обыкновенное, — заметил я.
— Обыкновенное, пока не выяснится, что у вас четыре одинаковых лица разного возраста. Конечно, не совершенно одинаковых: молодость не спутаешь со старостью, если разглядывать их в упор при дневном свете. Но на арене, при нужном освещении, в одинаковых костюмах, да ещё когда зрителю не дают времени разглядывать нос и уши, сходство превращается в настоящий капитал.
Он говорил неторопливо, явно получая удовольствие от того, как мы слушаем. На столе остывал чай. В открытой банке темнело земляничное варенье, и я вдруг подумал, что за каких-нибудь полчаса из человека, которого собственная семья выставила за дверь, я превратился в гостя, которому доверяют семейные тайны.
— Сначала, ещё до моего рождения, трое — прадед, дед и отец — работали номер под названием «Дориан Грей». Знаете роман Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея»?
— Разумеется, — ответил я с такой готовностью, будто только что перечитал его по служебной необходимости.
— Там портрет стареет вместо человека. А у нас придумали иначе: человек на глазах у публики старел, зато его портрет молодел. На сцену выходил мой отец — совсем молодой, красивый, с прямой спиной. Вокруг него разворачивалась целая жизнь. Появлялись приятели, женщины, завистники, мелькали тени, звучала музыка. Всё это было не просто показом ловкости, а маленькой мистерией о времени, которое никто не умеет остановить.
Ерофей Владимирович на минуту умолк, словно и сам прислушивался к давно отзвучавшему оркестру.
— Свет менялся. Стробоскоп освещал движения короткими вспышками. Потом на героя направляли мощный луч — мы называли его театральной пушкой. Зритель на мгновение терял из виду подробности, но ему казалось, что он всё время смотрит на одного и того же человека. И вот перед ним уже не молодой отец, а дед. Ещё мгновение — прадед. Спина согнута, походка тяжёлая, лицо изборождено морщинами. А портрет рядом, напротив, делается всё моложе.
— Значит, одного актёра незаметно подменял другой? — уточнил я.
— Вы очень быстро раскрываете секреты, Сергей, — усмехнулся хозяин. — Но только после того, как вам их рассказали.
Татьяна рассмеялась. Я решил не обижаться: сегодня уже имел повод для куда более серьёзных огорчений.
— А с портретом как поступали? — спросил я. — Его же нельзя было за секунду переписать.
— И не требовалось. Заготавливали несколько полотен, изображавших одного человека в разном возрасте, а также запасные — на случай непредвиденной неприятности. В нужный момент меняли картину. Публика следила за лицом героя, за светом, за музыкой — кто станет проверять, как устроена рама?
Я представил себе зрителя первого ряда, который с подозрением смотрит не на состарившегося человека, а на раму, и почувствовал к этому воображаемому зрителю невольное родство.
— И что же, — спросил я, — в конце старик уходил, унося собственный молодой портрет? Получалась весьма печальная история.
— Если бы мы этим заканчивали, публика уходила бы с печальными лицами и жаловалась, что её заставили думать о смерти за собственные деньги. Нет, в цирке нужно уметь вернуть людям радость. Снова музыка, вспышки, грохот — и там, где только что стоял дряхлый старик, появляется молодой герой. Портрет тоже на месте, и на нём опять молодой человек. Вот тут зал вставал! Люди кричали, хлопали, требовали повторить. Конечно, повторить именно этот момент было нельзя: второй раз зрители смотрели бы уже не туда, куда нам нужно.
— А всё-таки у вас было четыре поколения, — напомнила Татьяна. — Расскажи, как появился «Эликсир молодости».
— Когда подрос я, — сказал Ермаков, — семейное сходство позволило расширить представление. Тогда-то и возник «Эликсир молодости». В прежнем номере время губило человека, а в новом мы как будто поворачивали его вспять. На сцене стоял глубокий старик, которого изображал мой прадед. Он жаловался на годы, на суставы, на то, что молодые люди слишком громко разговаривают и не умеют уступать места. Затем ему подавали таинственный эликсир. Он выпивал его — разумеется, в пределах сценического замысла — и начинал молодеть.
— Сначала превращался в вашего деда? — спросил я.
— Именно. Затем в отца, а потом уже в меня. Вся хитрость заключалась не только в подмене. Нужно было, чтобы каждый следующий исполнитель точно подхватывал движение предыдущего. Старик приподнимал руку — дед заканчивал этот жест. Дед делал шаг — отец выходил из того же шага. Зритель не должен был увидеть четырёх артистов. Он видел одного человека, который за несколько минут прожил жизнь в обратном направлении.
Татьяна слушала деда с таким вниманием, что я на некоторое время перестал смотреть на него и стал смотреть на неё. Она заметила мой взгляд, слегка покраснела и придвинула ко мне блюдце с вареньем. Я взял ложку, хотя сладкого уже не хотел.
— А сколько вашему прадеду было лет, когда он участвовал в «Эликсире»? — спросил я.
— Восемьдесят. Но со сцены он объявлял, что ему сто двадцать.
— Значит, уже тогда умели прибавлять себе годы ради рекламы, — сказал я. — Нынче иной сочинитель книги о долголетии утверждает, будто ему сто тридцать, а на обложке выглядит человеком, который последние тридцать лет не просыхал.
— Прадед не выдавал сценический возраст за паспортный, — возразил Ермаков. — Не путайте роль с обманом. На сцене и король может быть сапожником, а сапожник — королём. И публика прекрасно понимает, зачем пришла.
Я признал его правоту. По крайней мере, спорить о нравственности сценического возраста после собственной недавней пощёчины мне показалось занятием не слишком достойным.
— Был у нас ещё один номер, новогодний, — продолжил хозяин. — Он особенно нравился детям. Выходил Старый год в костюме Деда Мороза, почти без грима. Борода настоящая, седина настоящая, походка соответствующая. Под бой курантов вокруг него кружились зайчики, белочки, лисички, а он постепенно молодел. Борода становилась короче, лицо свежее, спина прямее. В конце появлялся совсем молодой Новый год, которого зал встречал так, будто от его выхода действительно зависело счастье на ближайшие двенадцать месяцев.
— И борода укорачивалась сама собой? — заинтересовался я.
— Сама собой у нас разве что пыль на реквизите появлялась, если не убирать. Бороду никто не укорачивал. Просто выходил другой человек.
— Но где же происходила подмена? Неужели за ёлкой?
— Иногда ёлка тоже может пригодиться, но у нас стоял специальный столбик. За ним заранее ждал следующий артист, как мы говорили, «заряженный», то есть готовый к выходу. Старый год подходил к столбику и как будто проходил сквозь него. На мгновение его скрывала узкая преграда, а с другой стороны появлялся следующий исполнитель, продолжая тот же шаг, тот же поворот головы, то же движение руки. Подмена занимала мгновение, а впечатление оставалось на всю жизнь.
Он взял салфетку, поставил ладонь ребром и показал, как палец одной руки исчезает за воображаемым столбиком, а палец другой появляется с противоположной стороны. Демонстрация была простая, почти детская. Но именно эта простота меня и поразила: в цирке, оказывается, чудо начиналось с умения точно рассчитать самый обыкновенный шаг.
— А зрители не замечали? — спросил я.
— Замечали бы, если бы артисты работали небрежно. Но в нашем деле не бывает пустяков. Даже пауза должна быть одинаковой. Стоит молодому человеку выскочить слишком резво — и никакого омоложения, только беготня за столбом. Мы репетировали до тех пор, пока движения не становились привычнее собственной походки.
— Значит, всё дело в дисциплине, — заметила Татьяна.
— В дисциплине, таланте и уважении к зрителю, — ответил дед. — Кролика из шляпы достать не так трудно, как заставить людей забыть, что у шляпы есть дно. А ещё труднее — сделать так, чтобы они, даже зная секрет, всё равно радовались.
Я задумался. В начале вечера мне казалось, что люди вокруг только и делают, что скрывают друг от друга истинные намерения. Здесь же мне спокойно объясняли устройство сценического обмана, который никого не обижал и приносил удовольствие зрителям и артистам. Возможно, я просто слишком долго прожил среди домашних ссор, чтобы сразу оценить эту разницу.
— Знаете, Ерофей Владимирович, — сказал я, почувствовав внезапное желание не остаться в стороне от цирковой славы, — а ведь и я к вашему искусству некоторым образом причастен.
— Неужели? — с любопытством спросил он.
— Хотите, расскажу, как я соприкоснулся с цирковым искусством?
— Всенепременно, — ответил Ермаков.
Татьяна улыбнулась и приготовилась слушать. Я выпрямился на стуле. После рассказа о четырёх поколениях артистов моя собственная история выглядела скромно, но зато в ней был настоящий дрессированный котёнок, а это, согласитесь, тоже кое-что.
Впрочем, прежде чем начать, я не удержался от шутки: почему одним достаются целые династии иллюзионистов, а другим — только возможность изредка показывать фокус с исчезновением зарплаты? Я подвинул к себе успевшую остыть чашку и с видом человека, который сейчас откроет важную профессиональную тайну, приступил к рассказу о котёнке Кузе.
— Началось всё с того, что подобрал я однажды на улице котёнка, — сказал я. — Ему был месяц, не больше. Маленький, беспомощный, но голосистый: стоило мне отойти от него на два шага, как он начинал возмущаться так, словно я бросил на произвол судьбы целое семейство. Принёс домой, накормил, устроил ему место и приучил к лотку. Думал, поживёт у нас недолго, пока хозяина не найду. Звонил знакомым, спрашивал соседей, обещал отдать вместе с миской. Все восхищались котёнком на расстоянии, а взять к себе никто не пожелал.
Татьяна улыбнулась. Она слушала меня с тем вниманием, которое особенно приятно человеку, привыкшему дома получать на свои рассказы односложные ответы. Ермаков тоже не перебивал, только поправил на коленях салфетку, будто приготовился оценивать номер по всем правилам циркового искусства.
— Тут наша общая знакомая Зинаида Медякова и посоветовала: «А ты его надрессируй и отдай Куклачёву». Мы, конечно, посмеялись. Легко сказать — надрессируй! Попробуйте-ка договориться с котом, который считает, что любое ваше распоряжение можно обсудить, а потом не исполнить. Но совет этот у меня запал в душу. Кузя оказался игривым, доверчивым, охотно шёл на руки, и я начал заниматься с ним понемногу. Не принуждал: за удачное движение — ласка и угощение; не получилось — пробуем в другой раз. Сначала он решил, что я изобрёл для него особенно занятную игру. Потом и я стал замечать, что игра приобретает некоторый порядок.
Я соорудил невысокую круглую тумбу, обил её плюшем. Плюш был нужен, как мне казалось, для солидности: всякий уважающий себя артист должен выступать не на табурете из кухни, а на настоящем возвышении. Кузя сначала обнюхал сооружение, потом попытался стащить с него ткань, а уж затем согласился на него взобраться. Я научил его сидеть на задних лапах, выпрямив спину и держа передние лапки у груди. Подбородок он при этом задирал с таким достоинством, словно уже знал себе цену.
— Дальше, — продолжал я, воодушевляясь, — по моей команде он прыгал на подставленную ногу, взбирался на плечо и дважды обходил вокруг головы. Один круг — по плечам, спине и груди, другой — по кольцу, которое я делал из сомкнутых перед собой рук. Потом спрыгивал на стул, оттуда через мою руку возвращался на тумбу и на команду «Ап!» снова делал стойку. Представляете? Полный номер. Только оркестра не хватало.
— А публика? — спросила Таня.
— Публика пока только предполагалась, — признался я. — Но аплодисменты были предусмотрены в сценарии обязательно. И питание артиста тоже: после каждого выступления, даже неудачного, Кузя получал что-нибудь вкусное. Не стану утверждать, что он мечтал о цирковой карьере. Возможно, всё это время он просто успешно дрессировал меня, добиваясь добавочной порции ужина.
Татьяна и Ерофей Владимирович одновременно захлопали. Я даже покраснел: похвалы мне хотелось, но от столь дружного одобрения стало неловко.
— Правда-правда, — заверил я. — Ни одного трюка не придумал.
— Верю каждому вашему слову, — сказал Ермаков. — Умение обращаться с животным требует терпения. Простите только, я ещё не совсем оправился после болезни. Пойду прилягу.
Он поднялся не сразу, придерживаясь рукой за край стола. Теперь я заметил, что и в течение разговора он временами словно берег силы: говорил с увлечением, а потом на несколько секунд умолкал и сидел неподвижно. Я спросил, что его тревожит. Вместо ответа на мой вопрос Ерофей Владимирович заговорил о мальчике Толике, сыне Элеоноры Васильевны Вискуль, которого ему приходилось нянчить.
— Три года назад, на Новый год, взрослые заперли четырёхлетнего Толика в комнате, чтобы он не мешал застолью, — начал Ермаков. — А он включил приёмник и услышал религиозную передачу. Потом его вывели к гостям, поставили на табурет: «Прочитай что-нибудь, повесели нас». И мальчик принялся читать сто тридцать восьмой псалом, да ещё повторил слова священника о суете, лжи и о том, как люди с детства приучают человека довольствоваться маленьким, призрачным счастьем. Гости ожидали стишок про ёлочку, а получили рассуждение о человеческой душе. Элеонора Васильевна решила, что это я научил его «религиозной мути», и пригрозила больше не оставлять со мной сына.
— Но откуда же вы знаете, что именно мальчик прочёл? — спросил я. — И слова передачи помните?
— Толик сам мне всё повторил. У него феноменальная память: услышанное запоминает почти сразу. А угрозы матери... Одно дело сказать, что больше не попросит посидеть с ребёнком, и другое — найти, на кого его оставить.
Татьяна молчала, прислушиваясь. После разговоров о кроликах и исчезающих артистах история мальчика, который вместо праздничного стихотворения заговорил о Боге, прозвучала неожиданно серьёзно. Я же, по-прежнему охваченный любопытством, спросил, велик ли этот псалом.
— Хочешь послушать? — предложил Ермаков.
— Хочу.
Ерофей Владимирович выпрямился и стал читать негромко, без всякого актёрского нажима. В кухне установилась такая тишина, что даже звяканье ложечки о блюдце показалось бы неуместным.
— Господи! — стал декламировать Ерофей Владимирович по памяти, — Ты испытал меня и знаешь. Ты знаешь, когда я сажусь и когда встаю. Ты разумеешь помышления мои издали. Иду ли я, отдыхаю ли, — Ты окружаешь меня, и все пути мои известны тебе. Ещё нет слова на языке моём, — Ты, Господи, уже знаешь его совершенно. Сзади и спереди Ты объемлешь меня, и полагаешь на меня руку Твою. Дивно для меня ведение Твоё, — высоко, не могу постигнуть его! Куда пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего куда убегу? Взойду ли на небо — Ты там; сойду ли в преисподнюю — и там Ты. Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря, — и там рука Твоя поведёт меня и удержит меня десница Твоя. Скажу ли: «Может быть, тьма скроет меня, и свет вокруг меня сделается ночью», — но и тьма не затмит от Тебя, и ночь светла, как день: как тьма, так и свет. Ибо ты устроил внутренности мои и соткал меня во чреве матери моей. Славлю Тебя, потому что я дивно устроен. Дивны дела Твои, и душа моя вполне сознаёт это. Не сокрыты были от Тебя кости мои, когда я созидаем был в тайне, образуем был во глубине утробы. Зародыш мой видели очи Твои; в Твоей книге записаны все дни, для меня назначенные, когда ни одного из них ещё не было. Как возвышены для меня помышления Твои, Боже, и как велико число их! Стану ли исчислять их, но они многочисленнее песка; когда я пробуждаюсь, я всё ещё с Тобою. Испытай меня, Боже, и узнай сердце моё; испытай меня и узнай помышления мои; и зри, не на опасном ли я пути, и направь меня на путь вечный.
Я выслушал до конца, а потом признался, что я представлял себе псалом гораздо короче. Ермаков улыбнулся устало и снова заговорил о Толике. По его словам, мальчика с необыкновенной памятью мать устроила в специальную школу прежде всего потому, что она находилась рядом с домом и ребёнку не нужно было переходить дорогу. Он пересказал её собственные слова о том, как она упросила директора принять младшего сына, назвав себя «чёрной вдовой». Ермаков считал этот выбор ошибкой и сердился не столько на Элеонору Васильевну, сколько на привычку взрослых называть удобство заботой о детях.
— Мы ведь все порой так поступаем, — заключил он. — Убеждаем себя, что делаем лучше ребёнку, а выходит прежде всего легче нам.
Он извинился ещё раз и ушёл отдыхать. Мы с Татьяной остались вдвоём. Чай в чашках давно остыл, варенье стояло посреди стола, но ни один из нас не тянулся к блюдцу. После длинного чтения и разговора о мальчике возникла пауза, которую Татьяна первой и нарушила.
— А кто такая Элеонора? — спросила она вполголоса.
— Элеонора Васильевна Вискуль, мать Толика.
— Это я поняла. Марк Игоревич Антонов говорил, что у неё было несколько мужей и много детей.
— Было и есть о чём рассказать, — ответил я. — Только история эта не из тех, что укладываются в два предложения. И если начну, ты потом не жалуйся.
Первым сыном Элеоноры Васильевны был Ираклий Королёв, родившийся в шестидесятом году. Имя ему дали в честь Ираклия Андроникова, мастера художественного рассказа. Ираклий вырос красивым, здоровым, музыкальным и таким заметным, что во дворе его прозвали Королём. Пел он удивительно. В соседнем подъезде когда-то жили цыгане; среди них был пожилой певец Коля, известный всему нашему двору. Тот, бывало, начинал песню — и словно сам загорался изнутри. Не изображал чувства, а жил ими, и слушатели невольно подхватывали его радость. Ираклий многому у него научился. Цыгане потом уехали, а молодой Король остался и стал петь по-своему — с той же открытостью, но уже с собственной силой и молодостью.
Он пел на свадьбах, праздниках, во дворе и просто на улице, когда шёл с компанией. Из окон высовывались люди, звали к себе, просили ещё спеть. Ираклий обычно уточнял, найдётся ли выпить; если находилось, принимал приглашение. Мне тогда казалось, что для него нет различия между праздником и будним днём. Но за весёлой стороной этой жизни скрывалась беда: он слишком часто был пьян, а мать, насколько я видел, относилась к этому удивительно спокойно.
— И что с ним стало? — тихо спросила Таня.
— Погиб нелепо. Женился он на Вале Соловьёвой, нашей соседке из двадцать третьей квартиры. Когда хоронили мужа Медяковой, Ираклий сильно напился и остался у Медяковых ночевать, лёг на пол без подушки и во сне захлебнулся рвотными массами. Так мне рассказывали. Гроб его поставили во дворе на табуреты. Элеонора Васильевна плакала в голос, а проститься пришло столько людей, что весь двор оказался заполнен. Провожали не только родные и друзья — приходили те, кто когда-либо слышал его песни.
Я помолчал. Ираклий до сих пор вспоминался мне не мёртвым, а поющим, с запрокинутой головой, будто ему тесно было в обычном дворе. Мой старший брат Андрей, которого с юности прозвали артистом, многое у него перенял: и манеру держать гитару, и привычку петь перед людьми без робости. Возможно, именно Ираклий подсказал ему мысль об актёрстве. Андрей исполняет эти песни профессиональнее, чище, в ноты попадает безупречно. Но мне всегда недостаёт в его исполнении того безрассудного горения, которым обладал Король. Впрочем, я брату, вероятно, завидую и потому несправедлив к нему.
— Ты очень подробно всех помнишь, — заметила Татьяна.
— В нашем дворе трудно было кого-нибудь забыть. Второй сын Элеоноры Васильевны — Герман Гавриков, мой ровесник, шестьдесят третьего года рождения. Его назвали в честь космонавта Германа Титова. Мы ходили в одну детсадовскую группу. И однажды я из-за Германа попал в большую неприятность, хотя виноват был, конечно, сам.
У Германа дома жил волнистый попугай. Он рассказал об этом ребятам, а я, не желая уступать ему ни в чём, заявил, что у нас целых два попугая — самец и самка. Откуда мне было знать, что Герман поделится новостью с матерью, а Элеонора Васильевна, часто бывавшая у нас в гостях, прекрасно осведомлена об отсутствии каких бы то ни было птиц? Она рассказала об этом моим родителям. Дома меня стыдили так, словно я не выдумал двух попугаев, а совершил преступление государственного значения. Мать повторяла, что ей пришлось краснеть перед знакомыми и она готова была провалиться сквозь землю.
— А ты? — спросила Таня.
— А я хотел, чтобы меня оставили в покое. Мне казалось, что я самый плохой человек на свете. И самое обидное: к Андрею родители относились иначе. Он мог напроказничать гораздо серьёзнее, а ему всё сходило с рук. С меня же спрашивали как со взрослого. Почему — до сих пор не понимаю.
Герман в пять лет уже читал, рисовал колонны пионеров, шагающих к светлому будущему, и в детском саду я ему завидовал. Потом оказалось, что учёба даётся ему трудно. Он окончил ПТУ, отслужил, около года работал в милиции, а теперь охраняет автобусный парк: сутки дежурит, трое суток отдыхает. В свободное время помогает братьям и отчиму собирать металлолом. Так что наши детские достижения — мои выдуманные попугаи и его настоящие — ни о чём дальнейшем не свидетельствовали.
Третий сын, Всеволод Брянцев, родился в шестьдесят пятом году. Как и мать, увлекался эзотерикой, но увлечение его приняло опасный оборот: он стал прыгать с большой высоты, стремясь, как ему казалось, преодолеть обычные человеческие возможности. О нём даже снимали телевизионный сюжет, брали интервью, показывали прыжки. Известность его не остановила, а, скорее, подзадорила. Однажды он прыгнул и разбился. После смерти Всеволода Элеонора Васильевна надела чёрное платье и с тех пор, сколько я её видел, носила траур.
Татьяна опустила глаза. Я и сам почувствовал, что перечисляю слишком много несчастий за одним кухонным столом, где ещё недавно обсуждали новогодние представления. Но у этой семьи была своя странная логика: за одним сыном шёл другой, и каждому доставалась отдельная, непохожая судьба.
— Четвёртый, Вадим Сердюк, родился в восемьдесят первом году. Он с детства занимается гимнастикой, делает сальто, бегает по стене и тоже увлечён высотой. Говорит, что сумеет то, чего не сумел Всеволод: победить земное притяжение. Не знаю, насколько серьёзно он в это верит. Он ровесник и приятель моего племянника Максима, Андреева сына. А пятый — Толик, восемьдесят шестого года рождения. Элеонора родила его в пятьдесят три года, несмотря на пересуды. Память у него, как ты уже слышала, необыкновенная. Теперь у Элеоноры Васильевны новый муж, Аскольд Дмитриевич, усыновивший Толика. Она говорит, что он учёный из Новосибирского Академгородка, хотя нынче жизнь у него сложилась не лучшим образом. Вот тебе и вся семья — насколько я её знаю.
— Ты лучше, чем Антонов, — сказала Татьяна с улыбкой. Я не понял, относилось ли это к полноте сведений или было чем-то вроде комплимента, и решил не уточнять. — А как познакомились твои родители?
Вопрос застал меня врасплох. Я столько рассказывал о чужих семьях, словно вёл их летопись, а о собственных родителях вдруг не смог сообщить самого простого.
— Представь себе, не знаю, — признался я. — Мне когда-то рассказывали, но я забыл. Надо будет спросить. Мать родилась в Смоленске, отец — рязанский. Семья отца перебралась в Москву в начале тридцатых, когда он был совсем маленьким. Отец, Сидор Степанович, тридцать второго года рождения, мать — тридцать четвёртого. Он всю жизнь работал на заводе, она — в детском саду.
— А в школе не преподавала?
— Недолго преподавала. Педагогический институт окончила, но после замужества устроилась воспитателем в детский сад и там работает до сих пор.
— А тебя сразу решили вывести в люди? — спросила Таня.
— Это как?
— Настояли, чтобы в университет поступал.
— И настояли, и готовили. Мать платила репетиторам по пять рублей за час. Занимался английским, историей. На вступительных экзаменах сдавал сочинение по литературе, устный русский, историю и английский.
— И как сдал?
— Сочинение — на четвёрку. Тему раскрыл, но сделал две глупые ошибки. Одну до сих пор помню: написал «будующий».
— А разве не так? — с совершенно невинным видом спросила Татьяна и тут же рассмеялась. — Ладно, дальше.
— Устный русский — пять, история — четыре, английский — пять.
— На истории споткнулся?
— Разволновался ужасно. Всё знал, а перед комиссией словно язык отнялся.
— Свои люди в комиссии были?
Я замялся. Признаться в волнении легко; куда труднее объяснять, что к экзаменам меня готовили не только ради знаний, но и с надеждой на знакомых.
— Были знакомые у тех, кто меня готовил, — ответил я. — Кто-то из их друзей сидел в комиссии. Но историю я действительно ответил невнятно. Проходного балла всё равно хватало. Средний балл аттестата у меня был то ли четыре с половиной, то ли четыре целых семьдесят пять сотых — теперь уж не помню.
Произнося эти цифры, я рассеянно посмотрел в сторону окна. На подоконнике лежала связка ключей. Самая обыкновенная, ничем не примечательная, но мне вдруг показалось, что я уже видел её — и совсем недавно. Я поднялся из-за стола, подошёл к окну и взял связку. Ошибки быть не могло: мои ключи. Те самые, без которых несколько часов назад я оказался беспомощным просителем у собственной двери.
— Твои, — сказала Татьяна, заметив моё выражение лица. — Я нашла их возле почтовых ящиков.
Я повертел ключи на ладони. Они мирно лежали на подоконнике, пока я рассказывал о чужих бедах, семейных тайнах и приёмных комиссиях. Человек способен долго искать спасение от жизненных неприятностей и не замечать, что оно находится в двух шагах от него.
— Значит, время гостевать закончилось, — сказал я, рассмеявшись.
Я поблагодарил Татьяну за чай, за угощение и за то, что она выслушала мои длинные рассказы. Мы попрощались, и я пошёл домой. Ключи позвякивали в кармане — звук самый будничный, но после сегодняшнего вечера я слушал его с особенным удовольствием.
Глава седьмая. Думы. Боева опередили. Волшебник
Ключами я пользоваться не стал. Они лежали в кармане, звякали при каждом движении и напоминали о вчерашнем унижении, но мне почему-то хотелось, чтобы дверь открыли изнутри. Из вредности, разумеется. Я нажал на звонок и прислушался. За дверью послышались шаги, щёлкнул замок. На пороге стояла Галина. Она посмотрела на меня так, словно я вернулся не из соседней квартиры, а из продолжительной и совершенно необязательной командировки.
— Я хотел с тобой поговорить, — сказал я, переступая порог.
— Поздно, — ответила жена. И, не дав мне продолжить, ушла спать.
Я остался в прихожей с ключами в руке. Куртку повесил на крючок, ботинки поставил рядом с ковриком. Всё было на своих местах: обувная щётка, старый зонтик, сумка Галины. Только я в собственной квартире оказался как будто не на месте. Постоял немного, надеясь, что жена всё-таки выйдет, скажет хотя бы что-нибудь сердитое. Не вышла. Даже поссориться толком оказалось не с кем.
«Смешно, — сказал я себе. — Пришёл и стал умолять Галину, которую не люблю, чтобы она со мной помирилась. Зачем? Ведь с тех пор, как родилась Полина, только и мечтал о том, чтобы поскорее расстаться с женой. А теперь, когда она сама меня гонит и грозит разводом, вместо того чтобы поклониться до земли и поблагодарить за предоставленную свободу, унижаюсь, извиняюсь, лезу в петлю. Ну что я за дрянь человек? Почему мы совершаем поступки, нелепость которых прекрасно понимаем?»
В памяти всплыла пушкинская строка: «Привычка свыше нам дана, замена счастию она». Я даже усмехнулся. Пушкин, конечно, имел в виду не нашу прихожую и не мои супружеские переговоры, но объяснение подходило удивительно точно. Привычка, оказывается, способна удержать человека крепче любого замка. Даже когда ключ от двери у него в кармане.
Я, конечно, тоже не подарок. Это следовало признать хотя бы из уважения к истине. Но за годы брака у меня накопилось столько обид, что, попробуй их перечислить, получилась бы не семейная история, а подробная опись имущества, пострадавшего при пожаре.
Галина, урождённая Гордеева и оставшаяся Гордеевой после свадьбы, очень скоро перестала подпускать меня к себе как мужа. Опасалась, по её словам, «подцепить заразу». Хорошего же мнения она обо мне была! Вскоре выяснилось, что у неё самой появился любовник. К собственному удивлению, я не почувствовал ни ревности, ни даже особенного огорчения. Скорее испытал неловкость от того, что событие, которое полагалось бы переживать трагически, не вызвало во мне ничего похожего на трагедию.
На семейных праздниках, выпив и разговорившись, Галина иной раз объявляла: «Да, я обманываю Сергея и не считаю нужным это скрывать». Родственники переглядывались, кто-нибудь торопился предложить ей салат или перевести разговор на погоду. Её признания родственники всерьёз не принимали. А если уж быть откровенным, то и к самой Галине в нашей семье относились без особенного почтения: считали недалёкой и чрезмерно увлечённой идеологией. Это, разумеется, была оценка моих родных, а родня в подобных вопросах редко бывает беспристрастной.
Галя оставалась единственным членом КПСС в нашей семье. До роспуска партийной организации она работала в райкоме комсомола, заведовала отделом учащейся молодёжи и студентов. В её ведении находились школы, техникумы и институты района. Она устраивала слёты, парады, семинары, заседания, на которых непременно кто-нибудь выступал с докладом, а остальные старательно делали вид, что слушают. Галина любила эту деятельность и говорила о ней с такой серьёзностью, будто без очередного совещания могла остановиться жизнь целого города.
После роспуска КПСС и закрытия райкома она перешла в туристическую фирму «Спутник». Чем именно там занималась, я не спрашивал. Не из деликатности — просто мы давно перестали интересоваться делами друг друга. У неё были свои знакомые, свои разговоры и поездки, у меня — свои. Под одной крышей существовали два вполне самостоятельных хозяйства, объединённых дочерью, коммунальными платежами и привычкой пользоваться одной кухней.
Женился я рано и, если не кривить душой, главным образом по просьбе Галины. Она училась в педагогическом институте, уже присматривалась к партийной карьере и считала, что для хорошей характеристики необходимы не только безупречная комсомольская работа, но и правильная биография: замужество, благополучная семья, здоровый ребёнок. Я в эту биографию вписался довольно легко. По крайней мере, тогда мне так казалось.
Первую занозу я получил ещё в загсе. Галина без предварительного разговора объявила, что оставляет девичью фамилию. Я не собирался силой превращать Гордееву в Сермягину и прекрасно понимал, что она вправе поступить по-своему. Обидело другое: со мной даже не сочли нужным обсудить решение. На свадебной церемонии я улыбался, поздравлял родственников, принимал букеты, а внутри уже сидела маленькая, глупая, но упрямая обида.
Однако две другие обиды оказались куда серьёзнее. Они торчали в памяти, как гвозди, и время от времени больно задевали.
До рождения Полины мы хотя бы делали вид, что равны. С появлением дочери жена, как мне представлялось, почувствовала себя старшей по званию. В самых мелких спорах я слышал невысказанное: «Помни, сопляк, ты ещё ничего не совершил, а я произвела на свет человека». Само рождение Полины Галина записала исключительно на собственный счёт. Я не спорил с очевидным: ребёнка выносила и родила она. Но мне всё чаще казалось, что материнство превратилось для неё в служебное удостоверение, которое предъявляли при каждом удобном случае.
Когда дочери исполнилось три месяца, мы всей семьёй отправились на рынок. Был обычный день, из тех, что не запоминаются ничем, пока не произойдёт что-нибудь страшное. Возвращались нагруженные покупками: в обеих руках у меня оттягивали пальцы сумки, Галина катила коляску. На перекрёстке остановились перед пешеходным переходом. Горел красный свет. Рядом ждали другие люди, кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то заглядывал через плечи впереди стоящих.
По дороге шёл тяжёлый МАЗ, самосвал, доверху нагруженный щебнем. Я видел его издалека и невольно прикинул, сколько такому чудовищу понадобится места, чтобы остановиться. Наконец загорелся зелёный. Галина сразу же выкатила коляску на «зебру». Мне даже показалось, что она тронулась на мгновение раньше, ещё на красный, а разрешающий сигнал заметила уже на ходу.
— Галя! — крикнул я.
Водитель ударил по тормозам. Грузовик дёрнулся, тяжело клюнул кабиной и остановился. Не берусь сказать, сколько оставалось до коляски: в такие секунды расстояния и время теряют обычный смысл. Люди на тротуаре дружно ахнули и замерли. Я бросился за коляской, нелепо размахивая сумками, в которых что-то глухо стукнулось друг о друга.
Никто из ожидавших перехода не двинулся за нами, хотя зелёный уже горел. В наступившей тишине особенно отчётливо прозвучал голос жены:
— А что? Зелёный свет горел! Имею право!
В тот момент я едва мог говорить. Меня потрясло не только то, как близко оказалась беда, но и её ответ. Будто вопрос заключался в том, кто формально прав на перекрёстке, а не в том, что в коляске лежала наша трёхмесячная дочь. Полина, ничего не зная о дорожных правилах и родительских разногласиях, спокойно лежала под одеяльцем.
Позднее Галина не раз рассказывала родственникам, как грузовик чуть не сбил её с ребёнком, хотя для пешеходов уже горел зелёный свет, и требовала, чтобы я подтверждал эту версию. Я помнил происшествие иначе и каждый раз сердился. Возможно, именно тогда между нами появилась трещина, которая со временем превратилась в пропасть. Меня мучила мысль: случись непоправимое, жена всё равно нашла бы виноватого где угодно, только не в собственных действиях.
С той поры я начал приписывать Галине и то, чего наверняка знать не мог. Мне казалось, что дочь нужна ей прежде всего для положения среди подруг и сослуживцев, для карьеры, для права говорить со мной свысока. Теперь, вспоминая эти мысли, я понимаю: страх за Полину и обида на жену смешались тогда так тесно, что одно уже невозможно было отделить от другого. Но в ту пору я не сомневался в своей правоте.
Вторая обида была связана с Валей Королёвой. Однажды при соседке Галина стала кричать на меня по какому-то пустяку. Причина ссоры давно выветрилась из памяти, зато тон жены помню до сих пор. Валя смутилась, лицо её пошло красными пятнами. Наконец она не выдержала:
— Зачем ты так беснуешься? Не боишься, что Сергей тебя бросит?
— С ребёнком-то? — рассмеялась Галина. — Это каким же подлецом надо быть? Сермягин, он, конечно, подлец, но, думаю, ещё не конченый.
Всё это было сказано при мне, на трезвую голову, так буднично, словно речь шла о неисправном кране. Я стоял рядом и не находил ответа. Возразить — значило продолжить унизительную сцену; промолчать — будто согласиться с отведённой мне ролью.
При той же Королёвой жена объявила, что не желает иметь со мной близости: мало ли какие вирусы передаются, да и нежеланный ребёнок может появиться. Валя нервно рассмеялась и покрутила пальцем у виска. Галина не смутилась:
— А почём я знаю, может, он на работе с кем-то возится, а мне потом лечись всю оставшуюся жизнь.
Я мог бы припомнить ей её собственные признания на семейных застольях, но не стал. Не из великодушия: просто устал от разговора, в котором любое слово превращалось в новое обвинение.
Любил ли я когда-нибудь Галю? На этот вопрос мне трудно было ответить даже самому себе. Я знал лишь, что теперь её присутствие меня изматывало. Стоило услышать её шаги или голос, как хотелось уйти в другую комнату. В сердцах я сравнивал жену со сказочным вампиром: будто она выпивала из меня все силы, а потом ещё и бранила за бессилие.
— Если нет сил даже тарелку за собой помыть, — говорила Галина, — то хоть в раковину её отнеси.
При этом она стояла передо мной бодрая, румяная, уверенная в своей правоте. А я, вместо того чтобы молча отнести тарелку, принимался мысленно доказывать, что дело вовсе не в тарелке. Смешно сказать: из такого пустяка можно было выстроить целую философию семейного несчастья.
«Было бы куда уйти — ушёл бы не оглядываясь», — не раз говорил я себе. Но так и не уходил. То вспоминал о Полине, то думал о квартире, то находил ещё десяток причин отложить решение. Наверное, проще всего было объявить, что я никогда не любил Галину: любил бы — всё простил. Однако эта удобная формула не объясняла, почему я столько лет оставался рядом и почему даже теперь пытался помириться.
«Что же это такое? — размышлял я, сидя один. — Жену терпеть не могу, но прилагаю все силы, чтобы снискать её милость и продолжать жить с ней. Таню люблю, а вместо того, чтобы прямо признаться, рассказываю ей всякие глупости о дрессировке котёнка и о поступлении в университет. Будто это произошло вчера, а не сто лет назад. Кому такое интересно?»
Я снова достал ключи, положил их на стол и посмотрел на телефон. В квартире было тихо. Галина спала, а мне оставалось разбираться в собственных чувствах — занятие, как выяснилось, куда более трудное, чем спорить с женой. Тут тишину нарушил телефонный звонок.
Я вздрогнул: в тихой квартире звонок прозвучал оглушительно. Я поспешил снять трубку, пока звонок не разбудил Галину и не дал ей нового повода для раздражения. На другом конце провода был Родион Борисович Боев. По его голосу я сразу понял: человек не просто звонит узнать, как поживает знакомый. Он принёс новость, которую уже успел обдумать со всех сторон, и теперь нуждался в слушателе.
— Чем я сегодня занимался? — спросил он вместо приветствия и, не дожидаясь ответа, сообщил: — Занимался патентным поиском. Точнее, проверял патентную чистоту нашей идеи.
Я придвинул к телефону табурет. Слова «патентная чистота» прозвучали так внушительно, словно речь шла не о бумагах, а о стерильности операционной. Боев между тем уже перебирал какие-то бумаги; в трубке слышалось сухое шуршание.
— И что же обнаружил?
— Обнаружил неприятную вещь. Десятого декабря тысяча девятьсот девяносто первого года была подана заявка на изобретение «Устройство для создания подъёмной силы летательных аппаратов легче воздуха». Её зарегистрировали в Государственном реестре изобретений. Патентообладатель — Малышкин Александр Иванович.
Он произнёс фамилию отчётливо, с тем особым нажимом, с каким называют человека, который успел занять твоё место в очереди.
— Получается, опередил? — спросил я. — Обидно.
— Не торопись огорчаться. Откровенно говоря, будь я экспертом, я бы ему свидетельства не выдал.
— Почему?
— Потому что я стал копать дальше. Вспомнил, так сказать, свою забытую специальность. И нашёл кое-что поинтереснее.
Я представил себе Боева за столом, заваленным выписками, книгами и исписанными листками. Родион Борисович умел с одинаковой страстью рассказывать и о новой машине, и о том, почему такую машину не сумели построить люди, жившие задолго до нас. Чужая неудача была для него не поводом отступить, а приглашением разобраться.
— Оказывается, — продолжал он, — ещё до монгольфьеров, до шаров на тёплом воздухе, в тысяча шестьсот семидесятом году один иезуит предложил концепцию вакуумного воздушного судна. И не просто предложил — опубликовал труды, целую книгу. Позднее его называли отцом аэронавтики: он пытался поставить воздухоплавание на научную основу. Представляешь? То, о чём мы с тобой рассуждали, было изложено на бумаге несколько столетий назад.
— Значит, не только Малышкин нас опередил.
— Вот именно. И это ещё не всё. Сама по себе старая идея, конечно, не означает, что всякое новое техническое решение невозможно запатентовать. Но в найденной заявке меня как раз и смущает вопрос новизны. Эксперт должен был сравнить её с тем, что уже известно.
Он говорил всё быстрее. Я лишь изредка успевал вставить короткий вопрос. Похоже, моё участие в разговоре заключалось главным образом в том, чтобы вовремя удивляться.
— Потом был американец, — продолжал Боев. — В тысяча восемьсот девяносто третьем году он предложил вакуумный аэроплан. У него имелись расчёты, а изготовленной модели не было. Но за проект поручились видные математики и инженеры-строители. По тем сведениям, которые мне попались, патентное ведомство США всё-таки выдало патент, а конгресс выделил сто пятьдесят тысяч долларов при условии, что правительство получит привилегии в использовании чудо-машины.
— Серьёзные деньги за машину, которой никто не видел.
— Деньги серьёзные. И замысел был серьёзный. Но замысел — ещё не работающий аппарат. — Он ненадолго замолчал, словно сверялся с записью. — И это не последний случай. В тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году патентное бюро в Лондоне опубликовало заявку на усовершенствование воздушных кораблей с помощью вакуумных шаров или сосудов иной формы, из которых выкачан воздух. Понимаешь, сколько раз люди возвращались к одной мысли?
— А почему же до сих пор не сделали? — спросил я. — Не той дорогой идут?
— Дорога-то понятная. Материалы подводят. Атмосферное давление настолько велико, что тонкую оболочку пустого сосуда просто сомнёт. Чтобы она выдержала, её приходится делать прочнее, а значит, тяжелее. И весь выигрыш в подъёмной силе может исчезнуть. Вот где загвоздка.
В его голосе впервые за весь разговор прозвучало не возмущение, а почти нежность к упрямой задаче. Я невольно улыбнулся: Боев мог сердиться на патентное ведомство, на прежних изобретателей и даже на законы механики, но отказаться от дирижабля не собирался.
— Однако появляются новые материалы с новыми свойствами, — сказал он. — Когда-то и стали не знали, обходились медью. Поэтому вакуумный дирижабль обязательно взлетит. Пусть не сегодня, так завтра.
— Ты, стало быть, не разочаровался?
— В идее — нисколько. В себе — немножко. Я был не прав, когда говорил: «Не догадались». Догадались. Причём очень давно, почти сразу после того, как Торричелли открыл вакуум. Человечество, оказывается, соображает быстрее, чем мне казалось.
— То есть вера в человечество вернулась?
— Вернулась.
— Уже хорошо.
Родион Борисович удовлетворённо хмыкнул. Кажется, разговор он счёл завершённым: главное было сообщено, история изобретения восстановлена, вера в человечество возвращена. Мы попрощались, и в трубке раздались короткие гудки.
Я ещё некоторое время не вставал с табурета. После семейных размышлений, в которых каждое воспоминание заканчивалось новой обидой, разговор с Боевым подействовал неожиданно освежающе. У него тоже было множество причин огорчаться: изобретение оказалось не новым, предшественников нашлось больше, чем хотелось, а дирижабль по-прежнему не поднимался в воздух. Но Родион Борисович сумел извлечь из этого утешение. Он узнал, что люди думали над той же задачей до него, и обрадовался их уму.
Глядя на аппарат, я вдруг вспомнил о другом упущении: Татьяне я так и не оставил своего номера. Удивительно, сколько подробностей собственной жизни успеваешь рассказать человеку и как легко забываешь самое простое — семь цифр, по которым он мог бы тебя найти.
Я плотнее прикрыл кухонную дверь, чтобы никому не мешать, а заодно не делать наш разговор достоянием всей квартиры. Затем набрал знакомый номер Ерофея Владимировича Ермакова. Пока в трубке тянулись гудки, я невольно прислушивался к тишине за дверью. Наконец трубку сняла Таня. Едва я назвался, как услышал в её голосе такое оживление, словно она давно ждала случая поделиться новостью. Я ещё собирался спросить, как она себя чувствует после вчерашних неприятностей, но она опередила меня.
— Мне пришла в голову великолепная мысль! — объявила она со смехом. — Я придумала для вас рассказ. Представьте: вы фокусник, настоящий, со шляпой, и к вам приходит директор кроличьей фермы.
— Директор? — переспросил я. — Почему именно ко мне? Неужели у него кролики начали исчезать?
— Наоборот, их слишком много! Вы только слушайте. Директор несчастный, чуть не плачет. Говорит: «Кормить нечем. Если до завтра корм не достану, кролики начнут дохнуть, а павших животных не продашь. Забить тоже не успею: нет забойщиков, нет холодильников. Списать-то я их спишу, а куда девать? Мне срочно надо утилизировать пятьсот кроликов!»
Она так выразительно передавала отчаяние несуществующего директора, что я невольно представил человека в потёртом пиджаке, с ведомостью в руках, окружённого сотнями голодных кроликов. Для директора, разумеется, это была катастрофа. Для Татьяны — начало замечательного праздника.
— И тут вы ему говорите: «Не горюй, решим твою беду. Меня сегодня пригласили выступить на школьном празднике. Там триста, а может, и четыреста детей, не считая родителей, бабушек и дедушек. Приготовь-ка пять или шесть мешочков».
— С кроликами?
— Конечно, с кроликами! — Она, кажется, даже удивилась моей недогадливости. — Пока вы ходите, директор развешивает мешочки возле стенда, за президиумом, где-нибудь за занавеской. В зале праздник, Дед Мороз, Снегурочка, дети ждут чудес. А вы выходите со шляпой, достаёте кролика и дарите ребёнку. Потом ещё одного. И ещё. Представляете? Из одной шляпы — живые кролики, и каждому в подарок!
Передо мной возник школьный актовый зал, украшенный бумажными снежинками и гирляндами. На сцене — фокусник в торжественном костюме, а у кулис — директор фермы, который вместо того, чтобы заниматься хозяйством, озабоченно пересчитывает мешочки. Но Татьяна уже видела перед собой совсем другое: детские лица, протянутые руки и восторженный шум.
— Я похожий фокус показывала в МИИТе, — продолжала она. — Только не с кроликами, а с шариками. У меня был кулёк, и я будто из воздуха доставала шарики и бросала туда. Все смотрели, как кулёк наполняется, а потом я его разворачивала — пусто!
— Теннисные мячи?
— Нет, маленькие пластиковые, для пинг-понга. Они лёгкие, удобные. Я одновременно и закидывала их, и доставала обратно. А зрителям казалось, что только закидываю. Штук тридцать набралось, а то и больше. Когда я показала пустой кулёк, реакция была потрясающая!
Я слышал, как она улыбается. Татьяна не просто вспоминала удачное выступление — она снова стояла перед публикой, чувствовала ловкость пальцев, слышала аплодисменты. Её воодушевление передавалось мне даже по телефону.
— Ты не ту профессию выбрала, — заметил я. — Ты ведь и рассказываешь о фокусах так, будто прямо сейчас их показываешь.
— А я всё это вижу! — ответила она. — И чувствую. У меня руки сами помнят, что надо делать.
— Надо будет дать тебе возможность проявить свои таланты. Сегодня перед сном об этом подумаю.
— Только вы сперва дослушайте! — попросила она. — К вам бегут дети: «И я хочу кролика! И мне!» А вы: «На, держи! И тебе!» И так без конца. Правда, мне придётся время от времени шляпу заряжать.
— Проще поставить перевёрнутую шляпу на стол, — предложил я, вспомнив старые кинокомедии Чаплина. — В столе отверстие, а помощник снизу подаёт кроликов. Мне остаётся делать вид, что я их извлекаю из ничего.
— Нет, сначала надо показать настоящий фокус в зале, — возразила Таня с деловой строгостью. — А уже потом поставить на стол другую шляпу, будто это та же самая. Первую незаметно убрать. Иначе зрители догадаются.
— Тогда подберём десяток подставных детей, чтобы никто не вздумал проверять шляпу и заглядывать под стол.
— Зачем подставных? — возмутилась она. — Подходите к первому попавшемуся ребёнку и дарите ему кролика. Вот это и будет чудо! Дети счастливы, директор фермы доволен, кролики спасены. А какая слава! Кто ещё сумел вытащить из одной шляпы пятьсот кроликов?
Слово «спасены» заставило меня задуматься. В её рассказе директор уже почти списал всё поголовье, а теперь его хозяйственная беда превращалась в беспримерный акт щедрости. Правда, судьба пятисот кроликов после праздника представлялась мне куда менее ясной, чем само их появление.
— Пятьсот, — повторил я, стараясь оценить масштаб затеи. — Весь вечер уйдёт на один фокус. Пока раздадим последнего, первые уже успеют проголодаться.
— Ничего, зато все будут вознаграждены! — засмеялась Таня. — И президиуму тоже по кролику. Всем-всем-всем! А под конец говорите: «Ну, ладно, так и быть!» Открываем стенку ящика — и из-под скатерти выбегают двести кроликов сразу. Триста раздали по одному, а двести — одним махом, для пущего веселья!
От такого финала у меня перед глазами возникло зрелище, достойное не школьного утренника, а стихийного бедствия. Двести кроликов, разом выпущенных в актовый зал, тотчас разбежались бы под стулья, к дверям и в самые недоступные углы. Дед Мороз, пожалуй, забыл бы приготовленное поздравление, а директор школы — всю свою педагогическую выдержку.
— А что потом с ними делать? — спросил я. — Не выстроятся ли родители с кроликами в очередь к повару?
— Кто как распорядится, — ответила она уже спокойнее. — Кто-то, может, и к повару пойдёт, а дети станут с ними играть, домой заберут, питомцами сделают. Тут уж вы сами придумайте.
Я хотел возразить, что домашний питомец требует не одного восторженного вечера, а ежедневного корма, места и заботы. Но спорить о хозяйственных последствиях было бы всё равно что требовать у сказочника отчёта о расходе волшебной пыльцы. Татьяна придумала не способ раздать кроликов, а праздник, на котором невозможное вдруг становилось возможным. И всё-таки я подумал, что, если когда-нибудь возьмусь за этот рассказ, о дальнейшей судьбе живых подарков придётся позаботиться не меньше, чем о самом фокусе.
Татьяна уже считала праздник состоявшимся, а меня не оставлял ещё один вопрос — на сей раз не о детях, а о директоре фермы.
— А с директором кроличьей фермы как рассчитываться? — спросил я. — Он ведь не благотворительное общество. Пятьсот кроликов — не пятьсот бумажных цветочков. Их кормили, выращивали, в ведомостях записывали.
— Да он же ваш друг! — возразила Таня с такой уверенностью, будто лично знала директора и уже успела договориться с ним обо всём. — Сам к вам пришёл, сам попросил помочь. Ему кроликов девать некуда. Он их уже списал, они по бумагам не существуют. Понимаете? По бумагам — ни одного, а у детей — целых пятьсот!
Я представил себе хозяйственного руководителя, который сперва с отчаянием подсчитывает убытки, потом облегчённо подписывает бумаги, а под конец узнаёт, что его списанное поголовье разгуливает по московским квартирам. В этой истории бухгалтерия вступала в столь решительное противоречие с действительностью, что без фокусника действительно было не обойтись.
— Ну хорошо, — сказал я. — А когда заинтересуются, откуда взялись эти кролики? Неужели никто не спросит?
— Обязательно спросят! — оживилась Таня. — И вот тут начинается самое интересное. Приходят к фокуснику: «Откуда у вас кролики?» А он отвечает: «Ну как же откуда? Из шляпы. Я и сам, откровенно говоря, не знаю. Волшебство!»
Она произнесла последнее слово так торжественно, словно перед ней стояла комиссия, готовая удостоверить чудо официальным актом. Я улыбнулся: увлёкшись, Татьяна мгновенно становилась каждым из участников разговора.
— А ему: «Покажите шляпу». И он, конечно: «Пожалуйста, смотрите сколько угодно». Шляпа самая обыкновенная. Ни кроликов, ни тайников. Тогда он объясняет: «Сами рассудите: если бы я заранее готовил животных для фокуса, я приготовил бы одного, ну двух, ну десять, в конце концов. Но не пятьсот же! А может, их была и целая тысяча. Кто там считал? Стало быть, это чистое волшебство».
— Доказательство, конечно, железное, — заметил я. — Чем больше кроликов исчезло из хозяйства, тем убедительнее доказательство, что никто их не приносил.
— Вот именно! — засмеялась Таня, то ли не заметив моей иронии, то ли намеренно пропустив её мимо ушей. — Следователь тоже сначала сомневается, а потом начинает размышлять. Думает: «В самом деле, не мог же человек притащить на один фокус пятьсот кроликов. Чушь какая-то!»
Она смеялась всё заразительнее. Я уже видел не только директора фермы, но и следователя: серьёзного человека, привыкшего искать в каждом происшествии мотив, свидетелей и вещественные доказательства. Он изучает шляпу, заглядывает под подкладку, ощупывает поля, а доказательства всё равно разбегаются по детским комнатам.
— И всю ночь он глаз не сомкнул, — продолжала Таня. — Жена его спрашивает: «Что с тобой? Опять на работе неприятности?» А он отвечает: «Да мне бы такую шляпу! Бросил бы постылую службу, стал бы крольчатиной на рынке торговать. Тебе шубу справил бы, себе полушубок, а потом на рыбалку ездил бы, когда захочу».
Мне привиделся следователь, который вместо раскрытия преступлений сидит у кухонного стола и мечтает о неиссякаемом источнике крольчатины. На гвозде висит его служебная фуражка, жена подсчитывает будущие доходы, а волшебная шляпа пока существует только в его воспалённом воображении. И ведь самое смешное заключалось в том, что человек, призванный разоблачить фокус, первым поверил в него по-настоящему.
— Получается, — сказал я, — следователь завидует не директору фермы и даже не фокуснику. Он завидует шляпе. Вот до чего доводит человека нелюбимая работа.
— А вы напишите! — немедленно потребовала Таня. — Про следователя тоже напишите. Представляете, какой получится смешной рассказ?
— Хорошую ты придумала тему, — признал я. — Из неё может выйти рассказ. И назвать, например, «Как всем сделать праздник». Тут и дети, и директор, и фокусник, и следователь со своими мечтами о шубе. Каждый получил бы то, чего ему не хватало. Правда, директору ещё придётся объяснять бухгалтерии, куда делись списанные кролики.
— Ой, да оставьте вы бухгалтерию в покое! — рассмеялась она. — Неужели в сказке нельзя обойтись без отчётов? Вы лучше представьте, как дети будут любить этого фокусника. Ведь многим родители не разрешают держать животных. А тут им подарили настоящего кролика! Не игрушечного, не нарисованного, а живого. И кто подарил? Волшебник!
Я не стал напоминать, что родительский запрет никуда не исчезнет и что некоторым семьям предстоит неожиданное знакомство с новым жильцом. Таня говорила о детском восторге, и в её голосе слышалась такая искренняя радость, что спорить с ней было бы мелочно. Она умела увидеть в самой нелепой затее счастливое мгновение и удержать его, не заглядывая в завтрашние хлопоты.
— Тогда и конец рассказа готов, — сказал я. — Фокусник вспоминает свой школьный праздник и признаётся: «И теперь меня на улице все узнают и называют не иначе как волшебник».
— Ой, здорово! — воскликнула Таня. — Вот так и напишите. Обязательно!
Я помолчал. Она сказала это легко, почти между прочим, но попало в то место, о котором я предпочитал не распространяться. За долгие годы я привык говорить о своей работе, о людях, которых встречал, о чужих затеях и собственных неудачах. А вот о том, чего по-настоящему хотел от жизни, говорил редко. Может быть, потому, что мечта, произнесённая вслух, обязывает человека хотя бы попробовать её осуществить.
— Написать-то можно, — отозвался я наконец. — Только писатель — это отдельная профессия. Нельзя днём заниматься одним делом, а по ночам, между усталостью и домашними заботами, сочинять рассказы или романы. Во всяком случае, я так не могу. Чтобы писать всерьёз, надо жить этим, а не выкраивать время, когда все уже легли спать.
Я понимал, что рассуждаю слишком уверенно для человека, который так и не взялся за дело своей мечты. Наверное, на свете были люди, способные работать днём и писать ночью. Но я говорил о себе: о своей несобранности, о привычке откладывать главное и находить десятки уважительных причин, почему сегодня опять не время.
— А ты, оказывается, угадала мечту всей моей жизни, — сказал я. — Хочется всё бросить и писать книги. Не от случая к случаю, а по-настоящему. Садиться за стол и знать, что это и есть моё дело.
В трубке на мгновение стало тихо. Мне даже показалось, что Татьяна сейчас начнёт смеяться над моей неожиданной серьёзностью или, наоборот, станет убеждать меня в необходимости немедленно увольняться. Но она сказала просто, без шуток и без торжественных обещаний:
— Вы к этому придёте.
В этих нескольких словах было больше участия, чем в длинном утешении. Она не спрашивала, сколько страниц я уже написал, не просила доказательств таланта и не строила за меня планов. Просто верила, что однажды я найду возможность заняться тем, к чему давно стремился. А мне почему-то захотелось запомнить именно эту её интонацию.
Мы попрощались. Я положил трубку и ещё некоторое время стоял возле телефона, вспоминая то следователя с мечтой о волшебной шляпе, то детей с кроликами, то собственное признание. Разговор начался с весёлой выдумки, а закончился словами, которые я прежде не решался произнести даже самому себе с такой определённостью.
Глава восьмая. Врачи тоже люди
Терапевт Антонов Марк Игоревич пришёл в свой рабочий кабинет, снял шляпу, плащ и поднял трубку зазвеневшего телефона. Звонила медсестра, помогавшая Марку Игоревичу принимать пациентов. У неё, как всегда, нашлась уважительная причина для невыхода на работу. Антонов даже объясняться с ней не стал. Позвонил заведующему терапевтическим отделением, старичку Анисимову Александру Ильичу и попросил прислать кого-нибудь на замену. В ответ услышал знакомую отговорку: «Сегодня же понедельник, никого нет. Как-нибудь, голубчик, обойдитесь своими силами».
Утро в поликлинике начиналось с привычного разноголосого шума: в коридоре скрипели подошвы, кто-то требовал объяснить порядок записи, за стеной с металлическим звоном передвигали инструментальный столик. На подоконнике в кабинете Антонова доживал свой век чахлый цветок, а на батарее сохла забытая кем-то тряпка. Марк Игоревич посмотрел на часы. Рабочий день ещё толком не начался, а он уже успел устать.
Сев за стол, Марк Игоревич раскрыл принесённый из дома военно-литературный журнал «Разведчик» за тринадцатое марта тысяча девятьсот первого года. Антонов увлекался прочтением газет и журналов столетней давности. На обложке увидел фотографию генерала в чёрной рамке. Это был командир двадцатого армейского корпуса генерал-лейтенант Ричард Троянович фон Мевес, скончавшийся двадцать второго февраля тысяча девятьсот первого года. В статье М. Драгомирова, написанной на смерть генерала, было много несостыковок. Драгомиров поминальную речь начал со слов: «Мало я тебя знал», но уже через два абзаца вывел: « И был ты человек большой и полезной силы, хотя и ловкач».
Пожелтевшие страницы пахли старой бумагой и пылью. Врач любил этот запах: в нём не было ни больничного спирта, ни лекарств, ни утренних жалоб. Люди прошлого, как ему казалось, вели себя ничуть не разумнее нынешних, зато хотя бы не могли явиться к нему без талона.
Так судить о малознакомом человеке, полагал Антонов, мог позволить себе либо старик, либо высокий начальник, не отличающийся тактом, либо безусый военный корреспондент, ещё не успевший прославиться ни умом, ни порядочностью.
«Кем бы мог быть этот М. Драгомиров? — размышлял врач. — Скорее всего, генерал от инфантерии Михаил Иванович Драгомиров, уроженец Конотопа». Антонов вспомнил, что через два года после выхода этого номера генерала назначили членом Государственного совета.
В дверь постучали.
Стук был негромкий, но настойчивый. Антонов машинально прикрыл журнал медицинской картой, словно чтение столетней давности относилось к числу особо предосудительных врачебных привычек.
«Нет ни сил, ни желания работать, — думал Антонов. — Но больным я нужен. Без меня они не справятся со своими недугами. Врач должен указать больному правильную дорогу, как лесник, встретивший в дремучем лесу заблудившегося грибника». Эта мысль согревала самолюбие Марка Игоревича.
Дверь приоткрылась, и в кабинет вошёл молодой человек, представившийся Ричардом Трояновым.
«Как забавно, — подумал врач. — Только прочитаешь что-нибудь необычное — и оно тут же словно оживает перед глазами». За долгие годы практики он привык ничему не удивляться.
Молодой человек был выше среднего роста, атлетического телосложения, в широких чёрных брюках и синем свитере, в блестящих чёрных ботинках.
Он вошёл уверенно, но, приблизившись к столу, вдруг замедлил шаг и неловко поправил рукав свитера. Эта мелочь не вязалась с его безукоризненно здоровым видом; Антонов, однако, заметил только крепкие плечи и свежий цвет лица.
«К уставшему, больному врачу приходят за помощью загорелые, отдохнувшие, пышущие здоровьем пациенты», — мысленно прокомментировал Антонов.
— Вам что-нибудь для матушки? — спросил врач. — Или направление на диспансеризацию?
— Я к вам по важному вопросу. Так сказать, вопросу жизни и смерти. Это касается меня лично.
По одному лишь виду посетителя Антонов уже решил, что перед ним симулянт, пришедший за больничным листом. О том, насколько справедливо это заключение, врач пока не задумывался.
— Слушаю вас, — приглашая объясниться, сказал врач, склонив при этом голову набок и делая вид, что он что-то записывает в медицинскую карточку.
— Понимаете, доктор, — начал Ричард Троянов, — у меня постоянно плохое настроение. Жизнь кажется мне бессмысленной. Во всём я умудряюсь отыскивать только мрачные стороны. Картина мира для меня как будто покрыта траурным бархатом. Родные и близкие смеются надо мной, обзывая пессимистом. Но смешного тут мало. Всякое радостное событие, — день рождения или Новый год, — сейчас же отравляется для меня мыслью о непрочности радости, о том, что это не навсегда и скоро закончится, пройдёт. Снова наступят мрачные будни с мелочной суетой, заботой о хлебе насущном. От будущего я не жду ничего, кроме неприятностей и трудностей. Прожитые же годы, если оглядываться и вспоминать, вызывают одни лишь угрызения совести из-за сделанных ошибок.
Ричард говорил без пауз, словно боялся, что стоит остановиться — и врач не позволит ему продолжить. Он смотрел не на собеседника, а на край стола, где лежала стопка бланков. Марк Игоревич поначалу старательно изображал внимание, но затем поймал себя на том, что считает трещинки в пластмассовом корпусе ручки.
— И несделанных, — попробовал шуткой взбодрить пациента доктор.
— Да, — бездумно согласился Ричард и продолжил: — Моя беда в том, что я очень восприимчив к неприятностям. Очень остро реагирую на них. А кроме того, меня ни на минуту не оставляет какое-то неопределённое чувство тяжести, лежащее на сердце. Постоянно нахожусь в тревоге, в ожидании несчастья. Вы улыбаетесь, но я говорю правду. Я до сих пор не могу отделаться от уверенности в своей виновности за самые обычные проступки, совершённые мною в юности.
— Сейчас-то в чём проблема? На что в данный момент жалуетесь? — пододвигая пациента ближе к сути дела, поинтересовался Антонов.
— Мне кажется, что окружающие относятся ко мне с презрением, смотрят на меня свысока. Это заставляет меня сторониться людей, замыкаться в себе. Иной раз настолько погружаешься в самобичевание, что совершенно перестаёшь интересоваться окружающей действительностью.
— Меня уже тошнит, — вырвалось у Антонова.
Слова прозвучали громче, чем Антонов рассчитывал. Он кашлянул, сделал вид, что ищет на столе нужный бланк, и с неудовольствием заметил: пациент, кажется, принял его реплику на свой счёт. Впрочем, это было бы вполне справедливо.
— Что вы сказали? — не расслышал Троянов.
— Не обращайте внимания. Продолжайте, я слушаю.
— Я быстро утомляюсь, всякая деятельность мне неприятна. К тому же в любой, даже самой примитивной работе я делаю уйму ошибок и неточностей. Всякий самый ничтожный труд требует от меня немыслимого волевого напряжения. Сами понимаете, бесконечно это продолжаться не может, и я впадаю в отчаяние.
— Как же вы спасаетесь от этих бед? — спросил Марк Игоревич. Он старался говорить ровно, хотя жалобы крепкого с виду молодого человека всё сильнее раздражали его.
— Учусь, работаю, — насторожившись, продолжал Ричард. — Живу в стороне от наслаждений века сего. Спасаюсь, как вы выражаетесь, воображением. В мечтах представляю себе красивую незнакомку, встречу с ней, разговор, которого наяву никак не решусь начать.
— А вы никогда не пробовали просто подойти к понравившейся женщине и познакомиться? — спросил Антонов. — Без долгих приготовлений и фантазий. Может быть, вам понравится не только её внешность, но и разговор с ней.
— Вы шутите?
— Почему? Вы молодой, видный мужчина. Возможно, знакомство сложилось бы удачно. Но с тем, о чём вы рассказали, лучше обратиться к психотерапевту. Я могу дать направление.
— Но у меня постоянные боли внизу живота. Я думал…
— Я дам вам направление к урологу. Он сделает общий первичный осмотр, возможно, отправит на ультразвуковое исследование, сдадите анализы. Тогда с результатами придёте ко мне, больному и уставшему. Я прослушаю вашу широкую грудную клетку и дам своё заключение. Повторяю, вам нужен другой специалист. Возможно, сексопатолог, не знаю. Пока вот вам направление, ступайте к урологу.
Он оторвал направление от пачки, решительно поставил подпись и протянул листок молодому человеку. Бумага слегка дрогнула в его руке. Антонов решил, что это от усталости, и ещё больше рассердился на собственную беспомощность.
Не успел Марк Игоревич выпроводить Троянова, как в кабинет вошла женщина, поражающая своей физической красотой, одетая в бежевый вельветовый жакет, салатовую шёлковую блузку и зелёную жаккардовую юбку. Сапожки фисташкового цвета плотно облегали тонкие щиколотки её красивых ног. Непринуждённо откинув назад пряди вьющихся рыжих волос, она представилась Варварой Буденброковой.
Варвара принесла с собой запах духов, совершенно неуместный среди вытертых кушеток, белых халатов и кипы направлений. Антонов поднял глаза и на мгновение забыл, какой вопрос полагается задавать пациенту первым.
— Кадыкастых не люблю, — сказала красавица, присаживаясь на стул, предназначенный для пациентов.
Она поправила складку юбки и посмотрела на доктора так внимательно, словно пришла не лечиться, а оценивать его пригодность к какой-то неизвестной должности. Антонов уже приготовился спросить о жалобах, но пациентка заговорила первой.
— Это какие же? — испуганно поинтересовался Антонов.
— Те, у которых большой кадык. Хрящ на глотке. Эдакая некрасивая острая выпуклость на шее спереди, — пояснила Варвара, помогая словесному объяснению жестикуляцией рук и мимикой лица, выражавшей отвращение.
— А у меня есть кадык? — хорохорясь и не зная, как вести себя, поинтересовался Марк Игоревич.
— У женщин кадыков не бывает, только у мужчин, — ошарашила его Варвара. — Сбили вы меня с мысли. Уж и не вспомню, что хотела сказать.
— У вас, должно быть, какие-то жалобы, — предположил Антонов, огорчённый, что его приняли за женщину.
— Да, — вспомнила не услышавшая его пациентка. — Ухаживал за мной один кадровик, Аскольд Буденброков.
— Военный?
— Работник отдела кадров. С лысиной, животиком. Брюки носил коротковатые, но хорошо выглаженные. Обувь была начищена до блеска. Рубашка на все пуговицы застёгнута. Аккуратистом был. Что ж ты думаешь? Выходил меня. Целый год от дома до проходной и обратно до дома провожал. Согласилась я в воскресенье пойти с ним в кафе. И надо же такому случиться, он там сорвался. Показал своё истинное лицо. Напился и подрался.
— И вы с ним расстались?
Антонов пытался понять, какое отношение семейная хроника имеет к его специальности. Однако всякий раз, когда он собирался перебить собеседницу, та находила новую подробность, по её мнению совершенно необходимую.
— Зачем? Я в него по уши втрескалась, вскоре после этого расписались. За пьяный дебош полюбила сильнее, чем за фальшивый положительный образ и показное желание произвести хорошее впечатление. Бабе ведь живой мужик нужен, а не картинка с агитплаката.
— Фамилия интересная, — продолжая находиться в замешательстве, сказал доктор.
— Аскольд был детдомовский. Фамилию ему дал директор приюта, читавший на тот момент Томаса Манна. Фамилия и мне показалась странной, но я её при регистрации брака взяла, а теперь привыкла к ней и не жалею. Жалко, что пожили мы с мужем мало. Хороший он был человек, вот только печёнка у него барахлила. Аскольд ездил на воды в Трускавец, но… С тех пор у меня все мужики с кадыками. Как пеликаны, честное слово. Пьют ли, едят, — кадыки шевелятся.
— А вы бы на кадык не обращали внимания, — придя наконец в себя, строго заметил Марк Игоревич. — Забавно. Вы приняли меня за женщину. Да, я круглолицый, полный, крашу волосы хной, но я мужчина и прежде всего врач. Расскажите, что вас беспокоит.
Антонов говорил всё строже, хотя собственный голос казался ему неубедительным. Впервые за утро он пожалел, что медсестра не вышла на работу: при постороннем человеке пациентка, вероятно, держалась бы иначе. Или, по крайней мере, он сам чувствовал бы себя увереннее.
Зачем Антонов вдруг попросил Буденброкову раздеться, он и сам не знал. Слова вырвались помимо воли, хотя ещё мгновение назад он намеревался ограничиться обычными вопросами о самочувствии. Варвара, впрочем, не удивилась, словно именно такого распоряжения и ожидала.
Женщина, ничуть не смущаясь, стала снимать одежду с той лёгкостью, с какой подросший цыплёнок освобождается от скорлупы, давно сделавшейся ему тесной. Антонов, потерявший способность распоряжаться собственным кабинетом, поспешно отвернулся к окну. За стеклом люди шли по своим делам, и никому из них не было известно, какие испытания выпали на долю участкового терапевта.
Пациентка стояла у кушетки, а Антонов, ещё недавно готовый поучать весь мир, вдруг почувствовал себя неопытным студентом на первом практическом занятии. Он понимал, что обязан прекратить нелепую сцену, но каждое разумное слово застревало в горле.
— Возьми меня, — неожиданно предложила Варвара, когда доктор, кое-как вспомнив о своих обязанностях, попытался выяснить, где именно у неё болит.
Только теперь Антонов опомнился. Он отступил от кушетки, сцепил руки за спиной и с таким видом уставился на шкаф с лекарствами, будто именно там хранился ответ на все вопросы медицинской этики.
— У меня, деточка, — выдавил он после тяжёлого вздоха, — нет для этого никакой возможности. К сожалению, я уже не способен на то, чтобы такую, как вы, уложить на кушетку.
— Тогда помогите мне медикаментозно! — взмолилась Буденброкова. — У меня гормональный взрыв! Или срыв? У меня боли в груди и внизу живота, я схожу с ума.
— Я дам вам талон к гинекологу и направление на анализы. А пока, ради бога, оденьтесь: сюда каждую минуту могут войти.
Не успела Буденброкова, наскоро одевшись и взяв талон к гинекологу, закрыть за собой дверь, как Антонов вышел к ожидавшим пациентам и объявил пятнадцатиминутный перерыв.
Очередь недовольно зашевелилась. Старушка с авоськой потребовала объяснить, почему перерыв нельзя было устроить до её прихода, а мужчина с перевязанной рукой уверял, что у него тоже нервы. Антонов прикрыл дверь и впервые за утро не нашёлся с ответом.
Он еле сдержался, чтобы не крикнуть больным: «Как я от всех вас устал!»
Марк Игоревич выпил валерьянки, немного успокоился и поставил чайник. Когда вода закипела, он бросил в стакан ломтик лимона, но не успел сделать ни глотка: в кабинет снова вошёл Ричард Троянов. Молодой человек, уже не спрашивая разрешения, уселся на прежний стул и с торжествующим видом объявил, что встретил в поликлинике девушку своей мечты. Знакомство, по его словам, развивалось с поразительной быстротой.
Ломтик лимона медленно вращался в стакане. Антонов смотрел на него, пытаясь привести мысли в порядок. Всё утро словно нарочно складывалось из событий, которые врач никак не мог объяснить. Он уже хотел спросить, не перепутал ли Троянов поликлинику с каким-нибудь иным заведением, но молодой человек заговорил первым.
— Доктор, прямо на полу, не доходя двух шагов до кушетки, при полном её содействии, — сияя от счастья, делился подробностями Ричард. — Но должен перед вами повиниться. К урологу, куда вы меня направили, я опоздал.
— Я думаю, он вам не понадобится, — горько усмехаясь, не в состоянии скрыть зависти, пробурчал Антонов.
Зазвонил телефон. Марк Игоревич вздрогнул, открыл глаза и схватился за трубку, стоявшую на рабочем столе. Звонил заведующий терапевтическим отделением Александр Ильич Анисимов.
Несколько секунд Антонов не мог понять, почему в кабинете нет ни Варвары, ни Ричарда, ни запаха духов, а чайник даже не включён. На столе лежал раскрытый «Разведчик». За дверью гудела обычная поликлиническая очередь. Лишь теперь до него дошло: невероятные события, от бесцеремонных признаний пациентов до собственной растерянности, ему приснились. Даже во сне больные не давали ему покоя.
— Ты что, бастовать решил? Скоро день рабочий закончится. Открывай кабинет и принимай больных. Дам я тебе на сегодня свою медсестру, — говорил слабым голосом старик-заведующий и добавил в сердцах: — Как я от всех вас устал!
Позднее, когда приём всё-таки начался, в кабинете терапевта оказались друг против друга Марк Игоревич Антонов и его сосед Герман Гавриков. За дверью шумела поликлиника: кашляли, шуршали бахилами, спорили о том, кто за кем занимал очередь. Антонов держал перед собой медицинскую карточку, но по выражению лица гостя уже понимал: прежде чем добраться до нынешней болезни, придётся выслушать историю всех прежних.
Герман рассказывал о своих несчастьях с обстоятельностью человека, которому мало сообщить о происшествии: необходимо ещё показать, как оно происходило. Он то откидывался на спинку стула, то подавался вперёд, то прижимал ладонь к груди. В его движениях было столько выразительности, что Антонову порой хотелось попросить соседа не размахивать руками хотя бы возле письменного стола.
— Сосед, ведь и недели не прошло, как я с койки больничной поднялся, — начал Герман, поморщившись. — И вот тебе пожалуйста: снова кашель, температура. А в больнице одна женщина-врач задала мне вопрос: «У вас ненависть к белым халатам?» Я промолчал. Что тут ответишь? Сам себе такого вопроса никогда не задавал. А теперь думаю: прожил на земле тридцать лет, в передряги попадал, по больницам валялся — и хоть бы раз встретил хорошего врача!
Марк Игоревич поднял глаза от карточки. Слово «хорошего» Герман произнёс с таким ударением, будто речь шла о редком животном, занесённом в Красную книгу. Антонов привык выслушивать жалобы на болезни, но обвинения в адрес всей медицины, да ещё в собственном кабинете, задевали его профессиональное самолюбие.
— Постой, — миролюбиво сказал он, решив начать не с возражений, а с самого начала биографии собеседника. — Давай так. Пуповину в роддоме тебе хорошо перерезали?
Гавриков посмотрел на него с подозрением.
— Не знаю. Не уверен. Я в тот день, знаешь ли, подробностями не интересовался.
— А между тем живёшь, — заметил Антонов. — И, глядя на тебя, можно заключить, что при рождении обошлось без вывиха бедра и смещения шейных позвонков. Значит, один хороший специалист в твоей жизни уже был.
— Ты его ещё по фамилии назови! — отмахнулся Герман. — А сколько потом попадалось палачей, настоящих вредителей? Всем моим сверстникам, считай, поголовно гланды вырвали. Зачем? Что, без гланд человек хуже живёт?
— Вернёмся к тебе, — не позволил увести себя в сторону Антонов. — Ангиной ты болел не раз, а миндалины тебе сохранили. Вот и второй хороший специалист. Счёт уже два — ноль не в твою пользу.
Герман выпрямился. Его возмущало, что доктор ведёт счёт, словно речь идёт о футбольном матче, а не о его детских мучениях.
— Сохранили! Зато совершенно здоровому ребёнку, — он ткнул пальцем себе в грудь, — иглой толщиной с указательный палец прокололи гайморовы пазухи! Причём врач и медицинские сёстры, по моему убеждению, прекрасно знали, что никакой нужды в этом нет. Я их разговор до сих пор помню. Одна говорит: «Клава, он же здоров!» А другая: «Зин, тебе какая разница? Есть направление — коли».
Антонов нахмурился. Проверить давнюю историю по одному воспоминанию пациента он не мог. Да и подробности в рассказе Гаврикова путались: тот поминал то пазухи, то миндалины, то аденоиды. Но для Германа всё это сливалось в одно ясное чувство — тогда его никто не спросил, согласен ли он на лечение.
— Я ведь маленький был, — продолжал он уже тише. — Лежишь, смотришь на их руки и понимаешь: скажешь ты что-нибудь или не скажешь, всё равно сделают по-своему. А потом они ещё удивляются, откуда у людей неприязнь к врачам.
Он помолчал, но ненадолго. Воображение, подогретое обидой, немедленно предложило ему картину справедливого возмездия.
— Вот прийти бы сейчас в ту детскую поликлинику, как в голливудском фильме, и сказать этим злым старухам: «Берите свои огромные шприцы и прокалывайте друг дружке всё, что вам тогда хотелось проколоть мне. Промывайте солёным раствором!» Они, конечно, закричат: «Так мы же здоровые!» А я отвечу: «Уж кому-кому, а вам всегда было на это плевать». И иглу — до самого мозга, как мне тогда казалось. Не шучу!
Последние слова прозвучали грозно, но Антонов понимал: сосед никому мстить не собирается. Он лишь снова вспоминал себя перепуганным мальчишкой, которому спустя много лет наконец дали возможность высказаться. И всё-таки врач решил вернуть разговор к исходному вопросу.
— Ты опять увлекаешься. Лучше вспомни, сколько раз тебе помогали. Ты ведь рассказывал, что лечился от алкоголизма. Зашивали, капельницы ставили? Жив? Значит, третий хороший специалист у нас в активе. И от бронхита тебя в больнице лечили. Дышать-то стал свободнее?
— Стал, — нехотя признал Герман. — Только если ты думаешь, что на этом моя больничная эпопея закончилась, сильно ошибаешься.
Он придвинул стул, понизил голос, будто собирался сообщить врачебную тайну, и вдруг рассмеялся.
— Пригласили меня однажды на ингаляцию. К шести вечера. А я прозевал: то ли задремал, то ли с соседями по палате заболтался. В общем, не пошёл. И представляешь, тот врач, который должен был проводить процедуру, в тот самый вечер скоропостижно умер. Совсем молодой, мой сверстник.
Антонов перестал перелистывать карточку.
— Это уже не смешно, Герман.
— Так я над ним и не смеюсь! Я над тем, что было потом. Приходят ко мне в палату и спрашивают с таким видом, словно я обязан объяснить случившееся: «Вы же должны были в восемнадцать часов быть у него. Почему не были? Он как раз в это время умер». А я говорю: «Что за вопросы? Может, если бы пришёл, сейчас лежал бы на его месте. Кто знает, может, он предназначенную мне ингаляцию сам понюхал».
Гавриков развёл руками. В его лице смешались неловкость при воспоминании о чужой смерти и невольное удовлетворение рассказчика, которому удалось передать всю нелепость случившегося.
— И что ты думаешь? Кабинет ингаляций закрыли на замок, больше никого туда не приглашали. А мне говорят: «Вылечили». Спазмы убрали, дышать могу — это правда. Только домой не отпускают. «Мы вам помогли, — просят, — помогите и вы нам. Полежите ещё недельку».
— Зачем? — спросил Антонов, хотя уже догадывался, что услышит.
— Для статистики, по моему разумению! — торжествующе объявил Герман. — Тех, кого не могут вылечить, норовят выписать под каким-нибудь предлогом, а коли человек поправился — пусть полежит. И я, дурак, согласился. За эту неделю меня, по моим ощущениям, чуть не угробили.
Антонов хотел возразить, что после улучшения состояния пациента иногда оставляют под наблюдением, но Гавриков уже закатал рукав и предъявил локтевой сгиб, словно следы давних уколов должны были сохраниться на нём навсегда.
— Каждый день кровь брали, капельницы ставили. Иногда дважды за день. Я спрашиваю сестру: «Вы иглой не попали в вену!» А она мне: «Откуда знаете?» — «Да потому что больно, раствор куда-то не туда идёт!» В итоге руки были в синяках. Я им объясняю: мне лучше, дышу, хожу, отпустите домой. А они мне — ещё одну процедуру.
— Синяки после уколов действительно бывают, — осторожно заметил Антонов. — Но по одному этому нельзя судить обо всём лечении. И капельницы назначают не для того, чтобы человека извести.
— Я не утверждаю, что они сговорились меня извести, — возразил Герман и тут же поправился: — Хотя тогда именно так и казалось. Каждый день являлись с предложением пройти то бронхоскопию, то ещё какое-нибудь исследование. Я уж думал: пока все приборы на мне не испробуют, не выпустят.
Он снова откинулся на спинку стула и, почувствовав, что достиг нужной степени драматизма, заключил:
— Вот и скажи, что изменилось в современной терапии со времён бравого солдата Швейка, которого Гашек так мастерски описал? По моему больничному опыту — ничего. Всё те же клизмы и рвотные порошки, только названия у процедур стали учёнее.
Антонов невольно улыбнулся. Перед ним был не беспристрастный свидетель, а человек, который всякую больничную неприятность превращал в обвинительную речь, а выздоровление считал счастливым исключением. Однако и отмахнуться от пережитого Германом врач не мог. Спор ещё не закончился.
Антонов собирался обстоятельно ответить на сравнение с бравым солдатом Швейком, но Гавриков, заметив это, поднял ладонь, точно председатель собрания, которому не дали закончить доклад.
— Погоди, сосед. Я ведь не говорю, будто все врачи нарочно губят пациентов. Я говорю, что, когда лежишь в больнице, начинаешь подозревать самые невероятные вещи. Вот ты улыбаешься, а мне тогда было не до смеха. Только дышать стало легче — я домой собрался. А меня не отпускают: всякий раз новое исследование.
— Исследование не обязательно означает, что тебе хотят причинить вред, — заметил Антонов. — Бывает, человеку лучше, а выписывать ещё рано. Ты же сам сказал: после больницы опять кашляешь и температуришь.
Гавриков посмотрел на него с неудовольствием. В этом и заключалась главная беда разговоров с врачами: стоило привести убедительный, как тебе казалось, пример, и собеседник немедленно извлекал из него доказательство собственной правоты.
— Вот видишь, — сказал Герман. — Ты уже нашёл объяснение. А я лежал, как подопытный. И каждый день ожидал, что в палату войдут с новым аппаратом и скажут: «Гавриков, поздравляем, сегодня будем исследовать то, чего у вас ещё не исследовали».
— И всё-таки ты вышел оттуда на своих ногах.
— Вышел. Только это ещё не повод вручать всем участникам процесса по ордену.
Антонов усмехнулся. За долгие годы практики он привык к благодарностям, произносимым вполголоса, и к претензиям, звучавшим так, словно от них зависела судьба мировой медицины. Но в Гаврикове его раздражало не столько недоверие, сколько соседская фамильярность. Герман мог пожаловаться на боль в груди, а минутой позже заговорить так, будто оба сидели на кухне за чаем и обсуждали непутёвого слесаря.
— Ты всё время сравниваешь больницу с приключениями Швейка, — сказал Марк Игоревич. — Но сравнение, извини, хромает. У Гашека сатира, а у тебя из каждого укола получается обвинительный акт. Между тем лечить человека без неприятных процедур не всегда возможно.
— А я разве спорю? — оживился Гавриков. — Я только предлагаю, чтобы неприятные процедуры не считали доказательством усердия. Вот от чего у меня душа болит. И ещё от того, что врач порой говорит с больным, словно тот обязан заранее знать всё, чему его учили в институте.
Эти слова задели Антонова сильнее, чем рассказы о синяках и капельницах. Он хотел возразить, но, встретившись взглядом с Германом, сдержался. Сколько раз ему приходилось объяснять пациентам одно и то же — и как редко он вспоминал, что каждый из них слышит это впервые, да ещё напуган собственной болезнью.
— Хорошо, — произнёс он наконец. — Допустим, тебе попадались невнимательные люди. Но без врачей, плохих ли, хороших, не обойтись. От этого и пляши.
— Вот это позиция честного человека, а всё остальное — пустые слова, лирика, — согласился Гавриков так поспешно, что доктор не сразу понял: сосед хвалит его или издевается.
За дверью кто-то передвинул стул; в коридоре раздался женский голос, спрашивавший, кто последний. Антонов придвинул к себе карточку: разговор пора было заканчивать.
— Болезнь, Герман, она когда начинается? — спросил он, пристально глядя на собеседника. И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Когда лукавый научает, что ты ни в чём не виноват. А виноват другой, в данном случае лекарь. С этой самой мысли все болезни начало своё берут. Или когда хочешь заполучить то, что тебе не нужно. Правильно?
Гавриков не сразу нашёлся. Он пришёл с кашлем и температурой, а оказался участником беседы о происхождении человеческих недугов, причём возразить было трудно: любое несогласие доктор, пожалуй, счёл бы новым свидетельством душевного неблагополучия.
— Правильно, — сказал Герман с видом человека, согласного даже с устройством мироздания, лишь бы поскорее перейти к делу. — Но только мне нужен больничный, и от простуды лекарства выпишите.
Марк Игоревич выпрямился. После всех рассуждений о добре, зле и врачебном долге просьба показалась ему почти оскорбительной. Выходило, что сосед выслушал его проповедь только ради рецептов и больничного.
— Кому я это всё говорю! — обиделся Антонов, усаживаясь за стол. — Лекарства я тебе выпишу и бюллетень дам, но люби меня не за это. А за то, что хочу просветить твою невежественную жизнь светом знания драгоценного.
Он принялся писать, нарочито тщательно выводя буквы. Перо поскрипывало по бумаге. Гавриков сидел смирно: опыт подсказывал, что спорить с человеком, от которого зависит выдача больничного, лучше либо заранее, либо после того, как документ окажется в кармане.
Наконец Антонов протянул ему рецепты и бюллетень. Герман проверил бумаги, сложил их вдвое и спрятал с той бережностью, с какой иной человек убирает выигрышный лотерейный билет.
— Вам бы вместе с Ермаковым по воскресным дням в церковь ходить, — заметил он, поднимаясь со стула. — Подозреваю, не своё вы поприще выбрали. Вам бы по духовной части пойти. Глядишь, были бы сейчас священником — архимандритом.
Глава девятая. Галина и моя мама. Новые встречи с Таньшиной
В понедельник и мама, и жена успокоились. По крайней мере, внешне. На кухне позвякивала посуда, хлопала дверца буфета; пахло крепким чаем и подгоревшей корочкой хлеба. После вчерашних объяснений эти мирные домашние звуки казались мне признаком перемирия. Но я давно знал: в нашей семье перемирие отличается от войны главным образом тем, что во время него разговаривают тише.
Мне даже показалось, что Галина чувствует себя виноватой. Она избегала смотреть мне прямо в глаза, отвечала коротко и один раз уступила дорогу в тесном коридоре с такой поспешностью, словно мы были незнакомыми людьми. Я принял это за раскаяние — и, вероятно, поторопился. Жена не извинилась. В её представлении я всё равно оставался человеком, виноватым заранее, ещё до того, как успел открыть рот.
К середине дня молчание кончилось. Галина снова принялась меня стыдить. Сначала она употребляла слова «стыдно» и «совесть», потом, убедившись, что они не действуют, перешла к выражениям куда более энергичным. Я попробовал возразить, но она напомнила мне сразу несколько старых проступков, между которыми я не видел никакой связи. Связь, по мнению Галины, заключалась во мне самом. Я отступил: у жены имелись силы, убеждения и превосходная память; у меня — одно желание, чтобы этот понедельник поскорее закончился.
Мама держала её сторону. Это удивляло меня едва ли не больше самой ссоры: прежде они редко сходились во взглядах. Теперь же Марья Андреевна осуждала меня, не особенно интересуясь подробностями. Стоило мне начать объяснение, как она поджимала губы и говорила: «Серёжа, не надо». Я невольно вспомнил, как совсем недавно эти две женщины спорили о том, кому из них принадлежит право наставлять меня на путь истинный.
Чтобы читатель понял взаимоотношения Галины с моей матушкой, передам разговор, который мне довелось нечаянно подслушать ещё до рождения Полечки. Я проходил мимо кухни, услышал своё имя и остановился. Из-за двери доносился звон ложечки о стакан. За чаем обе обычно старались соблюдать приличия, но в тот день ложечка вскоре замолчала, а голоса сделались отчётливее.
Мама говорила Галине неторопливо, с той спокойной уверенностью, с какой люди старшего поколения сообщают молодым истины, не подлежащие пересмотру:
— Терпение и труд — главные украшения для замужней женщины, а не золотые перстни с цепочками. Я в своё время как жила? Бывало, свекровь что скажет, я промолчу. Муж несправедливо отругает — стерплю. Вот и был мир в доме.
Галина, по-видимому, отставила чашку. В её ответе не было ни робости, ни желания смягчить возражение:
— Это вы мне для того, Марья Андреевна, рассказываете, чтобы я вам во всем потакала? Так сразу скажу — этого не будет. У меня свои взгляды на семейную жизнь. Своя жизнь личная, в которую я не намерена никого пускать. Я воспитывалась в советской семье. Что не по мне, так я прямо и скажу, молчать не стану. А если попробуете меня с мужем ссорить, я стану за него бороться всеми средствами, так как это моё, родное.
Марья Андреевна выдержала короткую паузу. Она никогда не любила, когда её поучали в собственном доме, а особенно — когда делали это с таким решительным видом. И ответила:
— Путаешь, Галя. Если так любишь прямоту и о родном заговорила, то сын — это, скорее, моё. Вот если бог даст тебе родить своего, то это будет твоё родное. А мой Серёжа тебе не родной. Любимый, милый, как там ещё ты его называешь, когда хочешь подольститься… Родным он тебе стать может только через ребёнка, то есть будет родным отцом твоему сыну. А пока что, без детей, вы — даже ещё и не семья, а зарегистрированные в ЗАГСе сожители. Невенчанные, расписавшиеся без родительского благословления.
Я стоял за дверью и чувствовал себя предметом семейного раздела. Одна считала меня своим по праву рождения, другая — по праву брака; моё собственное мнение в расчёт никто не принимал. Мне хотелось вмешаться, особенно после слов о «зарегистрированных сожителях», но тогда пришлось бы признаться, что я подслушиваю. Я остался на месте, как человек, случайно попавший на заседание суда по собственному делу.
— Я так и знала, что этим всё кончится, что станете такие разговоры заводить. Всё это неважно.
— Важно, милая. Ещё как важно. Это я тебе с высоты прожитых лет говорю. Когда замуж идёшь назло отцу с матерью, да ежеминутно в чужом доме характер свой заявляешь, то ничего хорошего из этого не выйдет.
— Это нам с мужем решать. Нам строить свою жизнь, у вас совета не спросим.
После этих слов на кухне ненадолго стало тихо. Затем звякнула чашка о блюдце. Я не видел лиц собеседниц, но легко представлял их: Галина сидела, упрямо выпрямив спину, мама поправляла скатерть и делала вид, что разговор её ничуть не задел. Никто не уступил. Одна отстаивала право молодой семьи жить своим умом, другая была убеждена, что прожитые годы дают ей право вмешиваться.
После рождения Полечки прежний спор, казалось бы, должен был утратить смысл: теперь даже по строгому маминому определению мы стали семьёй. Но вышло иначе. Вопрос о том, кто кому родной, сменился вопросом о том, кто лучше знает, как кормить, одевать и воспитывать ребёнка. Советы следовали один за другим; обиды — тоже. Я всё чаще замечал, что любовь к Полечке не мешала обеим женщинам спорить из-за каждой мелочи.
И вдруг теперь они объединились против меня. В семейной дипломатии, как выяснилось, не бывает вечных противников: достаточно найти общего виновника. Однако их союз оказался непрочным. Согласие относительно моих недостатков ещё не означало согласия по вопросам воспитания Полечки, ведения хозяйства и вообще устройства мира.
В тот же понедельник Таньшина уехала к себе на Алексеевскую. С виду жизнь вернулась в прежнее русло. Я продолжал преподавать в Университете, в мае съездил в деревню, помог тестю с тёщей вскопать огород и посадить картошку. Сырая земля налипала на лопату, от свежих грядок тянуло холодком, ладони саднило от черенка. За работой я на время переставал разбирать семейные ссоры по словам и интонациям. Но стоило остаться одному, как мысли снова возвращались к Татьяне. И тогда обычная жизнь, которой я так старательно занимался, казалась мне лишь передышкой.
Следующая встреча с Татьяной произошла там, где я меньше всего рассчитывал её увидеть, — в Парке Победы на Поклонной горе. Стоял тёплый день, и весь парк, казалось, был отдан на растерзание детям, велосипедистам, собакам и людям, которые впервые в жизни купили роликовые коньки и теперь с достоинством переносили последствия этой покупки.
Полечка, собиравшаяся вскоре уехать к дедушке с бабушкой в Черноголовку, каталась по дорожкам на роликах. Я следовал за ней на почтительном расстоянии. Дочь требовала, чтобы я не мешал ей своим присутствием, но при этом каждые несколько минут оборачивалась проверить, не исчез ли отец. Таковы были условия нашей негласной договорённости: она — самостоятельная барышня, я — невидимая охрана.
— Пап, не ходи за мной хвостом! — крикнула Полина, ловко объезжая мальчишку с мороженым.
— Я не хвост, — возразил я. — Я твоя служба безопасности.
— Тогда обеспечивай безопасность вон у той скамейки!
Я подчинился. Едва успел подумать, что родители нужны детям преимущественно для того, чтобы держаться подальше, как над аллеей разнёсся пронзительный женский крик.
Крик приближался. Люди оборачивались, расступались, а по дорожке, имевшей весьма заметный уклон, неслась девушка на роликах. Она размахивала руками с такой отчаянной выразительностью, словно пыталась объяснить прохожим, что никакого отношения к этому виду спорта не имеет. Ноги её жили отдельной жизнью, колёса вращались с пугающей решимостью, а лицо выражало искреннее недоумение перед устройством мироздания.
— Дорогу! — закричал кто-то.
— Тормози! — посоветовал другой, как будто девушка сама до этого не додумалась.
И тут я узнал голос кричавшей.
— Таня!
Она повернула голову на моё восклицание, и в её глазах мелькнуло удивление, которое тут же сменилось новым ужасом: поворачивать голову на такой скорости оказалось не менее опасно, чем пытаться остановиться. Я бросился навстречу. Рядом со мной сорвались с места ещё двое мужчин; один, однако, вовремя оценил свои возможности и ограничился сочувственными жестами. Я же уже не мог остановиться, потому что она была совсем близко.
Я успел схватить Татьяну за руки. Сразу стало ясно, что спасатель из меня такой же, как из неё фигуристка на роликах. Мы описали широкий круг, словно исполняли танец, которого никто из нас не разучивал, и, не договорившись, повалились на асфальт. Мне досталось локтем и коленом; Татьяна приземлилась на меня с таким доверием, какого не заслуживал ни один мужчина, особенно не обученный приёмам спасения на роликовых коньках.
Несколько мгновений мы лежали, ошеломлённые падением. Потом она подняла голову, увидела меня и рассмеялась. Я тоже рассмеялся — сначала от облегчения, потом от неожиданного счастья, которое бывает совершенно некстати и потому особенно сильно.
— Сергей! — сказала она. — Это ты?
— Я. Если, конечно, у меня осталось лицо.
— Ты меня спас!
— Не уверен. Судя по нашему положению, я скорее составил тебе компанию.
Она смеялась так заразительно, что даже строгая пожилая женщина, остановившаяся рядом с намерением сделать замечание, передумала и спросила, целы ли мы. Татьяна попыталась встать, ролики тотчас поехали в разные стороны, и она снова вцепилась в мою руку.
— Я ведь первый раз, — призналась она, переводя дыхание. — Мне сказали, что это просто. Встал — и поехал.
— Тебе сказали правду только наполовину. О том, как остановиться, умолчали.
Полечка подъехала к нам и с любопытством осмотрела последствия катастрофы.
— Папа, ты упал?
— Нет, Полина, я специально лёг, чтобы проверить качество асфальта.
— А почему тётя тоже легла?
— Помогала проверять.
Дочь не поверила ни одному слову. Она протянула Татьяне руку и с той невозмутимой серьёзностью, с какой дети учат взрослых жить, объяснила, как следует тормозить. Татьяна слушала внимательно, благодарила, пробовала поставить ноги правильно и всё время поглядывала на меня. Я испытывал одновременно радость от встречи и неловкость перед дочерью. Дети обладают неприятной способностью замечать именно то, что взрослые намерены скрыть даже от самих себя.
Когда Татьяна наконец сняла ролики и встала на твёрдую землю, мы ещё некоторое время разговаривали. Слова были самые обыкновенные: о погоде, о парке, о том, где она раздобыла злополучные коньки. Но я слушал её голос и думал, что несколько минут назад мог пройти другой дорожкой, задержаться у киоска или не расслышать крика. И тогда никакой встречи не случилось бы.
Прощались мы сдержанно, потому что рядом стояла Полечка, а я не желал объяснять ей то, чего пока не умел объяснить себе. Татьяна улыбнулась дочери, мне сказала тихое «до свидания» и ушла, держа ролики в руке. Я смотрел ей вслед, пока Полина не потянула меня за рукав.
— Пап, ну пойдём. Ты же обещал мороженое.
Мороженое я купил, но вкуса его не запомнил.
В следующий раз судьба свела нас в начале июля. Галина с Полечкой уже жили в Черноголовке, а я оставался в Москве. Брат мой Андрей, обитавший тогда у тёщи на Соколе, приехал в наш район на похороны одноклассницы. Само событие было печальное, однако за поминальным столом Андрей, по свидетельству очевидцев, так усердно поминал покойную, что к концу обеда перестал отличать скорбь от необходимости произнести очередной тост.
Мне позвонили родственники покойной. Из осторожных, обтекаемых выражений я понял, что брату требуется не столько транспорт, сколько спасательная экспедиция. Я отправился за ним, проклиная его темперамент и собственную привычку откликаться на семейные бедствия.
Андрей встретил меня радостно, словно мы не виделись лет двадцать и все эти годы он ожидал меня на берегу необитаемого острова.
— Серёга! — объявил он собравшимся. — Вот мой брат. Человек учёный! Сейчас он меня заберёт.
— Вот именно, — подтвердил я. — Заберу. Пойдём.
— Пойдём, — охотно согласился Андрей, но не сделал ни шага.
Его пришлось поднять, развернуть к выходу и убедить, что земля под ногами по-прежнему существует. По дороге он то пытался обнять меня, то останавливался, чтобы поделиться мыслью, которую считал чрезвычайно важной, но всякий раз забывал к середине фразы. Сначала я вёл его под руку, а потом почти нёс на себе. Со стороны мы, должно быть, напоминали двух солдат, пробиравшихся из окружения: один тяжело ранен, другой из последних сил тащит товарища к своим. Разница заключалась лишь в том, что раненый не умолкал и периодически требовал спеть.
— Не пой, — просил я.
— А почему? — искренне удивлялся Андрей.
— Потому что люди спят.
— Днём?
— От тебя прячутся.
По дороге он внезапно решил, что мы идём не туда, и предложил немедленно отправиться на Сокол. Я объяснил, что сначала доставлю его к родителям, где он сможет отдохнуть. Брат счёл это разумным, но через несколько шагов забыл наше соглашение и снова принялся выяснять, куда мы направляемся.
В подъезд я вошёл мокрый от пота, с выбившейся из брюк рубашкой и таким выражением лица, какое бывает у человека, которому предстоит собственноручно втащить на четвёртый этаж памятник. Андрей повис на моём плече и что-то торжественно бормотал. И именно в эту минуту открылась дверь квартиры, из которой вышла Татьяна с Дастином.
Надо сказать, что в подобных случаях судьба обнаруживает особенную изобретательность. Я мог встретить её в чистой рубашке, с книгой под мышкой, в обстоятельствах, достойных человека университетского. Но она увидела меня растрёпанным, задыхающимся и обременённым родным братом, от которого разило поминальным застольем.
— Здравствуйте, — сказала Таня и улыбнулась.
Дастин остановился, посмотрел на Андрея и благоразумно отступил на шаг.
— Таня… — начал я. — Это, понимаете… брат… у нас тут…
Я слышал собственный голос и с ужасом сознавал, что не могу составить ни одного приличного предложения. Татьяна приблизилась и, не дав мне окончательно запутаться в оправданиях, прошептала:
— Всё хорошо.
Она легко коснулась губами моих губ.
Удивление было таким сильным, что я едва не выпустил Андрея. Пришлось прислонить его к стене. Брат послушно замер, хотя, судя по взгляду, происходящее уже начинало его интересовать. А я обнял Татьяну и поцеловал её по-настоящему, не соображая, что делаю и кто может нас увидеть.
Мне было и страшно, и радостно. Я прекрасно понимал, где нахожусь: в родительском подъезде, с пьяным братом за спиной, под дверью квартиры, откуда в любую секунду мог кто-нибудь выйти. Но понимание это существовало где-то отдельно от меня. Я целовал Татьяну и не верил, что она отвечает мне. Девушка, казавшаяся мне недосягаемым совершенством, стояла совсем близко, и её руки лежали у меня на плечах.
Вдруг щёлкнул замок. Хлопнула дверь. По лестничной площадке зашлёпали домашние тапочки.
Мы отпрянули друг от друга с быстротой школьников, застигнутых за недозволенным занятием. Перед нами стоял отец, Сидор Степанович, в пижаме и шлёпанцах. По его лицу нельзя было понять, что именно он успел увидеть, но он явно собирался извиниться за своё появление.
— А то смотрю, — сказал он, — в подъезд зашли и пропали. Думаю, что же вы там делаете…
Он перевёл взгляд с меня на Татьяну, затем на Андрея, которого я всё ещё поддерживал одной рукой, и закончил уже менее уверенно:
— Может, помощь нужна.
— Нужна, папа, — сказал я с благодарностью человека, которому вовремя подали спасательный круг.
Татьяна смущённо поздоровалась с отцом, подозвала Дастина и поспешила на улицу. Собака, в отличие от людей, не проявила ни малейшего интереса к семейной драме и охотно последовала за хозяйкой.
Мы с отцом подхватили Андрея с двух сторон. Тот, словно только теперь обнаружив публику, попытался выпрямиться и произвести достойное впечатление, но ноги его с этим намерением не согласились. На лестнице отец кряхтел, я задыхался, а брат время от времени обещал, что дальше пойдёт сам. Проверять его обещания никто не решался.
Дома Андрей несколько оживился. Он оглядел нас с видом человека, вернувшегося из далёкого путешествия, и внезапно воззвал к матери:
— Мама, держи меня!
— Мы тебя и так держим, — заметил отец.
— Нет, ты не понимаешь! — Андрей отмахнулся от него. — Мама! Знаешь, какую я женщину видел? Я удивляюсь, как не ослеп. Это была богиня! Афродита!
Мать, ещё не успевшая выяснить, почему её взрослого сына доставили домой в таком состоянии, посмотрела на меня с укором. Андрей же, вдохновлённый собственным открытием, продолжал:
— А была бы здесь твоя супруга, Серёга, я бы обязательно ей наябедничал, что ты целовался с Афродитой. Это неслыханно! Несправедливо!
— Андрей, помолчи, — попросил я.
— Не могу! — ответил он с гордостью. — Я старший! На его месте должен быть я! Я всегда был первым! Я всегда был лучше его. Почему вдруг случилась такая несправедливость?
— Потому что ты сейчас едва на ногах стоишь, — сухо сказал отец.
— Это временно, — возразил Андрей. — А красота вечна.
Мать потребовала, чтобы мы немедленно уложили его спать, и заодно выразила мнение о людях, которые не знают меры. Андрей попытался объяснить ей разницу между обыкновенным опьянением и потрясением от встречи с богиней, но слушателей не нашёл.
Я ушёл в свою комнату, закрыл дверь и опустился на кресло-кровать. Рубашка прилипла к спине, ныло плечо, на котором почти всю дорогу висел брат. За стеной ещё слышались его возмущённые речи и материнские увещевания. Мне следовало бы подумать, как объяснять случившееся, если дома заговорят о Татьяне. Вместо этого я снова и снова вспоминал короткое «всё хорошо», её улыбку и тот миг, когда она сама потянулась ко мне.
Я лёг, закрыл глаза и улыбнулся. Мне всё ещё чудился её поцелуй.
До июля я ещё работал в университете. Дни были заняты лекциями, бумагами и бесконечными разговорами о том, что непременно следовало сделать до отпуска. Впрочем, ещё с конца весны вечера и выходные, когда Галина с Полечкой уезжали в Черноголовку к её родителям, оставались в моём распоряжении. Не могу сказать, что я не понимал двусмысленности своего положения. Понимал. Только понимание это нисколько не мешало мне с утра поглядывать на часы и ждать встречи с Татьяной.
Во время одной из наших прогулок я предложил ей посмотреть дом, в котором прожил первые четыре года своей жизни. Предложение было, признаться, не слишком романтическое: в Москве хватало мест, куда молодой женщине приятнее отправиться на свидание, чем к старому дому с облупившейся штукатуркой. Но Татьяна согласилась сразу, словно я пригласил её не к стенам и лестницам, а в собственное прошлое.
Она пришла в длинном штапельном платье. По небесно-синему полю ткани рассыпались розовые пионы; лёгкие белые босоножки казались совершенно непригодными для тех расстояний, которые я намеревался пройти. Густые пшеничные волосы были заплетены в косу, шею обвивала нитка жемчуга. Я смотрел на неё и думал, что некоторые люди умеют так носить простую одежду, будто портной шил её специально для коронации.
— Все царицы мира завидуют вашей красоте, — сказал я.
— Ты со всеми царицами знаком? — спросила Татьяна, поправляя ремешок босоножки.
— Лично — ни с одной. Но за них ручаюсь.
— Тогда веди, мой знаток монарших чувств. Только предупреждаю: если мы заблудимся, виноват будешь ты.
Сначала мы собирались ехать на метро. Подошли ко входу, посмотрели на людей, исчезавших в прохладном подземелье, и одновременно передумали. Погода стояла такая, что жалко было прятаться под землю. Над крышами висело ясное небо, асфальт после ночного дождя уже подсох, а из раскрытых окон доносились то радиоприёмник, то звон посуды, то раздражённый женский голос, призывавший кого-то немедленно прекратить безобразие.
От «Кунцевской» пошли по Кастанаевской улице в сторону «Багратионовской». Я рассказывал Татьяне о местах, которые помнил с детства или знал по семейным рассказам. Она слушала внимательно, но не позволяла мне превращаться в экскурсовода.
— Постой, — перебила она, когда я в третий раз начал фразу словами «а вот раньше». — Ты ведь не старик. Откуда у тебя столько «раньше»?
— Это не старость, а историческая память.
— Значит, я гуляю с историческим памятником?
— С памятником, который ещё способен ходить без посторонней помощи.
— Посмотрим, — сказала она и прибавила шагу.
Возле «Багратионовской» нам попалась широкая лужа. В ней отражались кусок неба, вывеска магазина и перевёрнутая фигура прохожего, тщетно пытавшегося обойти воду по узкой кромке тротуара. Я подал Татьяне руку. Она приняла её с такой естественностью, словно мы держались за руки всю жизнь. Перешли лужу осторожно, выбирая сухие места, но ладоней не разомкнули и после того, как опасность осталась позади.
— Вот видишь, — заметила Таня. — Польза от исторических памятников всё-таки бывает.
Мы дошли до «Филей», пересекли железнодорожные пути по переходу, а затем выбрались к Бородинской панораме. У памятника Михаилу Илларионовичу Кутузову присели на скамейку. Мимо проходили люди с пакетами, проезжали машины, ветер трогал листья, а я рассказывал о детстве, которого почти не помнил, но которое почему-то казалось мне особенно важным именно теперь. Татьяна не смеялась над этой странностью. Она задавала вопросы: где стояла кроватка, что было видно из окна, кто водил меня гулять. На некоторые я отвечал уверенно, на другие — честно признавался, что не знаю.
Мы прошли мимо Первого мясоперерабатывающего завода, где трудился мой отец, пересекли Кутузовский проспект и направились к Киевскому вокзалу. Дом первых лет моей жизни встретил нас без всякого волнения. Он стоял себе, как стоял десятилетиями, равнодушный к тому, что для меня каждая трещинка в стене была частью семейной истории.
— Значит, вот здесь жил маленький Серёжа, — сказала Татьяна, запрокинув голову и разглядывая окна.
— Не очень-то маленький. По моим тогдашним ощущениям — вполне взрослый человек.
— В четыре года?
— Именно. Просто окружающие не разделяли моего мнения.
Она засмеялась и попросила когда-нибудь рассказать обо всём подробнее. Я пообещал, хотя тогда ещё не подозревал, насколько серьёзно она отнесётся к этому обещанию.
От Киевского вокзала мы сели на речной трамвайчик. Москва с воды выглядела совсем иначе: шум проспектов отступал, мосты медленно надвигались и уходили за корму, набережные раскрывались широкими каменными полосами. Ветер перебирал выбившиеся из Татьяниной косы пряди. Она придерживала волосы рукой и смотрела то на воду, то на меня, а я ловил себя на нелепом желании, чтобы трамвайчик шёл как можно медленнее. У Парка культуры мы сошли на берег и гуляли до позднего вечера. Домой я возвращался с усталыми ногами и совершенно счастливой головой.
Лето выдалось славное. Мы ходили в бассейн и на речку, выбирались в кино и театр, а Татьяна решила научить меня большому теннису. Занятия проходили на открытых кортах спорткомплекса «Искра», возле станции метро «Ботанический сад». Сама она держалась с ракеткой свободно, уверенно, а я первое время напоминал человека, которому поручили отгонять от себя особенно настойчивых насекомых.
— Не маши ракеткой, как метлой! — командовала Таня с противоположной стороны сетки. — Смотри на мяч!
— Я на него смотрю. Это он на меня не смотрит.
Мяч просвистел мимо, стукнулся о покрытие и укатился к ограде. Я отправился за ним, по дороге изображая спокойствие опытного спортсмена. Татьяна терпеливо ждала, но уголки её рта выдавали желание рассмеяться.
— Ноги согни, — объясняла она. — И не стой столбом. К мячу надо выходить.
— Я к нему уже столько раз выходил, что мы почти знакомы.
Когда мне наконец удалось отбить подачу, я так обрадовался, что забыл о следующем ударе. Татьяна победно подняла ракетку.
— Видишь? Можешь, когда захочешь.
— Я и раньше хотел. Только мяч не соглашался.
После игры мы сидели на скамье у корта, пили воду из бутылки и спорили, следует ли считать мой единственный удачный удар началом спортивной карьеры. Таня говорила, что до карьеры мне ещё далеко, но уже через несколько занятий я действительно перестал бояться летящего мяча. Впрочем, больше самой игры мне нравилось, как она радовалась моим успехам: без снисхождения, совершенно искренне.
К августу наши встречи сделались почти ежедневными, и мы взялись за ремонт квартиры Татьяны на Пятнадцатой Парковой. Я предложил привести её жильё в порядок, чтобы она могла при необходимости сдавать квартиру и получать дополнительный доход. Сказал это с видом человека, который заранее знает, где покупать материалы, как выравнивать стены и чем отличаются хорошие кисти от плохих. Через час выяснилось, что по-настоящему разбирается в деле хозяйка, а моя роль — подать, принести, придержать и вовремя не мешать.
Квартира пахла мокрой штукатуркой, краской и газетами, которыми мы застилали пол. В углу стояли вёдра, на подоконнике лежали кисти, а в прихожей постепенно вырастала гора вещей, назначение которых я не всегда понимал. Таня ходила по комнатам с решительным видом прораба, завязывала волосы платком и распоряжалась так уверенно, что я безропотно подчинялся.
— Сергей, подай шпатель.
Я протянул кисть.
— Это кисть.
— Проверял твою внимательность.
— Проверку ты провалил. Шпатель вон там, рядом с ведром.
Вскоре она обнаружила, что я нанёс краску туда, куда наносить её ещё не следовало. Я пытался доказать, что действовал по вдохновению, но вдохновение в ремонтных работах Татьяна не признавала.
— У тебя, — сказала она, рассматривая результат, — удивительный талант делать раньше времени именно то, что потом придётся переделывать.
— Значит, без работы мы не останемся.
— Вот этого я и опасаюсь.
В обед мы устраивались среди свёрнутых газет и банок с краской, ели что удавалось принести из магазина, пили квас. Иногда усталость наваливалась такая, что хотелось лечь прямо на пол, но стоило Татьяне засмеяться — и силы возвращались. Работать рядом с ней было удивительно легко. Даже когда она ворчала, за её строгостью я угадывал весёлую уверенность, что мы всё-таки доведём дело до конца.
В то лето я купил хороший дорогой фотоаппарат. Мне казалось, что если уж дни складываются такими счастливыми, их непременно надо сохранить. Мы снимали друг друга на прогулках, возле реки, во дворах и, конечно, во время ремонта. Я старался фотографировать Татьяну красивой — хотя для этого, по моему убеждению, никаких стараний не требовалось. Она же охотно ловила меня в минуты, когда о красоте я думал меньше всего.
На одном снимке я пил квас прямо из бутылки, задрав голову и закрыв глаза. На другом развалился на диване после работы с таким видом, будто собственноручно восстановил разрушенный войной город. Таня долго рассматривала фотографии, хихикала, что-то записывала на бумажке и отказывалась объяснить, для чего ей понадобились мои столь невыгодные изображения.
Разгадка появилась через несколько дней. На стене возникла сатирическая стенгазета, составленная из снимков, подписей и нарисованных от руки украшений. Главным действующим лицом был, разумеется, я. Фотография с квасом изображала «передовика, восполняющего потери жидкости на трудовом фронте», а снимок на диване — «заслуженного работника отдыха, временно отстранённого от строительных операций». Подписи были столь безжалостны, что я сначала возмутился, затем перечитал их ещё раз и рассмеялся.
— Значит, вот как ты ценишь мою помощь? — спросил я.
— Очень высоко. Не каждому помощнику посвящают целую газету.
— А где здесь мои трудовые подвиги?
— Они не попали в кадр. Фотоаппарат, к сожалению, не успел за твоими молниеносными движениями.
Я изобразил оскорблённое достоинство, но газету разглядывал с удовольствием. В ней не было злобы. Татьяна высмеивала мои позы и слабости так, как смеются над близким человеком, которого знают достаточно хорошо, чтобы не бояться обидеть, и достаточно любят, чтобы не захотеть ранить.
В одно из августовских воскресений мы отправились на Вернисаж в Измайлово. В переходе у станции метро «Измайловский парк» услышали гитары и знакомый голос. Андрей с приятелем пели перед толпой слушателей. Перед музыкантами лежал раскрытый гитарный чехол; в него время от времени падали монеты и бумажные купюры. Брат держался так, словно выступал не в переходе, а на главной концертной площадке страны. Его товарищ аккомпанировал с серьёзностью человека, которому поручено не допустить гибели музыкального искусства.
Мы остановились. Андрей заметил нас не сразу. Когда же увидел, на лице его мелькнуло удивление, затем радость, а потом выражение человека, которому припомнилась некоторая несправедливость мироустройства. Но на этот раз он удержался от громких сравнений с античными богинями и продолжил песню.
В перерыве мы подошли к музыкантам. Андрей познакомил нас со своим приятелем — Вениамином Ксендзовым. Тот поклонился Татьяне с подчеркнутой учтивостью и сказал, что теперь понимает, почему у его товарища внезапно улучшилось настроение.
— Настроение у меня всегда хорошее, — возразил Андрей.
— Особенно когда кто-нибудь слушает, — заметил я.
— Публика — необходимое условие искусства, — важно ответил брат.
Мы собирались идти дальше вдвоём, но музыканты неожиданно решили составить нам компанию. Чехол был закрыт, гитары взяты в руки, и доходный промысел на этот день закончился. Андрей и Вениамин ходили с нами по Вернисажу, то останавливаясь возле картин и безделушек, то принимаясь вполголоса напевать знакомые мелодии. Вениамин уверял, что в нашем обществе отдыхает душой. Говорил он это без тени насмешки, и мы охотно ему верили.
День клонился к вечеру. Я держал Татьяну за руку и думал, что счастье, пожалуй, складывается из таких простых вещей: из усталости после прогулки, из её тёплой ладони, из смешных подписей под фотографиями, из гитарного перебора, который ещё звучал в памяти.
Когда мы расстались с Андреем и Вениамином, Вернисаж уже пустел. Торговцы прятали картины в чехлы, снимали с верёвок вышитые полотенца, укладывали в коробки расписные деревянные ложки. Музыканты, нагулявшись с нами и напевшись, наконец вспомнили о домашних делах. Мы попрощались с ними у метро, но сами к поездам не спустились. Расставаться с Татьяной мне не хотелось, а она, кажется, тоже не торопилась домой.
— Неужели тебе ещё не надоело ходить? — спросила она, поправляя выбившуюся из косы прядь.
— Ноги устали, — признался я. — Но они у меня люди подчинённые. Куда велю, туда и пойдут.
— А если взбунтуются?
— Тогда ты будешь отвечать за последствия.
Татьяна засмеялась, взяла меня под руку, и мы отправились бродить по вечерней Москве. После дневной жары тротуары отдавали накопленное тепло. Из открытых окон доносились голоса, звон посуды, музыка; возле киоска спорили два таксиста. Где-то во дворе лаяла собака, и этот обычный городской звук казался мне частью необыкновенно счастливого вечера.
Разговор то затихал, то снова оживлялся. Татьяна припомнила ремонт и упрекнула меня в том, что я неправильно держал кисть. Я возразил, будто именно моё участие спасло квартиру от неминуемого разрушения.
— От разрушения её спасло только то, что ты чаще фотографировал, чем работал, — заметила она.
— Художник обязан оставить потомкам свидетельство эпохи.
— Особенно свидетельство того, как художник пьёт квас на диване.
— Это был трудовой отдых.
— Я так и написала в стенгазете. Только почему-то ты обиделся.
— Я не обиделся. Я был потрясён неблагодарностью человечества.
Она снова рассмеялась, а я, довольный тем, что сумел её развеселить, обнял её за плечи. Так мы и шли, тесно прижавшись друг к другу, иногда останавливаясь у витрин закрытых магазинов. В стекле отражались наши фигуры: высокая девушка и мужчина, который смотрел на неё с таким выражением, что случайный прохожий мог бы принять его за человека, впервые увидевшего чудо.
Позднее мы оказались на мосту над железнодорожными путями. Внизу, между тёмными громадами вагонов, мерцали синие и лунно-белые огоньки маневровых светофоров. Где-то далеко глухо ударили друг о друга сцепные устройства. Поезд медленно тронулся, и его окна поплыли в темноте, словно освещённые комнаты огромного дома, отправившегося путешествовать.
Мы остановились у перил. Татьяна смотрела вниз, а я — на неё. Мне хотелось запомнить всё: прохладу металла под ладонью, её лицо в неверном свете фонарей, тишину между нашими словами. Я понимал, что такие минуты не могут продолжаться бесконечно, и оттого особенно боялся произнести что-нибудь неуместное.
— Красиво, — сказала Татьяна.
— Очень, — ответил я, хотя смотрел совсем не туда, куда она.
Она заметила это и покачала головой.
— Серёжа, с тобой невозможно разговаривать серьёзно.
— А я сейчас серьёзен как никогда.
Она повернулась ко мне. Я поцеловал её, и мы ещё долго стояли на мосту. Время шло, поезда двигались под нами, а мне всё труднее было вспомнить о расписаниях и о людях, которые непременно хотят знать, где ты находишься и почему не вернулся вовремя.
Между тем над Москвой собиралась гроза. Сначала в тёплом воздухе почувствовалась сырость, затем ветер принёс запах пыли, которую уже прибило дождём где-то неподалёку. Тяжёлые облака закрыли звёзды. За крышами блеснула молния.
— Надо бы ехать, — сказала Татьяна, взглянув вверх.
— Надо, — согласился я, не двигаясь с места.
— Ты всегда такой послушный?
— Исключительно в вопросах, которые не требуют немедленного исполнения.
Мы пошли быстрее, но до укрытия добраться не успели. Первые капли ударили по асфальту редко и тяжело. Через минуту хлынул такой ливень, будто над городом опрокинули громадную бочку. Вода мгновенно потекла по тротуару, застучала по металлическим козырькам подъездов. Мы бросились под навес, где уже теснились несколько запоздалых прохожих, однако косой дождь доставал нас и там.
Татьяна вытирала лицо ладонями и смеялась. Волосы прилипли к вискам, платье потемнело от воды. Я попытался прикрыть её своим пиджаком, но он сам был мокрым и только прибавил ей неудобств.
— Замечательный у тебя плащ, — сказала она.
— Последняя модель. Воду не задерживает, зато пропускает воздух.
— И что нам теперь делать?
— Могу предложить подождать до сентября. К тому времени, возможно, распогодится.
Она посмотрела на меня внимательно, уже без улыбки.
— Поедем ко мне, — сказала она. — На Пятнадцатую Парковую. Просушимся, приведём себя в порядок. Ты ведь знаешь: после ремонта там чисто.
Я кивнул. Приглашение было самым естественным выходом из положения, но от этих простых слов сердце моё забилось так, словно речь шла о чём-то несравненно большем. Впрочем, что именно она имела в виду, я не знал и не собирался угадывать за неё.
До квартиры мы добрались под утро, промокшие до нитки и продрогшие, несмотря на летнее тепло. В подъезде пахло побелкой и старой краской. Татьяна долго искала в сумочке ключи; они, конечно, оказались на самом дне, под платком, мелочью и какими-то бумажками. Я стоял рядом и оставлял на вымытом полу лужицу.
— Только посмотри, что мы натворили, — сказала она, открыв дверь.
— Пол мы уже мыли. В крайнем случае повторим подвиг.
В квартире пахло свежими обоями, древесиной и чуть заметно — краской. После ремонта комнаты казались непривычно просторными. Татьяна включила свет, принесла полотенца и решительно отправила меня переодеваться.
Сама она вскоре появилась в длинном, до пят, розовом махровом халате. Мне же досталась новая, но старомодная шёлковая пижама в полоску — по виду такая, в какой приличный дедушка мог бы принимать по воскресеньям гостей и читать вслух газету.
— Это, наверное, дедушкина? — спросил я, рассматривая широкие рукава.
— Откуда она взялась, не помню, — ответила Татьяна. — Но тебе идёт.
— Не сомневаюсь. В ней я похож на человека, которому уже всё позволено, потому что он прожил долгую и безупречную жизнь.
— Главное, чтобы ты не начал поучать меня, как следует вести хозяйство.
Мы выстирали мокрую одежду и развесили её на кухне. Верёвка прогнулась под тяжестью брюк и платья; с подола ещё падали редкие капли в подставленный таз. Татьяна придирчиво осмотрела нашу работу, передвинула одну прищепку и объявила, что теперь всё устроено правильно. Я хотел возразить, но вспомнил, что в вопросах ремонта и домашнего порядка её превосходство уже доказано опытом.
Потом мы сидели рядом и слушали, как за окном утихает дождь. Ночь кончилась, но утро ещё только начиналось: за стеклом лежал серый, влажный полусвет. После долгой прогулки я чувствовал приятную усталость и вместе с тем странную бодрость, не позволявшую мне усидеть спокойно. Татьяна молчала. Она сидела так близко, что я ощущал тепло её руки, и время от времени смотрела на меня, словно хотела о чём-то спросить, но не решалась.
Я взял её ладонь. Она не отняла руки. Мы поцеловались — сначала робко, как в подъезде при нашей неожиданной встрече, потом уже не думая о том, кто может услышать шаги на лестнице или открыть дверь. Теперь нам никто не мешал. И всё-таки мы оба волновались; это чувствовалось в каждом движении, в каждом неловком слове, которое произносилось только для того, чтобы нарушить слишком красноречивое молчание.
О том, что произошло затем, мне трудно рассказывать подробно. Не потому, что я забыл это утро, — напротив, помню его с необыкновенной ясностью. Просто есть минуты, которые теряют смысл, когда пытаешься пересказать их по порядку. Мы впервые остались друг с другом без необходимости торопиться и прощаться, и близость оказалась продолжением всего того, что уже связывало нас: прогулок, смеха, споров, случайных прикосновений, ожидания новой встречи.
Позднее я лежал на спине в смятой постели и чувствовал такую счастливую усталость, что не мог даже как следует пошевелиться. Зато говорить мне ничто не мешало. Я, кажется, произнёс больше слов, чем за целую университетскую лекцию. Татьяна устроилась рядом, положила голову мне на грудь и слушала, улыбаясь. Иногда она поднимала лицо, чтобы взглянуть мне в глаза, и тогда я забывал, о чём рассказывал.
— Ты, оказывается, ужасный болтун, — сказала она наконец.
— Это профессиональное. Я ведь словесник. Меня хлебом не корми — дай произнести вступительное слово.
— А заключительное когда будет?
— При благоприятных обстоятельствах — никогда.
Она тихо засмеялась, потом посерьёзнела и провела пальцем по моей руке.
— Серёжа, а ведь я о тебе совсем ничего не знаю.
— Как же ничего? Ты знаешь, что я плохо играю в теннис, не умею красить стены и могу часами пить квас, пока другие работают.
— Это я знаю превосходно. Особенно последнее. Но я не об этом.
— А о чём?
— О тебе самом. Каким ты был маленьким? Чего боялся? Что любил? Как рос? Я хочу знать всё, понимаешь?
Я повернулся к ней. В её голосе не было праздного любопытства. Она спрашивала так, будто собиралась познакомиться с человеком, которого раньше не застала, — с тем мальчишкой, из которого постепенно вырос я нынешний.
— Всё? — переспросил я. — Ты не представляешь, на что себя обрекаешь. У меня память цепкая: всякую ерунду хранит, а важные сведения теряет.
— Тем интереснее. Начни с самого детства.
— С детства? Тогда наберись терпения, повесть моя будет долгой.
— Чем подробнее, тем лучше.
Я задумался. За окном уже окончательно рассвело, на кухне медленно сохли наши вещи, а рядом лежала Татьяна и ждала моего рассказа. Я вдруг понял, что хочу доверить ей даже то, о чём прежде вспоминал только про себя.
— Как только я осознал, что живу, — начал я, — так сразу стал задавать родителям два вопроса.
— Кто виноват и что делать? — немедленно подсказала Татьяна.
— Нет, — сказал я. — Вопросы были гораздо серьёзнее. Меня интересовало, как получилось, что меня раньше не было, а потом я вдруг появился.
— А второй?
— Сколько это счастье продлится.
Татьяна приподнялась на локте и посмотрела на меня с таким вниманием, что я уже не мог отступить от начатого рассказа.
— И что же тебе отвечали? — спросила Татьяна. Она говорила негромко, словно боялась разбудить утро, которое уже заглядывало в окно.
— На первый вопрос отвечали по-разному. Мама говорила, что меня родили. Я уточнял: где же я находился до того, как меня родили? Она объясняла, что у неё в животе. Тогда я интересовался, откуда взялся там. И вот тут начинались трудности.
— Полагаю, тебя отправляли спать.
— Именно. Причём с такой решительностью, будто я собирался не узнать правду о собственном происхождении, а проникнуть в государственную тайну.
Татьяна засмеялась и подтянула одеяло к плечам. На улице проехала первая машина; шины мягко прошуршали по мокрому асфальту. Из кухни доносилось редкое капанье плохо закрытого крана, и думал, что никогда ещё не рассказывал о себе с такой охотой.
— А второй вопрос? — напомнила она.
— Второй был страшнее. Если однажды меня не было, а потом я появился, значит, может настать день, когда меня снова не станет. Я ещё не умел толком считать, но уже требовал от родителей точных сроков. Мне хотелось знать, сколько лет человеку положено жить и нельзя ли как-нибудь договориться, чтобы срок продлили.
— И что же отец?
— Отец, Сидор Степанович, человек практический. Он советовал не забивать голову ерундой и лучше следить, чтобы я не промочил ноги. По его представлениям, мокрые ноги были гораздо более реальной опасностью, чем смерть. Мама пыталась утешить: «Жить будешь долго». Но меня слово «долго» не устраивало. Долго — это сколько? До Нового года? До пенсии? До тех пор, пока не надоест?
— Ты, наверное, доводил их до отчаяния.
— Несомненно. Но и они меня не жалели. Не зная ответов, они порой делали вид, будто сам вопрос неприличен. Я быстро понял: взрослые могут приказать надеть шарф, вымыть руки и доесть кашу, но объяснить самое важное им не под силу.
Татьяна перестала улыбаться. Она положила ладонь мне на грудь, будто проверяла, здесь ли я, живой и тёплый.
— А ты и сейчас боишься?
— Иногда. Только теперь я умею изображать человека, которому всё известно. Возраст даёт нам эту удивительную способность: внутри остаётся испуганный мальчишка, а снаружи появляется мужчина, который наставительно рассуждает о жизни.
— У тебя это получается, — сказала она. — Особенно когда ты начинаешь наставительно рассуждать.
— Спасибо за высокую оценку моего педагогического дарования.
— Продолжай. Я хочу знать и про мальчишку.
Я вспомнил детский сад и рассказал о нём Татьяне: длинный коридор с крашеным полом, вешалки, на которых теснились одинаковые пальтишки, мокрые варежки на батарее. По утрам там пахло манной кашей, мылом и шерстью, которую не успевали просушить после прогулки. В раздевалке неизменно кто-нибудь плакал, кто-нибудь терял шарф, а кто-нибудь с торжеством предъявлял всем новую пуговицу.
— Самое странное, — сказал я, — что взрослые считали нас существами, не имеющими ни памяти, ни самолюбия. Они могли при всех отругать ребёнка, дёрнуть за ухо, поставить в угол, а через минуту удивлялись, почему он не веселится вместе с остальными.
— Тебя ставили?
— И не раз. Причём я искренне не понимал, за что. Мне казалось, что я уже взрослый человек, только очень маленького роста. По крайней мере, мне казалось, что я прекрасно различаю обиду и справедливость, замечаю чужое настроение и знаю, когда надо промолчать. Но мои знания никого не интересовали. От меня требовали, чтобы я сидел тихо, вовремя ел и не задавал лишних вопросов.
— А ты, разумеется, задавал.
— С удовольствием. Это было моё единственное оружие. Однажды я спросил воспитательницу, почему она требует от нас говорить правду, а сама обещает, что после тихого часа будет интересная игра, и никакой игры потом не устраивает. Она сказала, что я дерзкий. Я решил, что «дерзкий» — это человек, который помнит вчерашние обещания.
Татьяна рассмеялась, но тут же спросила:
— Неужели все воспитательницы были такими?
— Нет, конечно. Я рассказываю о тех, кто достался мне. Возможно, где-нибудь были настоящие добрые волшебницы. Но в нашей группе мне такие почти не встречались. И ты ведь знаешь, моя мама потом всю жизнь проработала в детском саду.
— Вот именно. Я уже хотела тебе это напомнить. Почему же вы с Андреем не ходили к ней?
— Тогда она там ещё не работала. Так что обвинение в семейной пристрастности снимается. Хотя, думаю, если бы мама оказалась моей воспитательницей, она была бы строже всех. Чужих детей она жалела, а со своими не церемонилась: считала, что своих надо воспитывать особенно тщательно.
В комнате сделалось светлее. Татьяна повернулась на бок, подперев щёку ладонью. Её лицо было совсем близко; она слушала не из вежливости, а с тем напряжённым любопытством, с каким дети ждут продолжения сказки.
— А чем ты занимался, когда тебя не ставили в угол?
— Мечтал. Фантазировал. Я мог часами наблюдать, как муравей тащит соломинку, как воробей дерётся за крошку, как жук переворачивается на спину и отчаянно машет лапками. Мне казалось, что у каждого из них есть собственная жизнь, полная забот, а мы, люди, ничего о ней не знаем. Взрослые же видели во всём этом одно: я опять испачкал колени.
— Ты и теперь любишь наблюдать.
— Да. Только теперь, если я долго смотрю на воробья, меня могут принять за задумчивого человека. В детстве говорили: «Сергей, прекрати глазеть и иди сюда!» Это была одна из самых обидных несправедливостей возраста.
Я рассказал ей, что особенно тяжело переносил угрозы отправить меня в интернат. Родители произносили это слово, когда я слишком шумел, бегал по квартире или смеялся в неподходящую минуту. Для них это был способ быстро добиться тишины. Для меня — известие о возможной катастрофе.
— Я представлял огромный чужой дом, — сказал я, — где никто не знает моего имени и не придёт вечером пожелать спокойной ночи. От одного слова «интернат» всё вокруг тускнело. Я замолкал мгновенно. Наверное, взрослые считали это прекрасным воспитательным результатом.
Татьяна нахмурилась.
— Жестоко. Даже если они говорили не всерьёз.
— Теперь я понимаю, что родители не собирались меня никуда отдавать. А тогда не понимал. Ребёнок верит словам взрослых гораздо больше, чем они заслуживают. Иногда я до сих пор помню тот страх так отчётливо, словно снова стою в коридоре в коротких штанишках и жду приговора.
— Ты, оказывается, злопамятный? — спросила она без насмешки.
— Скорее, памятливый. Никому прежде не приходило в голову спрашивать, что я тогда чувствовал. Вот я и сохранил всё до лучших времён.
— Значит, лучшие времена наступили, — сказала Татьяна и поцеловала меня в висок. — Рассказывай дальше.
— Были и счастливые минуты. Я, например, часто влюблялся.
— Вот как! — Она приподняла брови. — А мне ты говорил, что я исключение.
— Ты исключение по масштабу бедствия. А тогда всё было невинно. Стоило какой-нибудь девочке сесть рядом, и я чувствовал, что мир сделался другим. Даже компот казался вкуснее. Я внимательно наблюдал за собой: почему у меня вдруг стучит сердце, почему хочется показать ей лучший рисунок и почему так неприятно, когда она берёт за руку другого мальчика?
— Значит, ты с детского сада занимался исследованиями человеческих чувств.
— Совершенно верно. Только никаких научных степеней мне за это не присуждали. Более того, объект исследования нередко отказывался со мной разговаривать.
— Несчастный исследователь!
— Не смейся. Я тогда любил жизнь с такой силой, что сам удивлялся. Меня радовали деревья за окном, первый снег, новая коробка карандашей, даже солнечное пятно на полу. И не мог понять, отчего некоторые воспитательницы ходят с такими лицами, будто их каждое утро насильно отправляют на каторгу.
— Может быть, они уставали? — возразила Татьяна. — Представь: двадцать детей, и каждый задаёт вопросы о смерти, справедливости и происхождении человечества.
— Справедливое замечание. Но нас было не двадцать философов. Большинство требовало лишь добавки киселя или возвращения отобранной машинки. А доставалось иной раз и тем, кто ни о чём не спрашивал.
— Я не оправдываю их, — сказала она. — Просто хочу понять. Ты ведь тоже иногда бываешь невыносим.
— Когда?
— Например, сейчас, когда пытаешься доказать, что уже в четыре года был совершенством.
— Неправда. Я был совершенством значительно раньше.
Она ударила меня подушкой, и мы оба рассмеялись. Потом Татьяна устроилась удобнее и спросила, что же у меня получалось лучше всего, кроме вопросов и влюблённости.
— Рисование, — ответил я. — В детском саду у нас был мальчик, Герман Гавриков. Он жил в нашем подъезде и рисовал так, что мы смотрели на его работы с почтением. Особенно удавались ему пионеры, шагающие строем. Первого он изображал целиком, а за ним шли только головы да плечи — целая армия, уходящая за край листа.
— А ты?
— Я пытался повторить. Ничего не выходило. Герман мог нарисовать такую колонну с закрытыми глазами, но рисовал, кажется, только её. Я завидовал его мастерству и одновременно недоумевал: неужели пионерам никогда не хочется свернуть с дороги?
— Может, им не разрешали.
— Очень возможно. Но однажды мне выпало собственное художественное счастье. У нас в группе была общая коробка карандашей. Все карандаши — красный, жёлтый, коричневый — оставались длинными и важными. А один, цвета морской волны, исчезал на глазах. Им рисовали море, небо, траву, собак и даже лица людей. В конце концов от него оставался огрызок, который трудно было удержать пальцами.
— Почему именно этот цвет?
— Не знаю. Может быть, нам не хватало его в жизни. Вокруг были серые стены, коричневые шкафчики, тёмные пальто. А карандаш цвета морской волны обещал какую-то другую страну. Мы сражались за него так, будто от обладания этим сокровищем зависело наше будущее.
Я вспомнил зимнюю субботу, когда в сад пришло всего несколько детей. За окном медленно падал снег, в группе было тихо. Воспитательница открыла новую коробку карандашей и положила перед нами чистые белые листы — не сероватые обрезки с загнутыми углами, к которым мы привыкли, а настоящую бумагу.
— И там был он? — догадалась Татьяна.
— Он. Целый, длинный, не заточенный до половины. Я схватил его первым и несколько секунд просто держал в руке. Мне казалось, что это ошибка, которую сейчас обнаружат и исправят. Потом нарисовал большую пушистую еловую ветку, а на ней новогодний шарик. Старался так, что перестал замечать всё вокруг.
— И тебе дали первое место?
— В понедельник я вошёл в группу и увидел свой рисунок на выставочной доске. Над ним было написано: «Первое место». Понимаешь, обычно наши рисунки в конце дня выбрасывали в корзину, иногда прямо при нас. А этот висел на стене. Его не только не выбросили — его показали всем.
Я замолчал. Мне вдруг снова почудился запах бумаги и древесной стружки, белый свет зимнего окна, маленькая собственная рука, сжимающая драгоценный карандаш.
— Ты до сих пор счастлив, когда вспоминаешь, — сказала Татьяна.
— Да. Странно, правда? Позже случалось немало хорошего, но то первое место я помню ярче многих взрослых побед. Наверное, потому, что впервые кто-то увидел в моей выдумке не шалость, а что-то стоящее.
— А Герман Гавриков? Он не обиделся?
— Не помню. В ту субботу его не было. Может, он и не обратил внимания: у него оставались его бесконечные пионеры. А я тогда впервые подумал, что хочу рисовать всю жизнь.
Татьяна провела пальцем по моей ладони.
— Теперь я понимаю, почему ты так сердишься, когда люди не замечают чужой радости.
— А я думал, ты скажешь, что завидовала бы тому карандашу.
— Я и завидую. Он знал тебя раньше меня.
— У него было одно преимущество: он никогда не спорил.
— Зато быстро кончился, — возразила она. — А я ещё здесь.
Я обнял её. За окном становилось всё светлее; пора было подумать о завтраке, но Татьяна не отпускала мою руку.
— А потом ты пошёл в школу? — спросила она.
— Пошёл. И немедленно выяснил, что у взрослых имеются ещё более удивительные представления о том, что ребёнку следует рисовать.
— Вот об этом, — сказала она, улыбаясь, — расскажи особенно подробно.
— Школьные годы начались для меня с торжественного обещания стать человеком серьёзным. Обещание я дал самому себе первого сентября, стоя перед зеркалом в новой рубашке, воротничок которой натирал шею, а пуговицы казались придуманными специально для испытания детского терпения. Мать поправляла на мне галстук, отец искал куда-то запропастившуюся коробку с цветными карандашами, а Андрей, уже имевший опыт школьной жизни, уверял, что самое трудное в первом классе — научиться сидеть смирно, когда хочется бегать.
— И что же? — спросила Татьяна, устраиваясь поудобнее. — Ты сдержал обещание?
— До первой перемены. Потом выяснилось, что серьёзность — занятие для людей с крепкими нервами. В коридоре кто-то уронил портфель, из него высыпались тетради, яблоко и деревянная линейка. Я бросился помогать, поскользнулся на яблоке и торжественно въехал под скамейку. Учительница заметила, что начало многообещающее, и велела мне для начала выбраться из-под скамейки.
— Она, должно быть, была права.
— Отчасти. Обещал я много, исполнял не всё. Зато рисовать продолжал с прежним усердием. Только в школе выяснилось, что художнику дозволено изображать не всё, что ему приходит в голову. Дерево полагалось рисовать зелёным, солнце — жёлтым, а человека — непременно с двумя руками, двумя ногами и выражением лица, которое не могло вызвать вопросов у педагогического совета.
Татьяна рассмеялась.
— А ты, конечно, вызвал вопросы?
— Целую повестку дня. Однажды нам предложили нарисовать защитников Отечества. Все изобразили солдат в пилотках, танки, самолёты и красные звёзды. Я тоже хотел нарисовать солдат, но вспомнил книжку с древнегреческими мифами, которую недавно рассматривал у знакомого мальчишки. Кентавры показались мне замечательным изобретением природы: коню не требуется всадник, всаднику — конь, и оба всегда готовы к бою. Я нарисовал отряд красноармейских кентавров. У каждого — будёновка, винтовка, а у командира ещё и бинокль.
— Неужели никто не оценил военную выгоду такого соединения?
— Я оценил. Учительница — нет. Она долго разглядывала рисунок, поворачивая лист то так, то этак, словно надеялась, что при удачном освещении у бойцов всё-таки обнаружатся человеческие ноги. Потом спросила, почему у красноармейцев лошадиные туловища. Я объяснил, что это позволяет наступать быстрее кавалерии, потому что не надо седлать лошадей. Она велела мне не умничать.
— А ты?
— Спросил, можно ли хотя бы оставить командиру бинокль. На это мне ответили, что дело не в бинокле. Я до сих пор не уверен, что учительница правильно поняла мою военно-стратегическую мысль.
За окном послышался шум автобуса. Татьяна лежала рядом, подперев щёку ладонью, и смотрела на меня с тем вниманием, от которого хочется рассказывать не торопясь, ничего не пропуская. Я видел, что её интересуют не столько мои рисунки, сколько мальчишка, который их придумывал.
— А русалки? — спросила она. — Ты обещал мне ещё какие-то невероятные рисунки.
— С русалками дело вышло хуже. Мы проходили героическую оборону родной земли. Мне захотелось нарисовать речной рубеж. На берегу стояли наши бойцы, а из воды им помогали русалки. Одна подавала патроны, другая держала телефонный провод, третья сидела за пулемётом «Максим». Я был очень доволен композицией: река получилась широкая, на воде лежали красивые блики, пулемёт я нарисовал с особенным старанием.
— И чем кончилось?
— Учительница вызвала меня к доске и спросила, почему на рисунке женщины с рыбьими хвостами. Я объяснил, что они местные жительницы и хорошо знают реку. Тогда она поинтересовалась, каким образом русалка может вести огонь из пулемёта. Я ответил: руками, как и всякий другой пулемётчик. Учительница сказала, что мне пора перестать смешивать сказки с историей. А я возразил, что в сказках тоже бывают войны и что помощь русалок никому не помешала бы.
— Она тебя наказала?
— Нет. Поставила неудовлетворительную оценку и посоветовала впредь рисовать по образцу. Это было обиднее наказания. Если бы я просто плохо рисовал, я бы ещё понял. Но меня бранили за то, что я придумал нечто своё.
— Может быть, она боялась, что весь класс последует твоему примеру? — сказала Татьяна. — Представляешь выставку: у одного солдаты с хвостами, у другого танки с крыльями, у третьего полководцы на облаках.
— Прекрасная выставка! Я бы непременно на неё пошёл.
— И купил бы билет?
— Два. Тебе и себе. Только учительницу на открытие не приглашал бы: ей пришлось бы слишком много объяснять.
Мы помолчали. На кухне на верёвке досыхала наша одежда; сквозь приоткрытую дверь тянуло запахом стирального порошка и влажной ткани. Утро уже вступило в свои права, а мы всё продолжали разговор. Татьяна провела рукой по моим волосам.
— Ты так рассказываешь об учителях, словно они все сговорились против тебя.
— Нет, — ответил я. — Был у нас и хороший учитель рисования, Анатолий Григорьевич. Он умел смотреть на детский рисунок, не требуя, чтобы тот немедленно стал похож на фотографию. Когда другие спрашивали, почему небо у меня зелёное, он спрашивал, почему мне захотелось сделать его зелёным. Разница, согласись, существенная.
— Очень. И что он говорил о твоих кентаврах?
— Кентавров он увидел позднее, когда я однажды принёс старую папку. Долго рассматривал, посмеивался, потом сказал: «Фантазии у тебя хватает. Теперь научись рисовать так, чтобы зритель видел то же, что видишь ты». Он был одним из немногих взрослых, кто не велел мне отказаться от выдумки, а предложил научиться с нею обращаться.
— Ты его любил?
— Да. Наверное, потому и помню имя и отчество. Он не превращал урок в борьбу с учеником. Мог поправить линию, показать, как падает тень от стакана, и отойти, оставив тебе право ошибаться самому. Для ребёнка это немалая роскошь.
Татьяна задумчиво посмотрела на меня.
— Теперь мне понятнее, почему ты выбрал преподавание. Тебе, должно быть, хотелось быть похожим на него.
— Возможно. Хотя, если спросить моих студентов, они, наверное, расскажут о моих недостатках с таким же жаром, с каким я сейчас рассказываю о школьных учителях.
— И будут правы?
— Вполне допускаю. Детская память несправедлива, а взрослая не всегда её исправляет. Я ведь помню прежде всего то, что меня ранило или обрадовало. Наверное, иные учителя старались как умели. Только ребёнку от этого не легче, когда его рисунок отвергают.
— А Герман Гавриков? — вспомнила Татьяна. — Он тоже пошёл с тобой в школу?
— Мы продолжали встречаться. Он всё так же рисовал серьёзных пионеров, а я всё так же населял бумагу существами, которых в природе не было. Иногда я ему завидовал: его рисунки взрослые понимали сразу. А он, возможно, завидовал тому, что мне не скучно рисовать одно и то же по-разному. Но об этом я у него не спрашивал.
— Значит, вы были соперниками?
— Скорее соседями по детству. Соперничество я придумал себе сам. Впрочем, проигрывать мне тоже было полезно. Не всякий рисунок обязан был приносить мне первое место.
— Ты сейчас говоришь очень разумные вещи, — заметила Татьяна. — Подозрительно разумные. Неужели это тот самый мальчик, который вооружил русалок пулемётом?
— Он и есть. Просто русалки с годами научились осторожности.
Татьяна засмеялась и вдруг крепко обняла меня. Смех её оборвался так неожиданно, что я испугался: не сказал ли чего-нибудь неуместного. Но она смотрела серьёзно и ласково.
— Знаешь, — произнесла она, — я всё сильнее в тебя влюбляюсь. И в того мальчика с карандашом цвета морской волны, и в этого взрослого человека, который всё ещё обижается за свои рисунки. Мне хочется знать о тебе всё. Даже то, что ты сам давно забыл.
— Тогда нам потребуется не одна ночь.
— Пусть. Я никуда не тороплюсь. Я так сильно тебя люблю, что готова простить тебе всё. Только ты не испытывай моё великодушие нарочно.
— Не стану, — сказал я, хотя и понимал, что обещать такое гораздо легче, чем исполнить.
Она приложила палец к моим губам.
— Немедленно целуй меня.
Я поцеловал Таню. За окном шумел уже проснувшийся город; в соседнем дворе хлопнула дверь, загремели пустые вёдра, кто-то окликнул собаку. Но в комнате, где сохла наша промокшая одежда и пахло свежей краской после ремонта, мы на какое-то время забыли обо всём, кроме друг друга.
Глава десятая. Уход отца из семьи. Мама устраивает смотрины
Осень подкралась незаметно. Ещё недавно во дворе шелестели тополя, на подоконнике сохли выстиранные рубашки, а по утрам из распахнутого окна доносились голоса соседей. Теперь зарядили дожди. В прихожей пахло мокрыми пальто, на кухне запотевали стёкла, а мать, ворча на сквозняки, заклеивала щели бумажными полосками. Именно в эту пору из нашей семьи ушёл отец.
Не могу сказать, чтобы мы ждали подобного события. Сидор Степанович всю жизнь производил впечатление человека, которому дома хорошо. Он охотно смеялся, отпускал шуточки, за столом рассказывал всякие небылицы, а с матерью спорил по таким ничтожным поводам, что со стороны это больше походило на привычный способ поддерживать разговор. Она требовала, чтобы он не оставлял чашку на письменном столе, он уверял, будто чашка там служит украшением. Мать возмущалась, отец улыбался. Я принимал эту бесконечную перепалку за доказательство прочности их брака.
Как выяснилось, это доказательство семейного благополучия было не слишком надёжным.
Отец не собрал нас в гостиной, не произнёс прощальной речи и даже не хлопнул дверью. Просто однажды позвонила незнакомая женщина. Мать сняла трубку, привычно сказала своё короткое «слушаю», а потом почему-то села на табурет, хотя обычно разговаривала стоя. Я находился в соседней комнате и услышал только несколько её вопросов:
— Простите, кто вы?.. Как это — остаётся?.. Сидор Степанович?.. Нет, я прекрасно расслышала. А он сам не может мне этого сказать?
Ответа я не слышал. Мать медленно положила трубку на рычаг и ещё некоторое время держала ладонь на аппарате, словно опасалась, что он снова зазвонит.
— Что случилось? — спросил я.
— Твой отец, — произнесла она, — решил, что у него началась новая жизнь.
— Какая ещё жизнь?
— Без нас. С какой-то женщиной. Она имела любезность сообщить, что он остаётся у неё и домой больше не вернётся.
Я ждал, что мать сейчас рассердится, начнёт звонить знакомым, потребует немедленно привести Сидора Степановича к телефону. Но она поднялась, поправила скатерть, хотя та лежала совершенно ровно, и спросила, не пора ли поставить чайник. В этом будничном вопросе было столько растерянности, что я впервые по-настоящему испугался за неё.
Вечером мы сидели на кухне. Чай остывал, сахарница оставалась закрытой. Мать рассказывала одно и то же: как отец вчера попросил погладить рубашку, как утром поинтересовался погодой, как ни словом не обмолвился о предстоящем уходе. Она перебирала эти мелочи, надеясь найти среди них хоть какое-нибудь предупреждение.
— Он ведь смеялся, Серёжа. За завтраком смеялся. Человек собирается бросить семью — и просит передать ему варенье!
— Может, это недоразумение? — сказал я, не веря собственным словам.
— Недоразумение, — повторила мать. — Тогда пусть явится и объяснит, какую именно часть своей жизни он недоразумел.
Через некоторое время мать встретилась с той женщиной. Вернулась она с сумкой, в которой лежали отцовские вещи. Не те, что он носил теперь: новая спутница передала одежду, оставшуюся от его прежней жизни. Сидор Степанович, как выяснилось, обзавёлся новым гардеробом. Старые рубашки были аккуратно сложены, сверху лежал галстук, который я помнил ещё по семейным праздникам.
Мать поставила сумку у двери и долго смотрела на неё.
— Вот, — сказала наконец. — Даже вещи ему больше не нужны. Человека можно, оказывается, заменить, как старый пиджак.
Я попытался забрать сумку, но она остановила меня:
— Не трогай. Пусть постоит. Мне надо привыкнуть, что теперь у нас в доме живёт его отсутствие.
Это было сказано так тихо, что я не нашёлся с ответом. На другой день сумка исчезла из прихожей. Где мать её спрятала, я не спрашивал.
Мы с Андреем реагировали по-разному. Андрей, узнав о случившемся, сначала решил, что отец затеял очередную нелепую шутку. Потом рассердился и объявил, что непременно разыщет его и поговорит «по-мужски». Что именно он подразумевал под этим выражением, брат не уточнил. Я же ловил себя на странном чувстве вины. Казалось, отец повторил мою собственную историю увлечений на стороне, только довёл её до конца, на который я сам не решался.
Жена и мать быстро обнаружили в этом сходстве причину семейного бедствия. Галина называла Сидора Степановича «старым дураком», а мне напоминала, что я сам подавал дурной пример. Мать, ещё недавно спорившая с невесткой почти по каждому поводу, на этот раз охотно соглашалась.
— Ты посмотри, — говорила Галина, — один бегает за чужими юбками, другой решил вообще уйти из дома. Семейная традиция, что ли?
— Не говори так об отце, — пробовал возражать я.
— А как о нём говорить? — спрашивала она. — Назвать образцом супружеской верности?
Я краснел и умолкал. Меня мучило не только то, что Галина говорила неприятные вещи, но и то, что возразить ей по существу было трудно. Мать в такие минуты смотрела на меня с обидой, будто ожидала, что сын сумеет исправить поступок мужа. Как именно — оставалось загадкой.
После ухода отца мать тяжело переживала случившееся. Она то не желала никого видеть, то звонила родственникам и подробно пересказывала историю, всякий раз обнаруживая в ней новую оскорбительную подробность. Однажды велела убрать отцовскую фотографию, а спустя час потребовала вернуть её на прежнее место: «Пусть стоит. Я не обязана делать вид, что сорок лет мне приснились». Ночами на кухне горел свет. Иногда я заставал её за столом с раскрытой тетрадью домашних расходов: она подсчитывала деньги, хотя в тот момент нуждалась, вероятно, совсем в другом.
Но жалеть себя бесконечно мать не умела. Постепенно слёзы сменились деловитостью. Однажды она объявила, что не собирается проводить остаток жизни возле телефона в ожидании раскаяния Сидора Степановича.
— Он считает, что я на пороге старости? — сказала она. — Так вот, я ещё посмотрю, кто на каком пороге стоит.
— Мама, никто не говорил о пороге, — заметил я.
— Он своим поступком сказал. Очень выразительно. Без единого лишнего слова.
Сначала я решил, что речь идёт о поездке в санаторий или о новом кружке при доме культуры. Но мать имела в виду нечто гораздо более решительное: она намеревалась знакомиться с мужчинами, способными занять освободившееся место супруга. Слово «женихи» она произносила с такой уверенностью, словно речь шла о кандидатах на ответственную должность.
— А ты, Серёжа, не смотри на меня так, — предупредила она. — Если вашему отцу позволено начинать новую жизнь, мне тем более позволено хотя бы пригласить человека на чашку чая.
— На чашку чая — пожалуйста. Только не устраивай из этого экзамен.
— Экзамены устраиваешь ты. Я собираюсь принимать гостей.
Андрей, услышав о материнском решении, немедленно проявил инициативу. Он привёл своего друга и бывшего коллегу по театру Герарда Сундаралова — человека сравнительно молодого, обходительного и, на первый взгляд, весьма интересного. Герард говорил приятным голосом, умел слушать и рассыпался в комплиментах. Правда, едва освоившись, он стал расспрашивать не столько о вкусах Марьи Андреевны, сколько о квартире: сколько комнат, кто прописан и не собирается ли кто-нибудь в ближайшее время разъезжаться.
— Он практичный человек, — объяснил Андрей, когда я отвёл его в сторону.
— Очень практичный. Ещё не женился, а уже выясняет, куда поставит шкаф.
— Ты всё понимаешь превратно.
— А он всё понимает в квадратных метрах.
Мать, разумеется, слышала часть нашего разговора. Она сделала вид, что не слышит ничего, и с особенной тщательностью разложила на блюде печенье. Мне показалось, что Герард ей не слишком понравился. Но она не собиралась отступать после первой неудачи.
К своему дню рождения Марья Андреевна решила собрать гостей. Под предлогом праздничного застолья она решила пригласить и новых знакомых. Помимо Сундаралова, приглашения получили врач Марк Игоревич Антонов и Станислав Мазаевич Беридура. Мать называла их просто гостями, Андрей — кандидатами, а я, чтобы никого не обидеть, старался вообще не давать этому собранию названия.
В день праздника на кухне с утра звенела посуда. Мать проверяла скатерть, переставляла тарелки и спорила со мной из-за того, куда поставить вазу с цветами. Она была нарядна и взволнованна, но стоило мне предложить помощь, как отвечала, что прекрасно справляется сама.
— Только не вздумайте с Андреем устраивать мне допрос, — сказала она, поправляя причёску перед зеркалом. — Я взрослая женщина и вправе решать, кого приглашать в собственный дом.
— Разумеется, мама.
— И не смейте смотреть на гостей как на женихов.
— Даже если они начнут интересоваться пропиской?
— Серёжа!
Я поднял руки в знак капитуляции. И вдруг понял, что впервые за последние недели мать занята не тем, кто ушёл, а теми, кто должен прийти. Пусть эта затея казалась мне нелепой, отнимать у неё ожидание праздника было бы жестоко.
Незадолго до начала застолья я вышел из дома и неожиданно встретил на улице университетского приятеля, в прошлом моего коллегу Валентина Супикова. Разговорились, вспомнили старые времена, и я пригласил его на день рождения матери. Валентин согласился без долгих уговоров. Я даже обрадовался: среди гостей появится хотя бы один человек, которого никто не собирается оценивать в качестве будущего отчима.
Когда мы с Валентином Супиковым вошли в комнату, мать поднялась из-за стола с таким выражением лица, будто встречала не сына с его приятелем, а двух опоздавших членов государственной комиссии. На столе теснились салатницы, селёдочница с ломтиками лука, тарелки с колбасой, домашние соленья и пирог, который мать испекла ещё накануне. От горячей картошки поднимался пар; пахло укропом, жареным мясом и духами, которыми именинница, судя по всему, воспользовалась щедрее обычного.
— Наконец-то! — сказала она. — Серёжа, у людей праздник, а ты где-то пропадаешь. Валентин, проходите, не стойте в дверях. Раз уж пришли, будете отвечать за весёлое настроение.
— Это по моей специальности, — охотно согласился Супиков. — Правда, прежде я отвечал за дисциплину студентов, а весёлое настроение у них возникало независимо от моих усилий.
Мать засмеялась, подвинула ему стул и представила гостей. Герард Сундаралов сидел так уверенно, словно уже получил право распоряжаться не только своим местом, но и всей мебелью в комнате. Марк Игоревич Антонов, коренастый мужчина с усталым лицом и внимательными глазами, держал вилку в руке и слушал, слегка склонив голову. Станислав Мазаевич Беридура, напротив, явно тяготился ролью слушателя: поглаживал усы, поглядывал на часы и всем своим видом обещал рассказать нечто необыкновенное, как только представится случай.
Я сел рядом с Супиковым. Мать поспешила положить нам по куску пирога, но при этом не упускала из виду ни одного из трёх мужчин. Я заметил, как она поправила воротник блузки, когда Антонов поблагодарил её за угощение, и как мгновенно насторожилась, стоило Сундаралову заговорить о размере нашей комнаты.
— Герард, — сказала она ласково, но твёрдо, — сегодня мы обсуждаем не жилплощадь, а человеческие достоинства.
— Одно другому не мешает, — ответил тот. — Хорошие жилищные условия тоже достоинство.
— Особенно если они чужие, — заметил я.
Супиков кашлянул в салфетку, скрывая улыбку. Мать метнула в меня предупреждающий взгляд и поспешила сменить тему.
— Марк Игоревич, расскажите лучше, как вы врачом стали. Вы ведь не сразу решили людей лечить?
Антонов отложил вилку. Вопрос, казалось, удивил его. Он посмотрел на мать, на тарелку с огурцами, затем снова на мать.
— Как я решил людей лечить? — переспросил он. — Это длинная история. У моей сестры муж был, Николай. Теперь покойник. Выпить любил. А самогон у нас тогда гнали такой, что, наверное, им можно было печку растапливать.
— Погодите, — не выдержал Сундаралов. — Вы лекарем стали из-за самогона?
— Дайте человеку рассказать, — одёрнула его мать.
— Я и рассказываю. Дома квас делали, — продолжал Антонов. — Квас добрый, густой. Только мне после операции пить его не хотелось. А Николай стакан самогона опрокинет и квасом запивает. И так его однажды пронесло, что он до уборной бегал чаще, чем во двор за дровами.
Мать недовольно поджала губы. Ей хотелось услышать историю призвания к медицине, желательно благородную, с больным ребёнком и благодарными родственниками, а вместо этого за праздничным столом обсуждали расстройство желудка покойного Николая.
— А сказать ему нельзя было, чтобы так не делал? — спросила она.
— Скажи любителю выпить, чтобы он не пил, — развёл руками Антонов. — Я тогда сам после язвы желудка маялся. Операцию перенёс, организм долго не мог прийти в себя. Смотришь на человека и понимаешь: сегодня он над собой смеётся, а завтра его в больницу понесут. Вот и начинаешь думать, что человеческий организм устроен не так просто, как кажется.
— Значит, с этого и начался интерес к медицине? — уточнил Супиков.
— Не только с этого, — ответил Антонов. — У нас ведь хозяйство было. Поросят держали. А поросёнок, скажу вам, тоже живое существо, и за ним глаз да глаз нужен.
— Прекрасно, — пробормотал Беридура. — От Николая мы перешли к поросёнку. Чувствую, к концу вечера доберёмся до космонавтики.
— Успеете и до неё, — пообещал ему я.
Антонов, не замечая наших реплик, объяснял, что свиней нельзя кормить чем попало. Особенно опасался он солёной пищи: по его словам, от неё животные начинали много пить и могли заболеть.
— А если на продажу? — заинтересовался Герард. — Дать солёного, он побольше выпьет, прибавит в весе, и выгодно.
— Вот сразу видно делового человека, — сказала мать. — Ещё не вырастил поросёнка, а уже придумал, как на нём заработать.
— Я рассуждаю экономически.
— А я медицински, — возразил Антонов. — Больное животное опытный ветеринар распознает. На рынке мясо осматривали, требовали показать внутренности. Не всё так просто было.
Герард оживился. Он придвинул стул, словно перед ним открывался новый способ улучшить своё материальное положение.
— Допустим, — сказал он, — я привёз больную тушу, а печень и лёгкие взял у соседа, от здорового животного. Как тогда?
— Герард! — воскликнула мать. — Мы за праздничным столом!
— Я чисто теоретически.
— Теоретически вас бы и с рынка выгнали, — сказал Антонов. — Ветеринар не вчера родился. Он и по мясу многое видит.
Супиков, которому достался особенно большой кусок домашней колбасы, задумчиво посмотрел на него и осторожно положил вилку.
— Вы продолжайте, — попросил он. — Мне уже интересно, что я ем.
Мать рассмеялась, и напряжение на минуту спало. Она предложила Антонову ещё салата, но тот, увлёкшись воспоминаниями, даже не заметил тарелки, которую ему протягивали.
— У нас поросят дома резали, — рассказывал он. — Тушу делили на шесть частей, чтобы удобнее было грузить и везти. А печень и лёгкие на осмотр везли отдельно.
— Почему именно на шесть? — спросил Сундаралов. — На восемь было бы легче.
— Можно и на восемь. Только у нас так привыкли.
— А весили сколько?
— Двести, двести пятьдесят килограммов. Бывали и больше.
— Не может быть! — оживился Беридура. — В таком случае это уже не поросёнок, а почти лошадь.
— Порода такая, английская белая, — пояснил Антонов. — Мясная. Если корм хороший, растёт быстро. У деда однажды свинья до трёхсот килограммов дошла и всё ещё на собственных ногах ходила.
— Кто ходил, дед? — спросил Герард.
— Свинья.
— А дед?
— И дед ходил, — невозмутимо ответил Антонов. — Пока жив был.
На этот раз засмеялись все, даже мать. Ей явно понравилось, что Антонов не обижается на глупые вопросы и отвечает с достоинством. Она придвинула к нему блюдо с мясом и спросила, чем же кормили таких великанов.
— Жмыхом, макухой, зерном, комбикормом. У нас рядом маслобойня была, подсолнечное масло делали. После отжима жмых оставался. Только и кормить надо с умом. Если животное всё время в тесном загоне стоит, оно жиреет, слабеет. У нас выпас был, свиньи ходили.
— Представляю, — сказал Супиков. — Трёхсоткилограммовая свинья на прогулке. Навстречу ей школьники, а она просит уступить дорогу.
— Вы смеётесь, — заметил Антонов, — а движение для всякого живого существа важно. Полежишь после болезни несколько дней — и ноги ватные. Скотине тоже надо двигаться.
— А если держать три года? — не унимался Сундаралов. — Сколько тогда наберёт?
— Для мяса столько не держат. Маток да хряков-производителей оставляют надолго. А откормленную свинью обычно раньше забивают.
— Значит, три года кормить невыгодно, — подвёл итог Герард.
— Вот что вас больше всего интересует, — сказала мать. — Выгода. А что человек чувствует, вас никогда не занимало?
Сундаралов растерялся. Он, по-видимому, искренне не понимал, какое отношение чувства человека имеют к срокам откорма свиней.
— Я ведь о хозяйстве говорю, Марья Андреевна.
— А я о жизни, — ответила она и принялась поправлять салфетки, хотя те лежали безукоризненно ровно.
Я смотрел на неё и понимал, что это были не просто замечания гостю. После ухода отца мать с особенной болезненностью реагировала на всякий намёк, будто человека можно оценить по пользе, которую он способен принести. Она пригласила мужчин, чтобы почувствовать себя нужной, а теперь вынуждена была выслушивать расчёты о чужой жилплощади и свиных тушах. Впрочем, сама же и затеяла этот вечер, и отступать не собиралась.
Антонов тем временем перешёл к колбасе прежних времён. Он уверял, что вкус хорошей колбасы зависел не только от специй и умения мясника, но и от возраста животного. В его рассказе появлялись рабочие быки, которых прежде держали годами, потому что без них не обходилось хозяйство. По его словам, деревенское хозяйство держалось на тяжёлом труде, расчёте и множестве мелочей, о которых городские люди редко задумывались.
— Так что же, — спросил Супиков, — раньше всё было лучше?
— Не всё, — сказал Антонов. — И не всегда. Колбасу хорошую делали, это правда. Только чтобы её попробовать, иной раз надо было сперва полжизни проработать.
Мать кивнула. Ей, кажется, понравился этот ответ больше всех предыдущих. Она посмотрела на Антонова внимательнее: за обстоятельными разговорами о хозяйстве постепенно проступал человек, которому довелось многое пережить.
— Марк Игоревич, а вы сами-то откуда родом? — спросила она. — Где такое хозяйство держали?
Антонов впервые за вечер замолчал надолго. Он провёл пальцем по краю рюмки, посмотрел куда-то мимо праздничного стола, за окно, где на тёмном стекле отражались лампа и наши лица.
— Родителей моих в Архангельск выслали, как кулаков, — сказал он наконец. — Там я и родился. Отец потом на фронте был. А после войны мы ещё долго учились жить так, будто нас никто никуда не высылал.
За столом стало тихо. Даже Беридура перестал поглаживать усы. Мать опустила руку с салфеткой и осторожно спросила:
— Расскажете?
— Расскажу, — повторил Марк Игоревич и, словно желая отодвинуть неприятное воспоминание, поправил лежавшую возле тарелки вилку. — Только вы не думайте, что у меня вся жизнь состояла из несчастий. И поросята были, и помидоры, и люди хорошие встречались. Просто до всего этого ещё дожить требовалось.
Марья Андреевна перестала следить за тем, кому подлить чаю. Обычно за праздничным столом она замечала всё: кому не хватило хлеба, кто обошёл вниманием селёдку, кто оставил на блюде одинокий огурец. Теперь она сидела, сложив руки на коленях, и ждала.
— Родителей моих выслали в Архангельск, как кулаков, — сказал Антонов. — Там я и родился. Мать до конца жизни слово «вольное поселение» без усмешки произнести не могла. Вроде бы не тюрьма: заборов нет, колючей проволоки нет. А попробуй уйди куда-нибудь без разрешения. Комендант, охрана, надзиратели — всё имелось. Свобода была такая, что её только из окна и разглядывай.
— И за что же их? — осторожно спросила мать.
— Вот это самое удивительное. Дед мой, мамин отец, вовсе не был тем богатым хозяином, какого потом рисовали в бумагах. И в Гражданскую войну он на стороне красных воевал. Помните «Железный поток»? Дед рассказывал, как они шли по степям, как людей косили болезни и жажда. А потом нашлась родственница, которую он сам вырастил, выучил, в люди вывел. Решила, что если его заберут, ей достанутся дом и хозяйство. Донесла. Дом ей, между прочим, не достался.
— Бывают же люди, — выдохнула Марья Андреевна.
— Бывают, — согласился Антонов. — И ведь отец мой поначалу под эту историю не попал. Мать уже была замужем, фамилию сменила, а всё равно забрали её вместе с дедом. Так семья и оказалась на Севере.
Сундаралов, до того разглядывавший узор на скатерти, поднял голову.
— А имущество? Куда делось имущество?
— Герард, — произнесла мать таким голосом, каким обычно останавливала Андрея, когда тот за обедом принимался обсуждать деньги, — не всё на свете сводится к имуществу.
— Я из практического интереса, — обиделся Сундаралов. — Человеку же надо понимать, с чего жизнь начинать.
— С того, чтобы живым остаться, — ответил Антонов. — У них так и получилось.
Он отпил остывшего чаю и заговорил спокойнее. После войны отец демобилизовался, мать получила разрешение уехать. Жить, по его словам, разрешали не всюду: Москва, Ленинград и Киев оставались для семьи закрытыми. У отца в Ростове были братья и сёстры, и он отправился искать пристанище поближе к родне. Остановился в Шахтах. Сначала снимали углы у хозяев, ставили кровати в чужих комнатах, приспосабливались к чужим привычкам и платили за право не оказаться на улице.
— Свой дом не пробовали построить? — спросил Сундаралов.
— Из чего? — Антонов развёл руками. — После войны попробуй раздобудь доску или кирпич. Ты ещё денег можешь накопить, а материала всё равно не купишь.
— Это верно, — оживился Герард. — Мы с матерью, чтобы тысячу кирпичей купить, целый месяц на заводе отработали. И кирпич-то дали такой, что стыдно было в стену класть.
— Вот именно, — кивнул Антонов. — А моим родственники помогли: скинулись и купили недостроенный дом. Старший отцов брат, Владимир, главным бухгалтером областного банка работал, другой — бухгалтером на Ростсельмаше. Сёстры тоже образование получили. Один отец у меня был человек простой, малограмотный, зато за любую работу брался.
— И хозяйство завели? — спросила Марья Андреевна, словно ей было важно убедиться, что после всех мытарств семья наконец обзавелась обычной кухней и огородом.
— Завели. Шесть соток. Куры, огурцы, перец, помидоры. Мать по сотне кустов высаживала. Мы потом помидоры на зиму закрывали. Банки найдёшь, а крышек нет. На заводах их, говорили, воровали, пока наконец не стали продавать.
— Крышки! — неожиданно отозвалась мать. — У нас Анна Михайловна Медякова покупала их по три копейки, а мне продавала по шесть.
— Так она за очередь брала, — заметил Антонов.
— Я потом и сама узнала, где продавали. Всё равно у неё покупала: старушке лишняя копейка к пенсии.
Я заметил, что мать впервые за вечер улыбнулась без усилия. Обыкновенные крышки для банок на минуту оказались понятнее и надёжнее всех женихов, собравшихся за столом.
Антонов заговорил о семенах, которые, по его воспоминаниям, привозили вьетнамские рабочие. Уверял, что мать выращивала помидоры весом едва ли не по килограмму. Супиков попросил показать хотя бы один такой плод, но Антонов ответил, что всё давно выродилось. Затем вспомнил соседского мастера Шишкова, вьетнамских рабочих на уборке урожая, их палатки у Дона и то, как те, наскучив картошкой, ловили рыбу и лягушек. Рассказ становился всё живописнее, пока Беридура не похвалил находчивость работников и не спросил, почему им попросту не привезли побольше риса.
— Вот именно! — обрадовался Антонов. — Когда людей отправляют работать, надо ведь знать, чем их кормить. А у нас об этом последними вспоминали.
— Марк, — сказала вдруг Марья Андреевна, внимательно посмотрев на гостя, — вы ведь ещё не старый человек. А лицо такое усталое. Вам сколько?
— Пятьдесят один.
— Я бы вам больше дала, — вырвалось у неё, и она тут же смутилась. — Простите. Я не со зла.
— Ничего, — ответил Антонов. — Мне и самому иногда кажется, что прожил не одну жизнь. Вы вот спрашивали про ссылку. Там ведь чего только не было.
Антонов вспомнил таёжный тракт, по которому, как ему рассказывали, шли обозы. По рассказам старших, возили какие-то тяжёлые грузы, чёрную грязь, бочки. В семье говорили даже о «тяжёлой воде», хотя сам Антонов признавался, что толком не знал, что именно везли и куда.
— Тяжёлую воду? — переспросил Супиков. — Это вы сами видели?
— Да куда там! — махнул рукой Антонов. — Мне дед рассказывал. Может, он что перепутал, а может, я. Помню только его слова: дорога через лес, лошади выбиваются из сил, один обоз придёт — других лошадей запрягают. Тогда мне всё это казалось какой-то сказкой, только сказкой недоброй.
— В такой жизни и обычной воды вдоволь не было, — тихо сказала мать.
Антонов посмотрел на неё с благодарностью.
— Не было. Однажды осенью у нас две недели пайков не выдавали. Мать написала отцу на фронт, в Ленинград. Она вообще была женщиной образованной: женскую гимназию окончила, по-немецки, по-польски говорила, киргизский знала. А работала дояркой. На скотном дворе руки до крови трескались от холода. Представляете? Приходит с работы, а дома дети голодные.
Он помолчал, словно пытался подобрать слова, которые не превратят это воспоминание в жалобу.
— Был у нас ещё случай, — продолжил он. — Среди ссыльных немцев пошли разговоры, когда война к Москве приблизилась. Кто-то, по словам матери, даже свастику стал носить. Потом аресты, разбирательство. Мать на одном таком заседании переводчика слушала. Устала за день, замёрзла, чуть не заснула, а потом слышит: переводят неправильно. Поднялась и говорит, что подсудимый сказал совсем другое. Никто ведь не знал, что доярка по-немецки понимает. Её сперва и слушать не хотели. А она заговорила с ними на их языке.
— И что? — спросила мать.
— Допросы начали заново. Она помогала переводить. Чем там всё кончилось, я знаю только с её слов. Говорила, одних отпустили, других осудили. Она редко вспоминала этот случай. Больше помнила, как хотела спать и как ей было стыдно за юбку, сшитую из мешковины.
Марья Андреевна невольно одёрнула на коленях своё праздничное платье. Я заметил это движение и подумал, что мать сейчас слушает Антонова уже не как жениха. Она пыталась представить чужую жизнь, в которой человеку было не до семейных обид и не до праздничных нарядов.
— А письмо отцу? — напомнил Супиков. — Что он мог сделать с фронта?
— Мать написала ему прямо: «Ты Родину защищаешь, а дети твои голодные. Вторую неделю хлеба не дают». Отец получил письмо перед атакой. Мимо шёл политрук, заметил, что тот сам не свой. Прочитал письмо и сказал: «Хлеб будет». Так отец потом рассказывал. И ночью, в метель, действительно привезли хлеб. Всем в посёлке выдали пайки, даже вперёд.
— Удивительно, — прошептала Марья Андреевна.
— Удивительно, что он и сам тогда уцелел, — ответил Антонов. — Он ездовой был, за лошадьми ухаживал. Рассказывал: стоял их расчёт на позиции, в окопах вода, дождь моросит. Солдаты прикрылись плащ-палаткой, развели огонёк, чай пили с сухарями. Отец отпросился проверить лошадей. Пришёл к обозу, всем сена подбросил, осмотрел упряжь. Вернулся — а там, где люди сидели, один дым. Прямое попадание мины. Никого не осталось.
На столе негромко звякнула ложка: Герард хотел положить её на блюдце и промахнулся. Никто не посмотрел в его сторону.
— После этого отец про войну почти не говорил, — продолжал Антонов. — А мамин брат, наоборот, стоило выпить, начинал кричать: «За Сталина!» И ведь сам в ссылке был, и сын его там жил. Сам всё видел, всё испытал. А всё равно произносил это так, словно ему величайшее счастье подарили.
— Может, боялся иначе думать? — спросил я.
— Не знаю. Я его спрашивал. Он сердился. Говорил: «Ты жизни не понимаешь». Может, и не понимал. Но помню, как мать рассказала мне о своём первом ребёнке. Я ведь не первенец был.
Антонов замолчал. Мать подвинула к нему чашку, но он даже не заметил.
— Когда их привезли на Север, жилья не было. Соорудили шалаш из лапника, тряпками прикрыли. Зиму переживали возле примуса. Там у матери родился сын. Дожили до весны — и мальчик заболел воспалением лёгких. Фельдшер пришёл, руками развёл. Лекарств не было. Ребёнок умер.
Я смотрел на маму. Она сидела неподвижно, лишь большим пальцем гладила край салфетки, будто хотела расправить невидимую складку.
— Мужчины пошли к коменданту, — продолжал Антонов. — Просили на один день отпустить с лесоповала: надо ребёнка похоронить. Не разрешил. Тогда дед сказал: «Не пойдём. Пусть делают что хотят». Начали гробик мастерить. Пришли надзиратели, стали ругаться, один ногой по гробу ударил. Хотел мать мою ударить, дед её заслонил. Его били ивовой палкой. И остальных били. Бабушку только не тронули. Вот такие похороны.
Никто не нашёлся с ответом. За окном прошуршали по асфальту автомобильные шины, в прихожей едва слышно тикали часы. Вся праздничная посуда — хрустальные рюмки, нарядные тарелки, серебристые вилки — вдруг показалась мне неуместно блестящей.
— И после всего этого ваш дядя продолжал славить Сталина? — наконец спросил Супиков.
— Продолжал. Партбилет берёг пуще глаза. Карьеры не сделал, простым работягой остался. Я до сих пор не понимаю, что у него в голове было. А мать говорила: «Не суди, Марк. Каждый по-своему спасается». Только мне от этих слов легче не становилось.
Марья Андреевна поднялась, обошла стол и, не спрашивая разрешения, положила ладонь Антонову на плечо.
— Вы поешьте, Марк Игоревич, — сказала она. — Совсем ничего не едите.
Он посмотрел на неё снизу вверх и впервые за весь вечер улыбнулся не как рассказчик, ожидающий похвалы, а как человек, которому неожиданно оказали простую человеческую заботу.
— Спасибо, Марья Андреевна. Я, наверное, испортил вам день рождения.
— Ничего вы не испортили. Просто мы иногда забываем, что у людей за плечами целая жизнь. А видим только то, как они за столом сидят.
Я подумал, что мать сказала это не только Антонову. Ещё утром она собиралась выбирать жениха, как выбирают на рынке сервиз: чтобы был целый, красивый и в доме пригодился. Теперь ей стало неловко от самой мысли, что чужую судьбу можно оценить с первого взгляда.
Беридура, который во время рассказа молчал с непривычной для него сосредоточенностью, покашлял и поправил усы. Я узнал этот жест: Станислав Мазаевич готовился взять слово. После истории Антонова его желание непременно удивить общество выглядело почти дерзостью.
— Знаете, господа, — сказал Беридура, — я ведь тоже однажды чуть жизни не лишился. И, между прочим, совершенно поседел в двадцать лет.
Герард поднял глаза от тарелки. Супиков медленно повернулся к рассказчику. Марья Андреевна убрала руку с плеча Антонова и вернулась на своё место.
— Давайте расскажу, как я в двадцать лет совершенно поседел, — предложил он. — По чужой глупости, между прочим. Попросили меня однажды устроить охоту на медведя для уважаемых людей.
— Вы были охотником? — спросила мама, уже с некоторым опасением.
— По необходимости. В молодости человек на многое соглашается, особенно когда ему обещают заплатить. План был превосходный: вечером я должен был посидеть с гостями у костра, рассказать несколько охотничьих историй, а затем переодеться в медвежью шкуру и пробежать за кустами. Уважаемые люди увидели бы зверя собственными глазами и наутро отправились бы в лес с ружьями. Медведя там, разумеется, не было, но разве они признались бы в этом друг другу? Каждый сказал бы, что зверь испугался именно его.
Герард отложил вилку. Он всегда особенно внимательно слушал рассказы, в которых обещали деньги за работу, не требующую квалификации.
— И сколько платили?
— Достаточно, чтобы согласиться, и недостаточно, чтобы потом не жалеть. Вечером я всё сделал как полагается. Переоделся, выбрался из палатки, пополз к кустам. Только никто не предупредил меня, что один из гостей взял с собой настоящего охотничьего пса. Пёс увидел меня первым и решил, что хозяева наконец-то перестали бездельничать. Я побежал, он за мной. Потом, кажется, побежали и хозяева. В темноте я зацепился шкурой за сук и повис на нём, словно бельё на верёвке. Собака внизу лаяла, охотники сверху стреляли в воздух, а я старался не шевелиться и думал о том, что медведи, оказывается, очень несчастные животные.
— От страха и поседели? — уточнил Супиков.
— Не сразу. Утром я обнаружил, что шкуру с меня сняли, а волосы остались белыми. Это была такая ночь, что даже собака утром не смотрела мне в глаза.
Смеха не последовало. Антонов задумчиво крутил в пальцах хлебную корку. Мама поправила салфетку у его тарелки, словно пыталась удержать ещё немного того человеческого тепла, которое возникло после его признания. Беридура заметил, что рассказ о медведе не произвёл должного впечатления, и обиделся на публику, как обижается фокусник, когда зрители не аплодируют извлечённому из шляпы кролику.
— Впрочем, — сказал он, — настоящие испытания начались у меня позже.
Антонов, не подозревая, какой простор открывает для фантазии собеседника, вспомнил недавний разговор с Боевым.
— Боев рассказывал, будто на Луну снова собираются отправлять людей. Говорит, там воду обнаружили.
— Вода там всегда была, — немедленно заявил Беридура. — И находится она очень близко к поверхности. Лунные родники буквально на каждом шагу. Два метра прокопал — и пей.
Мама посмотрела на него поверх очков.
— Вы так уверенно говорите, Станислав Мазаевич, будто сами эти родники копали.
— Не копал, — великодушно поправил он, — но видел. Я ведь был космонавтом. Летал на Луну ещё до Юрия Гагарина.
Супиков поставил рюмку на стол с такой осторожностью, словно в ней находился взрывчатый состав. Герард подался вперёд. Я, давно знакомый с талантом Станислава Мазаевича к невероятным рассказам, приготовился слушать. После тяжёлой истории Антонова мне хотелось смеяться, но не над человеком, сидевшим напротив, а над самим безудержным механизмом выдумки, который, казалось, уже невозможно было остановить.
— До Гагарина? — переспросил Герард. — А почему мы ничего не знаем?
— Потому что экспедиция была секретная. В Советском Союзе имелась собственная лунная программа, и мы опередили американцев. Только об этом запрещалось говорить. Государственная тайна, молодой человек, — вещь серьёзная. Её даже от самого государства иной раз скрывают.
— Чем же вы там питались? — спросила мама. По её голосу я понял, что она решила подыграть гостю.
— С питанием было трудно. На Земле нас кормили хорошо, а на Луне приходилось рассчитывать главным образом на воду. Лунная вода необыкновенно сытная. Выпьешь кружку — и хлеба не хочется.
— А у нас, — заметил Антонов, — даже в чернозёмных местах артезианские скважины глубокие бурят.
— Совершенно верно, — согласился Беридура.
— Больше ста метров бывает, — добавил Сундаралов, которому не нравилось оставаться в стороне от разговора о глубинах.
— И это верно. А на Луне совсем другое дело. Там меньше чем с двенадцати метров воду не накачаешь. Но родники повсюду.
Я поймал взгляд Супикова. Мы оба заметили, что двухметровая глубина только что превратилась в двенадцатиметровую. Станислав Мазаевич либо не заметил противоречия, либо счёл его несущественным: перед ним лежала целая Луна, и мелкие земные цифры не должны были мешать повествованию.
— А какой у вас был номер в отряде космонавтов? — спросила мама.
— Нулевой. Точнее, минус ноль-ноль-семь. Вы наверняка слышали об английском агенте с таким номером. У него, правда, минуса не было. Возможно, создатели фильма что-то узнали обо мне. У нас тогда многие секреты уходили за границу, а обратно возвращались уже в виде кино.
— Значит, вас ещё и кинематографисты обокрали? — участливо спросил Супиков.
— История рассудит, — с достоинством ответил Беридура.
Мама поднялась, чтобы принести горячее. Герард предложил помочь, но проводил её лишь до кухонного проёма и успел поинтересоваться, давно ли в квартире меняли трубы. Я видел, как мама на секунду сжала губы. Её праздник всё больше походил на смотр не женихов, а человеческих странностей: один интересовался трубами, другой пережил такую судьбу, что о браке с ним неловко было даже думать, третий же успел слетать на Луну, не покидая праздничного стула.
Когда мама вернулась с блюдом, Беридура уже объяснял, чем кормили космонавтов до старта.
— Из экзотических блюд особенно запомнилась слонятина с картошкой.
— Сухая? — неожиданно серьёзно спросила Марья Андреевна, раскладывая мясо по тарелкам.
— Напротив, жирная, во рту тает. А на срезе мясо всё в семиконечных звёздочках, будто ночное небо. Возможно, именно поэтому его и подавали. Энергетически сбалансированный продукт. Силы сразу удесятеряются. На Луне мы часто вспоминали слоновьи отбивные: вода там хоть и сытная, а всё-таки не мясо.
— Слоновья отбивная с картошкой, — задумчиво повторил Антонов. — Ветеринару такое трудно вообразить.
— Воображение, Марк Игоревич, — ответил Беридура, — тоже надо тренировать.
— А награду за полёт вам дали? — спросил Герард. Его занимало не столько покорение Луны, сколько возможность получить за подвиг квартиру, автомобиль или хотя бы орден.
— Приказ уже подготовили. Но начальника строевой части, полковника Зотова, тут же уволили: зачем, говорят, выдавать государственную тайну? Мы собирались строить на Луне военную базу, а тут какие-то награды. Проект потом заморозили.
— А вы почему больше не летали?
Беридура вздохнул и поглядел на присутствующих так, словно собирался сообщить сведения, способные изменить международное положение.
— Потому что нас приказали ликвидировать. Посадили в десантный самолёт, открыли дверь и включили низкие частоты. Ребята не выдержали и один за другим выпрыгнули с пяти тысяч метров без парашютов. Я один спасся.
— Каким образом? — спросил я.
— У меня была церковная восковая свеча, с Пасхи осталась. Я её разжевал и заткнул воском уши, как Одиссей. Самолёт приземлился, начальство увидело, что я живой, и растерялось. В конце концов разрешили мне жить, но приказали сменить имя и фамилию. Прежде я был Иван Иванович Фортунатов. А теперь, как видите, Беридура. Смиренно ношу фамилию, которую подарила мне судьба.
— Неужели вы после такого всё-таки согласились молчать? — удивился Супиков.
— Подписку дал. Но тридцать лет прошло, да и государства, которому я обещал хранить тайну, больше нет. Стало быть, могу поделиться с хорошими людьми частичкой своей героической биографии.
— Выходит, это у нас не день рождения, а заседание комиссии по рассекречиванию, — сказал я.
Мама наконец рассмеялась. Смех получился коротким, почти виноватым, но я обрадовался ему: с тех пор как отец ушёл из дома, я редко слышал, чтобы мать смеялась без усилия. Антонов тоже улыбнулся, хотя в его улыбке ещё оставалась усталость от собственных воспоминаний.
— И куда вы отправились после того, как вас оставили в живых? — спросил Герард.
— В Ялту. Вышел вечером на променад, любуюсь солнцем, садящимся в море. Рядом женщина, прекрасная, как сама весна, вдруг говорит мне голосом, полным страсти: «Если ты меня сейчас же не поцелуешь, я умру!» Я спрашиваю: «А муж ваш не будет против?» Она опомнилась: «Ах, простите, у меня плохое зрение. Это я ему сказала. Георгий, где ты?» Муж обнаружился неподалёку. Килограммов сто пятьдесят, спортивного телосложения. Тут я понял, что иной раз нерешительность спасает жизнь вернее всякого воска.
— Вам, видно, постоянно приходилось спасаться, — заметила мама.
— И постоянно трудиться. Я ведь человек без предрассудков. Работал где придётся. Однажды в богатом доме устроился сразу на три подработки: в семнадцатой, двадцать первой и двадцать восьмой квартирах. В семнадцатой жил заслуженный учитель Стратон Стратонович. Его давно отлучили от школьников, а педагог без ученика — как артист без публики. За небольшую плату я изображал нерадивого школяра: он меня спрашивал, наставлял, ставил двойки, иногда вызывал к доске. После каждого урока старик молодел лет на десять.
— А в остальных квартирах? — поинтересовался Супиков.
— Там услуги были другого рода, — осторожно ответил Беридура. — Однажды я и вовсе нашёл применение своему голосу в заведении, где за деньги обещали исполнение самых разнообразных желаний.
Герард насторожился.
— И что же вы делали?
— Очень простую вещь. Администрация записывала имя и отчество клиента, а минут через пятнадцать после начала его свидания я стучал в дверь и объявлял: «Простите за беспокойство, Сигизмунд Иванович, но вас просит к телефону президент Российской Федерации Борис Николаевич Ельцин». Из-за двери обычно отвечали: «Подождёт!» — и заказ считался выполненным. Потом я шёл к следующей двери. Услугу, между прочим, придумал сам, но администрация моих заслуг не оценила. Денег получал меньше, чем следовало бы изобретателю.
— Вы, Станислав Мазаевич, — сказал Антонов, — способны сделать профессию из чего угодно.
— Из чего угодно — нет. Только из того, что приносит людям радость.
Мама внимательно посмотрела на него. В начале вечера она ещё, пожалуй, могла вообразить, как этот человек чинно сидит за её столом по воскресеньям, обсуждает погоду и помогает переставить шкаф. Теперь перед ней сидел бывший лунный космонавт, охотничий медведь и посыльный из сомнительного заведения. Впрочем, он хотя бы не спрашивал о площади квартиры и не прикидывал, сколько можно выручить за её комнаты.
В прихожей раздался звонок. Мама поднялась, обрадованная возможностью прервать рассказ, а я услышал за дверью знакомый резкий голос Зинаиды Захаровны Медяковой. Она вошла возбуждённая, с ваткой у носа и таким выражением лица, будто только что проиграла сражение, о котором немедленно намеревалась рассказать всем присутствующим.
Беридура оценил перемену обстановки мгновенно. Слушатели уже повернули головы к новой гостье, и даже Герард перестал задавать вопросы. Станислав Мазаевич поднялся, одёрнул пиджак и церемонно поклонился хозяйке.
— Засиделся я у вас, Марья Андреевна, а у меня дети не кормлены.
— Зина, да что с тобой? — спросила мама. — Ты на себя не похожа.
— А на кого я должна быть похожа после такого? — возмутилась гостья. — На цветущую розу? Мне сегодня нос прокалывали. Причём не врачи, а собственная напарница. Клавдия Васильевна! Женщина, с которой мы двадцать лет вместе работаем, чай пьём, о начальстве дурно отзываемся. И вот — пожалуйста.
Мама подвинула к ней тарелочку с солёными огурцами. Герард Сундаралов, ещё недавно занимавшийся подсчётом комнат и квадратных метров, осторожно отодвинул свой стул: разговор о прокалывании носа за праздничным столом казался ему не вполне уместным. Антонов, напротив, выпрямился и прислушался с профессиональным вниманием.
— Объясни толком, — попросила мама. — Кто тебя заставил?
— Герман Гавриков. Твой Серёжка с ним в школе учился. Помнишь такого? На него вечно жаловались: то окно разбил, то учительницу довёл.
Я, конечно, помнил Германа. Человека с таким даром превращать собственные неприятности в чужие забыть трудно. Но услышать его фамилию посреди маминых смотрин было всё равно что обнаружить старого школьного приятеля в кастрюле с праздничным холодцом.
— Пришёл сегодня в процедурный кабинет, — продолжала Медякова, — да не один, а с дружками из охраны. Здоровенные такие, будто их не мать родила, а шкафная фабрика выпустила. Встал в дверях и говорит: «Вспомнил я, тётя Зина, как вы мне в школьные годы нос прокололи. Если не хотите, чтобы я вас со второго этажа вниз головой выбросил, набирайте физраствор в шприцы и промывайте себе с напарницей аденоиды».
— Какие ещё аденоиды? — не выдержал Супиков. — Их же, кажется, так не промывают.
— Вот именно! — обрадовалась Медякова возможности возмутиться ещё сильнее. — Я ему говорю: «Герман, ты хоть анатомию-то помнишь?» А он: «Вы мне тогда тоже ничего не объясняли». И охранники стоят, улыбаются. У них, видите ли, чувство юмора.
— Это уже самоуправство, — заметил Антонов. — Если всё было так, как вы рассказываете, поступок, безусловно, возмутительный.
— Самоуправство! — повторила Зинаида Захаровна, словно слово ей понравилось. — А Клавдия Васильевна потом сказала, что я ещё легко отделалась. Ей тоже пришлось испытать процедуру на себе. Обе теперь ходим и шмыгаем. В отделении нас за простуженных принимают.
Мама всплеснула руками.
— Изверг какой! Вы же ему, наверное, гайморит лечили или тонзиллит. Спасали мальчишку, а он спустя столько лет явился мстить! Я с ним поговорю. Объясню, что нельзя так обращаться с людьми. Вместо того чтобы руки вам целовать…
— Погоди, Машка, — перебила её Медякова и впервые за вечер смутилась. — Насчёт спасали — это ты загнула. Мы ему тогда нос прокалывали, хотя никакой необходимости в процедуре не было.
За столом сделалось тихо. Мама опустила руки. Супиков перестал вертеть в пальцах вилку. Антонов взглянул на гостью уже не столько с сочувствием, сколько с тревожным любопытством.
— Как это — здоровые? — спросила мама.
— Обыкновенно. Приходило назначение врача — мы выполняли. Не сами же решали, кого колоть. Врачи писали, а нам оставалось делать. Люди мы подневольные. Откажешься — выговор, а то и с работы попрут. Я что, должна была детей без куска хлеба оставить?
— Но если вы знали, что лечение не нужно… — начал Антонов.
— Вы доктор, вам хорошо рассуждать! — отрезала Медякова. — У вас подпись, печать и кабинет. А у меня шприц, лоток и начальство над душой. Я не говорю, что правильно было. Только виноватых почему-то ищут всегда среди тех, кто ниже сидит.
Антонов не стал спорить. Он лишь положил ладони на стол и негромко произнёс:
— Подчинённое положение многое объясняет, но не всё оправдывает.
Эти слова явно пришлись Медяковой не по вкусу. Она поправила ватку, оглядела гостей, будто искала среди них союзников, и обратилась снова к маме:
— Ты-то меня понимаешь, Маш? Мы ведь тогда все так работали. Что прикажут, то и делаем. А теперь этот Гавриков явился с охраной, будто ему одному в жизни досталось. Между прочим, у него и зубной врач отличился. Исправлял прикус, здоровые зубы сточил под коронки, угробил человеку рот. Так Герман разыскал того врача и, говорят, отдал ему должок. А мы с Клавкой крайними оказались.
— Что значит «отдал должок»? — насторожилась мама.
— Да кто его знает. Не при мне было. Я и сама только слышала. Но раз нашёл нас, значит, и врача мог найти. Может, адрес ему подсказать? Пусть разбирается с тем, кто направления писал.
— Зина, прекрати! — сказала мама с неожиданной твёрдостью. — Ты сейчас предлагаешь, чтобы он ещё кому-нибудь нос проколол? Разве от этого твой перестанет болеть?
Медякова обиженно поджала губы. Ей хотелось сочувствия, а разговор всё больше напоминал разбирательство, на котором выяснялось, что жалобщица сама не без греха. Я смотрел на неё и думал о Германе. Месть его была жестокой, и оправдывать её я не собирался, но и за медицинскими словами Зинаиды Захаровны вдруг проступило нечто такое, от чего не хотелось ни смеяться, ни наливать себе ещё чаю.
Герард кашлянул и попытался вернуть беседу в привычное праздничное русло:
— Может, всё-таки за здоровье именинницы выпьем? А то у нас день рождения, а разговоры исключительно о болезнях.
— У нас и без болезней поводов достаточно, — заметила мама. — Спасибо, что напомнили, Герард.
Зинаида Захаровна только теперь оглядела стол как следует. Увидела нарядную скатерть, цветы, мужчин в выглаженных рубашках и маму, которая с начала вечера старалась выглядеть одновременно празднично и равнодушно к мужскому вниманию.
— Ой, Машка! — воскликнула она. — Да ты, оказывается, женихов собрала! Смотрины устроила, а я сюда со своим носом. Ну прости, если чего не того наговорила. С днём рождения тебя, дорогая!
Она подняла рюмку, выпила, взяла с тарелки оливку и, не дожидаясь ответного тоста, заторопилась к двери. Мама попыталась задержать её хотя бы на чай, но Зинаида Захаровна уже искала в сумочке носовой платок и жаловалась, что дома её ждёт Клавдия Васильевна с новым рецептом промывания.
— Только никаких новых опытов, Зина, — строго сказала мама. — И к врачу сходи, к нормальному.
— К нормальному! — фыркнула Медякова. — Ты мне его ещё найди.
Она вышла, оставив после себя запах резких духов и какое-то неловкое молчание. Я тоже поднялся. Супиков проводил меня взглядом, но вопросов не задал. С самого её появления я собирался поговорить с Медяковой об одном слухе и теперь понял: другого случая может не представиться.
На лестнице было прохладнее, чем в квартире. Из соседней двери тянуло жареным луком, где-то наверху скрипел старый лифт. Зинаида Захаровна спускалась медленно, придерживаясь за перила и сердито шмыгая носом.
— Зинаида Захаровна, подождите, пожалуйста.
Она обернулась и подозрительно посмотрела на меня.
— Что ещё, Серёжа? Тоже решил за школьные годы отомстить? У меня на сегодня процедур достаточно.
— Нет. Я хотел спросить про Татьяну. Про внучку Ермакова.
— А что с ней?
— Вы говорили, будто она была проституткой. Откуда вам это известно?
Медякова перестала спускаться. На мгновение мне показалось, что сейчас она назовёт человека, место, какое-нибудь событие — что угодно, способное превратить сплетню в проверяемое свидетельство. Вместо этого она вскинула брови.
— Да ты на неё посмотри! С такой красотой, по-моему, иначе и быть не может. Все мужики от неё без ума. И ты, вижу, тоже.
— Красота — это доказательство?
— Ой, только не начинай. Я ведь не в суде. Я так думаю. На её месте сама бы такой была. Разве просто так мужчины вокруг женщины толпами ходят?
— Значит, вы ничего не знаете, — сказал я.
— Почему ничего? Я людей знаю. Мне возраст позволяет выводы делать.
— Вы не знаете о Татьяне ничего определённого, — повторил я. — А говорите так, будто сами всё видели.
Она обиделась уже по-настоящему.
— Ишь ты какой защитник нашёлся. Я тебя мальчишкой помню, а ты меня допрашиваешь. Лучше бы за матерью присмотрел. Отец ушёл, а она теперь непонятно кого в дом приглашает.
— Мама сама решит, кого ей приглашать. А про Таню не говорите того, чего не можете подтвердить.
Зинаида Захаровна вздохнула, поправила ватку и пошла вниз. Я остался на площадке, слушая, как её шаги удаляются по лестнице. Разговор принёс мне облегчение: у Медяковой не оказалось ни свидетелей, ни фактов, ни даже сколько-нибудь внятной истории. Но вместе с облегчением пришёл стыд. Я ведь тоже успел прислушаться к её словам, примерить их к Тане, хотя знал, как легко человек с уверенным голосом превращает чужую жизнь в предмет пересудов.
Я вернулся к маме. За столом уже смеялись: Супиков как раз собирался рассказать о студенческих годах и припоминал товарищей, которых судьба разбросала по самым неожиданным местам. Мама слушала его с живым интересом, изредка поглядывая на опустевший стул Беридуры. Герард пытался вставить замечание, Антонов вежливо кивал, а Валентин, почувствовав благодарную аудиторию, разошёлся не на шутку.
Я сел рядом с ним и подумал, что сегодняшний день рождения задумывался как смотрины, а превратился в своеобразный смотр человеческих судеб. Один гость искал выгоду, другой нёс с собой память о настоящем горе, третий выдумывал подвиги, четвёртая уверенно судила о людях, которых не знала. И только мама, ради которой всё это затевалось, всё ещё старалась, чтобы каждому было уютно за её столом.
— Ты где пропадал? — шепнул мне Супиков, воспользовавшись тем, что гости потянулись к блюду с пирогом.
— Выяснял, откуда берутся слухи.
— И откуда?
— Из головы. Иногда — из пустой.
— Тогда слушай, — сказал Валентин. — Сейчас я тебе расскажу, какие головы встречались у нас в университете.
Валентин откашлялся и обвёл гостей взглядом.
— Я поступил в семьдесят девятом, на отделение «Русский язык как иностранный», — начал Валентин, убедившись, что все готовы слушать. — Нас набрали двадцать четыре человека, три группы: французская, английская и испанская. Я попал в испанскую. Восемь человек, из них четверо девушек. Прекрасное соотношение, хотя к филологии оно имело самое отдалённое отношение.
— А Серёжа поступил в восьмидесятом, — заметила мама, зорко следившая за датами в биографиях знакомых сына. — Как же вы оказались вместе?
— На картошке познакомились. Я тогда учился курсом старше, потом заболел, пропустил год и перевёлся к нему. Судьба, Марья Андреевна, свела нас на картофельном поле, а закрепила знакомство в аудитории. Теперь вот за вашим столом пожинаем плоды высшего образования.
— Картошку-то хоть убрали? — спросил Антонов.
— Не всю, — признался Супиков. — Но ту, которую не убрали, мы помним до сих пор. В отличие от некоторых лекций.
Мама налила ему чаю и пододвинула вазочку с вареньем. Валентин поблагодарил её так церемонно, будто получил награду за заслуги перед филологией.
— А Лёню, Серёжиного приятеля, знаешь? — продолжала допытываться мама. — Который теперь чаем торгует?
— Конечно. Он на романо-германском учился. Там ребята по два иностранных языка осваивали, а нас, можно сказать, щадили.
— Вот как! Значит, моего сына в университете совсем ничему не учили?
— Что вы! Латынь, старославянский, история языка, литература — всего хватало. Латынь хотя бы честно предупреждала: «Терциум нон датур» — третьего не дано. А старославянский давал и третью, и четвёртую, и пятую возможность пересдачи.
— Сам-то сколько раз пересдавал? — спросил я.
— Четыре, — ответил Валентин без тени смущения. — У Нины Максимовны Ёлкиной. Замечательная женщина, добрейшей души человек. Но стоило прийти к ней без знаний, доброта её становилась исключительно теоретической. Иные по восемь раз ходили. Я, стало быть, был почти отличником.
— И Сергей? — мама повернулась ко мне.
— Мама, — сказал я, — не превращай день рождения в родительское собрание. Ты уже вырастила меня, теперь поздно выяснять оценки.
— Ничего не поздно, — возразила она. — Я только сейчас узнаю, как вы там мучились.
Валентин охотно принялся объяснять размеры этих мучений. На втором или третьем курсе кому-то пришло в голову подсчитать, сколько книг полагается прочитать за семестр. Зарубежная и русская литература, история языка, учебники, дополнительные списки — всё сложили, поделили на число учебных недель и пришли к выводу, что студенту следовало бы читать даже во сне. Сам подсчёт, разумеется, был приблизительным, зато впечатление произвёл неизгладимое.
— По пятьсот? — мама поставила чашку. — Да это же глаза испортить можно!
— Мы тоже так решили. Не желая губить зрение, придумали коллективную систему: один читает «Моби Дика», другой — «Гаргантюа и Пантагрюэля», третий ещё что-нибудь внушительное. Потом каждый пересказывает прочитанное остальным.
— То есть, — уточнил Антонов, — образование у вас было кооперативное?
— Совершенно верно! Только без членских взносов. Зато с большим риском: пересказчик мог что-нибудь упустить, а преподаватель — как назло — спросить именно это.
— И вы сами-то книги читали? — спросила мама, не желая верить в столь хозяйственный подход к науке.
— Читали, Марья Андреевна. Но не всегда те, которые спрашивали на экзамене. Бывало, увлечёшься одной книгой, а по расписанию тебе положено пять других. У литературы, как у женщины, есть недостаток: она требует внимания именно тогда, когда его уже не осталось.
— Это ты про литературу или про женщин? — поинтересовался я.
— Про экзаменационную сессию, — невозмутимо ответил он.
Мама рассмеялась, поправила волосы, пригладила скатерть возле своего прибора и снова посмотрела на гостей. Неудавшиеся смотрины понемногу превращались в обыкновенный день рождения, на котором ей было приятно находиться среди людей. Я, впрочем, не решался считать её обиду забытой: слишком часто за весельем у нас в семье скрывалось то, о чём не хотели говорить вслух.
— У нас был студент, Вовка Рахманкин, — продолжал Супиков. — Внук заведующей кафедрой английского языка. Бабушка его, говорили, четверть века кафедрой заведовала. Про неё ещё ходила история, будто сама Ахматова когда-то весьма нелестно отозвалась. Но ручаться не стану: студенческие легенды живут дольше их свидетелей.
— Внук-то, наверное, был образованный? — спросила мама.
— Внук был бесстрашный. Образованность — качество переменное, а бесстрашие у него было постоянным. Пришёл он однажды на экзамен по зарубежной литературе. Вытянул билет — «Алая буква» Натаниэля Готорна. Романа не читал. Добрые товарищи в коридоре пересказали ему содержание, сколько успели. И вот Вовка бодро докладывает профессору о героине, о грехе, об общественном осуждении. А потом утверждает, что красная буква проступила у неё на спине.
— Не на спине, — машинально поправил я.
— Вот именно! Профессор тоже понял, что перед ним не читатель, а человек, переживший чужой пересказ. Выслушал, улыбнулся и спросил: «Скажите, Рахманкин, а какая именно буква была у героини?» Вовка даже не задумался. «Как какая? — говорит. — Мужу изменила. Понятно, что буква „Бэ“».
Мама сначала удивлённо посмотрела на Валентина, потом поняла, что имелось в виду, и рассмеялась так заразительно, что Антонов, не сразу разобравший смысл, засмеялся вслед за ней. Герард же нахмурился: он, кажется, ожидал от филологов ответа более академического.
— Это анекдот, — сказала мама, вытирая уголки глаз.
— Клянусь, нам рассказывали это как истинное происшествие! — заявил Супиков. — Будто профессор едва со стула не свалился от смеха. Поставил тройку или зачёт, уже не помню. Но за находчивость похвалил. Хотя, если по справедливости, находчивость не заменяет прочитанной книги.
— А преподаватели ваши что же, не замечали такого? — спросила мама.
— Замечали. И потому не все получали тройки. Некоторые получали возможность перечитать роман до следующей сессии. Так что система сама себя регулировала.
— Валентин, — сказал я, — ты ещё расскажи, как мы за пять минут до экзамена пытались научиться тому, на что отводился целый семестр.
— Не расскажу. Твоя мама и без того слишком много сегодня узнала.
Мама снова засмеялась, но, когда веселье стихло, задумчиво оглядела стол. Сидора Степановича здесь не было. На месте, где прежде обычно сидел отец, теперь стояла чашка одного из гостей. Я заметил, как на мгновение задержался на ней мамин взгляд. Потом она поднялась, чтобы принести ещё пирога. Никто не заговорил об отце, и я был благодарен гостям за эту невольную деликатность.
Звонок в дверь раздался, когда Валентин собирался продолжить университетские воспоминания. Мама вытерла руки о полотенце и пошла открывать. На пороге стоял Герман Гавриков с цветами и выражением такой торжественности, будто явился не на день рождения, а на вручение государственной премии.
— Марья Андреевна! — провозгласил он. — Поздравляю! Желаю здоровья, долгих лет жизни и чтобы в вашем доме всегда пахло пирогами.
— Герман, проходи, дорогой. Ты, как всегда, с комплиментами.
Я невольно вспомнил Медякову с ваткой в носу. Её жалоба ещё звучала у меня в ушах, а человек, на которого она жаловалась, уже снимал пальто в нашей прихожей и старательно вытирал ноги о коврик. В Германе удивительным образом уживались способность годами помнить обиды и совершенно детская потребность в тепле и одобрении. Одно, конечно, не оправдывало другого.
Герман поздоровался с гостями, поставил цветы в принесённую мамой вазу и спросил, почему не видит Сидора Степановича. Ответили ему не сразу. Мама коротко сказала, что отец ушёл из семьи. Она произнесла это без надрыва, как говорят о событии, которое ещё не успели понять до конца.
Герман перестал улыбаться. Он посмотрел на маму, потом на меня и вдруг сказал:
— Знаете, Марья Андреевна, мой отец тоже был человек своеобразный. Правда, от нас он никуда не уходил. Просто иногда так основательно присутствовал, что лучше бы ненадолго отлучился.
— Не говори так про отца, — тихо попросила мама.
— Я и не ругаю. Я вам одну историю расскажу. Пошли мы с ним, когда я ещё маленький был, в парк культуры и отдыха. Я, естественно, захотел на аттракционы. На колесо обозрения прошусь — нельзя, свалишься. В тир — нельзя, пулька отскочит, глаз выбьет. На американские горки — и говорить нечего: «Ты, — говорит, — с ума сойдёшь на этих виражах». Словом, отец заботился о моей безопасности с такой энергией, что я скоро начал опасаться самого парка.
— А сам? — спросил Антонов.
— А сам подходил к каждой пивной. Брал кружку пива, а из внутреннего кармана пиджака доставал бутылочку «беленькой» и подливал для крепости. Мне покупал лимонад, и то не всякий раз. К концу прогулки отец был убеждён, что подарил сыну незабываемый праздник. И не ошибся: забыть его я действительно не могу.
Герман сделал паузу. За столом притихли: все ждали продолжения, ещё не зная, будет ли оно смешным.
— Поехали домой на метро. Отец сел, посадил меня рядом и заснул. Заснул так крепко, что привалился ко мне всем своим весом. Я оказался придавлен к сиденью, словно чемодан в багажном отделении. Разбудить его не мог, выбраться тоже. И проехал под ним два полных круга по Кольцевой линии. На третьем, кажется, какой-то пассажир помог мне освободиться. Вот и вся моя экскурсия по Москве: колесо обозрения мне запретили, зато на метро я накатался за всю жизнь.
Мама улыбнулась, но не засмеялась. Герман заметил это и заговорил тише.
— Зато у вас, Марья Андреевна, я в детстве видел совсем другую жизнь. Помните, как заходил к Серёжке? Вы приглашали меня на кухню, усаживали на табурет. По воскресеньям пекли пироги. Я сидел и смотрел, как вы раскатываете тесто, посыпаете стол мукой, защипываете края. У нас дома таких запахов не бывало. И я мечтал: вырасту, найду себе жену, которая по воскресеньям будет печь пироги. Мне казалось, тогда всё станет хорошо, как здесь, на вашей кухне.
Он осторожно взял со стола салфетку, повертел её в руках и положил обратно.
— Потом понял, что счастье не закажешь, как пирог в булочной. И всё-таки до сих пор, когда где-нибудь пахнет свежей выпечкой, мне кажется, что я снова маленький и могу зайти к вам, сесть на тот табурет и ни о чём не тревожиться. Спасибо вам за это. Дайте руку, Марья Андреевна.
Он наклонился и поцеловал мамину руку. Та смутилась, ласково погладила его по голове, как гладила когда-то мальчишкой, и сказала:
— Ну что ты, Герман. Садись, поешь. Пироги сегодня тоже есть.
Я ожидал, что мама вспомнит о Медяковой. Она знала о жалобах на Германа и прежде обещала поговорить с ним. Но сейчас, глядя на него, не произнесла ни слова. Может быть, не захотела портить праздник. Может быть, услышала в его рассказе больше, чем он сам собирался сказать. Это молчание не означало, что поступки Германа перестали нуждаться в объяснении; просто сегодня для разговора о них было не время.
Герман отломил кусок пирога и принялся есть с таким сосредоточением, будто выполнял давнее обещание самому себе. Супиков, обычно не способный выдержать минуту молчания, на этот раз молчал. Антонов смотрел в чашку. Даже Герард перестал оглядывать квартиру.
Мама разливала чай, спрашивала, кому добавить варенья, и снова хлопотала возле стола. Никакого жениха она в этот вечер так и не выбрала. И всё же впервые после ухода отца её лицо показалось мне спокойным. Я подумал, что мы все пришли сюда со своими историями, обидами, выдумками и надеждами, а она, даже в собственный день рождения, по-прежнему старалась согреть каждого. О том, что будет завтра, никто из нас не знал.
Глава одиннадцатая. Уход за больной матушкой
Вскоре после ухода отца с мамой случилась беда. Не берусь утверждать, что причиной стала именно семейная катастрофа: человеческий организм не обязан объяснять свои несчастья с литературной убедительностью. Прежде Марья Андреевна ещё находила силы сердиться на Сидора Степановича, на опустевший шкаф, на его забытые домашние туфли и на меня, если я неосторожно произносил отцовское имя. А однажды утром она не смогла подняться с постели.
Я услышал из её комнаты странный глухой звук, будто со стола соскользнула тяжёлая книга. Мама лежала на боку, пыталась что-то сказать, но слова не слушались её. Я наклонился, позвал её по имени, затем закричал Галине, чтобы вызвала скорую помощь. Пока мы ждали врачей, я без всякой пользы поправлял одеяло, поднимал упавшую подушку, смотрел на часы и снова поправлял одеяло. Человек, ещё вчера умевший спорить с целым семейством, вдруг оказался беспомощен перед несколькими минутами ожидания.
Приехавшие медики действовали быстро и деловито. В прихожей пахло мокрыми пальто и лекарствами; на полу остались тёмные следы от обуви. Врач задавал вопросы, на которые я отвечал то слишком подробно, то совершенно невпопад. Потом маму увезли. Я спустился следом до машины, увидел её бледное лицо на носилках и вернулся в квартиру, где всё осталось на прежних местах: чашка на кухонном столе, недовязанная вещь на спинке кресла, очки возле газеты. От этого обыкновенного порядка сделалось особенно страшно.
В больнице мне объяснили, что у мамы произошло кровоизлияние в мозг. Две недели она провела под наблюдением врачей. Я приезжал в часы посещений, приносил необходимые вещи и всякий раз перед дверью палаты старался придать лицу выражение человека, у которого всё устроено разумно и благополучно. Мама, разумеется, мне не верила. Иногда она узнавала меня сразу, иногда долго всматривалась, словно проверяла, тот ли перед ней сын, которого она растила и за которого столько раз краснела перед знакомыми.
— Дома что? — спросила она однажды.
— Всё на месте, мама. И квартира, и мебель, и я.
— Отец приходил?
Я замялся. Сидор Степанович не приходил, и сообщать об этом человеку, которому даже перевернуться на другой бок было трудно, казалось особенной жестокостью.
— Не видел его, — сказал я.
Мама закрыла глаза. Больше она не спрашивала, но я чувствовал, что вопрос никуда не исчез.
Когда маму разрешили забрать домой, я испытал облегчение, смешанное с ужасом. В больнице были врачи, санитарки, звонки, расписания и люди, знавшие, что делать. Дома были я, наша старая мебель и Галина, которая с самого начала ясно дала понять, что обязанности сиделки на себя не принимает.
К приезду мамы я передвинул кровать, освободил место возле тумбочки, принёс чистое бельё. Галина посмотрела на мои приготовления с выражением человека, наблюдающего за чужим ремонтом: сочувствует хлопотам, но собственные руки бережёт. Я не мог сказать, что её равнодушие возникло неожиданно. Отношения между женой и свекровью давно напоминали перемирие, заключённое исключительно ради соблюдения приличий. И всё-таки я надеялся, что беда хоть ненадолго заставит их забыть старые обиды.
— Помоги мне её приподнять, — попросил я, когда мама оказалась дома.
Галина поправила рукав халата.
— Серёжа, я боюсь сделать ей больно. Ты лучше сам. Ты сильнее.
Я был сильнее, но не настолько, чтобы одной рукой удерживать мать, другой расправлять простыню, а третьей, которой природа мне не выдала, доставать подушку. Пришлось учиться. В первые дни любое движение превращалось в маленькую операцию: подать воду, поправить одеяло, помочь с судном, сменить бельё и при этом не испугать маму собственной неловкостью. Она сердито отворачивалась, когда я приносил таз, и благодарила таким тихим голосом, что мне хотелось попросить её снова накричать на меня, как прежде.
На кухне всё время что-нибудь кипело. Я варил суп, забывал посолить, солил дважды, ставил чайник и обнаруживал, что тот уже стоит на плите. На верёвке в ванной сохли простыни. В комнате пахло лекарствами, мылом и той тяжёлой духотой, которая появляется в доме, где окна открывают осторожно, а люди почти не спят. Вечером я садился на табурет возле маминой кровати и рассказывал ей какую-нибудь пустяковую новость: сколько стоила картошка, кого встретил у подъезда, что опять сломалось в лифте. Серьёзных тем мы избегали, словно они могли навредить ей сильнее болезни.
О Татьяне я почти перестал думать. Не потому, что разлюбил, а потому, что день заполнялся делами до краёв. Иногда среди ночи мне вспоминался её голос, и я обещал себе позвонить утром. Но утром надо было менять бельё, бежать за продуктами, разговаривать с врачом, а потом идти на работу. Обещание откладывалось до следующей ночи.
Галина всё чаще задерживалась у своей матери. Наконец она сообщила, что переберётся туда вместе с Полечкой.
— Ненадолго, — сказала она, застёгивая дорожную сумку. — Девочке здесь тяжело. И мне тоже. Мы только мешаем.
Я стоял у двери и смотрел, как она укладывает детские кофточки. Ничего не ответил: спорить с тем, что ребёнку трудно жить в квартире, где постоянно болеют и тревожатся, было бы нечестно. Но выражение «мы только мешаем» неприятно резануло слух. В доме, где не хватало рук, лишними объявляли именно те руки, на которые я рассчитывал.
— Вернёмся, когда всё наладится, — сказала Галина уже в прихожей.
Я не спросил, что именно должно наладиться. Мамино здоровье? Наши отношения? Или само семейное существование, которое давно держалось больше на привычке, чем на любви? Мне стало стыдно за собственную мысль, и я помог донести сумку до лифта.
Полечка уходила серьёзная, с маленьким рюкзаком, в котором, как выяснилось, лежали карандаши, игрушечный медведь и книжка на английском языке. Она поцеловала бабушку, осторожно, чтобы не задеть больную руку, потом обняла меня.
— Пап, я тебе позвоню. Ты только трубку бери.
— Обязательно буду брать, — пообещал я.
Вечером в квартире стало тише, но облегчения эта тишина не принесла. На месте Полечкиных вещей остались светлые прямоугольники на полках. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к шагам в коридоре, хотя прекрасно знал: никто сейчас не прибежит спрашивать, куда делись цветные фломастеры.
Временное переселение Галины оказалось окончательным. Спустя некоторое время она рассказала мне о человеке, которого знала ещё по райкому: овдовевшем бывшем партийном функционере, обосновавшемся в Лондоне. С его покойной женой Галина тоже была знакома. Теперь он предложил ей выйти за него замуж и переехать к нему. Она говорила обстоятельно, будто обсуждала выгодный перевод на новую работу, но под этой деловитостью угадывалось нетерпение: решение уже было принято, оставалось получить моё согласие.
— Ты ведь понимаешь, Серёжа, что мы давно живём каждый своей жизнью, — сказала она.
Я понимал. В наших отношениях было столько недомолвок, холодности и моих собственных проступков, что изображать неожиданно обманутого супруга значило бы оскорблять здравый смысл. Но одно дело признать конец брака и совсем другое — услышать, что твоя дочь будет расти в другой стране.
— А Поля? — спросил я.
— Она поедет со мной. Там хорошая школа. Она же английский учит с шести лет, ты знаешь, как свободно разговаривает.
Я знал. Ещё недавно гордился её английскими словами, а теперь они вдруг обернулись доказательством того, как легко ей будет устроиться вдали от меня.
Галина попросила развода. Я не стал чинить препятствий. Подписал также необходимые бумаги, подтверждавшие, что не возражаю против выезда дочери за границу. С бумагами я расправился почти машинально; лишь позднее, оставшись один, понял, что собственноручно согласился на расстояние, которое теперь будет разделять нас с Полечкой. Не могу сказать, что поступил бы иначе, если бы дольше раздумывал. Но подписывать было легче, чем потом вспоминать об этом.
С Полечкой мы прощались без торжественности. Я не хотел, чтобы она почувствовала себя виноватой в решениях взрослых. Она рассказывала про будущую школу, про Лондон и про то, что обязательно напишет мне письмо. Я слушал, задавал вопросы и старательно улыбался. Потом она неожиданно прижалась ко мне и шепнула:
— Ты мой любимый и единственный папка, и этот факт не изменят никакие обстоятельства.
Фраза была слишком взрослой для ребёнка. Возможно, Полечка услышала её в кино или вычитала из книги. Но произнесла она эти слова так убеждённо, что я уже не мог улыбаться. Пришлось отвернуться, будто меня заинтересовало что-то на подоконнике.
— И ты у меня одна такая, — ответил я наконец. — Не забывай старого отца.
— Какой же ты старый! — возмутилась она. — Ты ещё даже не седой.
Эта последняя поправка к моему возрасту едва не заставила меня рассмеяться. В этом была вся Полечка: даже прощаясь, она следила за точностью выражений.
Когда дверь за ними закрылась, я ещё некоторое время стоял в прихожей. Затем из маминой комнаты донёсся слабый голос:
— Серёжа, воды дай.
Я налил воду в стакан, проверил, не слишком ли она холодная, и пошёл к матери. Жизнь не позволила мне долго стоять перед закрытой дверью и предаваться горю. В этом была её жестокость и, возможно, единственное спасение.
Я скучал по дочери уже тогда, когда её вещи ещё не успели покрыться пылью. Мы с Галиной действительно давно стали чужими людьми, и лицемерить по этому поводу не хотелось. Но Полечка не была частью нашего супружеского спора. Я надеялся, что, повзрослев и обретя свободу распоряжаться собственной жизнью, она захочет возвращаться ко мне — хотя бы ненадолго, хотя бы на несколько дней.
Тем временем уход за мамой оставался моей ежедневной обязанностью. Я всё чаще ловил себя на мысли, что сил у меня меньше, чем я изображаю перед окружающими. И именно тогда, когда я уже не знал, за какое дело хвататься первым, объявилась добровольная помощница — Тамара Тихоновна Зозуля, тёща моего брата Андрея. Женщина она была практичная, решительная и совершенно уверенная в том, что способна наладить любой дом, если только его обитатели не станут мешать ей своими советами.
— Не пропадёшь, Серёжа, — заявила она с порога. — Теперь я за вами присмотрю.
Тогда я ещё не понимал, насколько своеобразным окажется этот присмотр.
После отъезда Галины и Полечки квартира казалась просторнее лишь на первый взгляд. Свободная комната стояла с закрытой дверью, и я по привычке старался не смотреть в её сторону. Зато в коридоре прибавилось вещей, необходимых для ухода за мамой: таза, свёрнутых простыней, бутылок с водой и каких-то пакетов, которые я всё время переставлял с места на место, потому что они непременно оказывались под ногами. Я ещё не успел привыкнуть к новому порядку, когда Тамара Тихоновна Зозуля объявила, что одной доброй воли недостаточно и в хозяйстве необходима твёрдая рука.
— Вот увидишь, Серёжа, — говорила она, стоя посреди кухни и оглядывая кастрюли с видом ревизора, — теперь всё пойдёт как по маслу. Только ты мне не мешай.
Она приехала с двумя сумками, клетчатым баулом и твёрдым убеждением, что само её присутствие уже является помощью. В бауле обнаружились халат, тапочки, запасные тапочки, кипа газет, лекарства от всех известных ей болезней и настольный календарь за прошлый год. Календарь она положила возле телефона, пояснив, что числа в нём хоть и старые, зато советы полезные. Тамара Тихоновна поселилась в комнате отца. Там ещё сохранялся его запах — смесь табака, одеколона и старых книг, — но новая жилица первым делом распахнула окно, переставила стул и заявила, что теперь здесь будет порядок.
— А где же вы сами будете жить? — спросил я, имея в виду её квартиру.
— У вас, разумеется. Наталья посоветовала мою сдавать. Чего добру простаивать? Деньги лишними не бывают.
Я не сразу нашёлся с ответом. Выходило, что забота о моей больной матери весьма удачно совпала с улучшением финансового положения самой благодетельницы. Но спорить не хотелось. Я слишком устал и слишком нуждался хотя бы в человеке, который мог бы посидеть возле мамы, пока я бегаю за продуктами.
Марья Андреевна встретила новую соседку настороженно. Она лежала, подложив под голову две подушки, и следила за её движениями так внимательно, словно та собиралась проводить обыск.
— Марья Андреевна, — бодро сказала Тамара Тихоновна, — будем поправляться. Я женщина опытная. У меня всё под присмотром.
— Под чьим? — тихо переспросила мама.
— Под моим, конечно.
— Тогда Серёжу позовите, — попросила мама. — Я ему кое-что скажу.
Когда мы остались вдвоём, она шепнула:
— Ты только не отдавай ей ключи от всех шкафов.
— Мама, она помогать приехала.
— Вот я и говорю: пусть помогает. А ключи ни при чём.
Я улыбнулся, хотя веселиться было не с чего. Даже после болезни мать сохранила способность мгновенно оценивать людей и, что особенно досадно, часто оказывалась права.
Через несколько дней выяснилось, что наша квартира обладает удивительной притягательной силой. Узнав от Тамары Тихоновны, что я сплю в одной комнате с больной матерью, а Галина с дочерью уехала за границу, брат Андрей решил тоже принять участие в семейном подвиге. Вслед за ним появились Наталья, Максим и Юлечка. Их вещи прибывали постепенно, но с такой уверенностью, словно речь шла не о переезде, а о возвращении законных владельцев.
— Серый, мы же свои, — объяснял Андрей, протискивая в прихожую чемодан, у которого оторвалась ручка. — Ты один не справишься. А тут целая бригада.
— Бригада по уходу за мамой?
— По всему, — великодушно уточнил он. — Ты даже не представляешь, сколько народу теперь за неё переживает.
Наталья тем временем осматривала комнату, в которой недавно жили Галина и Полечка. Она открыла окно, проверила розетку и спросила, не найдётся ли ещё одного одеяла. Их собственная трёхкомнатная квартира находилась в соседнем дворе, но они решили сдавать и её. Такое вот семейное объединение: все переселялись к нам из чувства долга, а их прежние жилища начинали приносить доход.
— Ты хоть понимаешь, что маме нужен покой? — спросил я брата.
— А мы разве шумные? — искренне удивился Андрей.
На этот вопрос я предпочёл не отвечать. За годы жизни с братом у меня накопилось достаточно доказательств обратного.
Первое время новосёлы старательно изображали участие. Наталья интересовалась, какие лекарства назначены Марье Андреевне, но вскоре выяснялось, что ей пора на работу. Тамара Тихоновна обстоятельно объясняла, как надо кормить больную, но в момент кормления оказывалась занята. Андрей говорил, что готов помочь с любым тяжёлым делом, однако к вечеру тяжёлым делом для него становилось добраться до кровати.
Днём брат играл на гитаре в подземном переходе, нередко вместе с Вениамином. Возвращались они обычно в таком состоянии, что определить, кто из них кому помогал держаться на ногах, было затруднительно. Андрей входил в квартиру медленно, с торжественной сосредоточенностью канатоходца, который боится сорваться с невидимой проволоки. Он долго снимал ботинки, затем забывал, зачем пришёл, и принимался искать то ключи, то деньги, то неведомого обидчика.
— Где мои деньги? — спрашивал он, обращаясь сразу ко всем стенам.
— Какие деньги? — отвечал я из кухни.
— Которые были.
— Где были?
— Вот это я и выясняю.
Иногда он сам смеялся над собственной логикой, но чаще сердился. Особенно тяжёлыми были утра, когда похмелье превращало его в раздражительного сыщика. Андрей бродил по комнатам, заглядывал в ящики, шарил под газетами, ощупывал карманы вчерашней куртки и обвинял окружающих в отсутствии братской солидарности.
Наталья, уезжая на работу, оставляла детей с отцом. Максим, уже достаточно взрослый, чтобы понимать происходящее, старался держаться подальше. Юлечка сначала пыталась привлечь папино внимание, потом пугалась его голоса и убегала к бабушке. Оба ребёнка забирались на кровать Марьи Андреевны, устраивались возле неё и затихали. Мама гладила Юлечку здоровой рукой по волосам и шептала что-то утешительное. Видеть, как дети ищут защиты у женщины, которой самой нужна постоянная помощь, было невыносимо.
Однажды я застал их в маминой комнате, когда Андрей уже ходил по коридору, громко требуя открыть ему какой-то шкаф. Мать смотрела на дверь испуганно, но старалась не показывать этого детям.
— Посидите здесь, — сказал я Максиму. — И не выходите, пока я не скажу.
Я прикрыл дверь и повернул ключ. Не потому, что считал брата способным на всё, — просто больше не хотел выяснять, на что он способен в пьяном раздражении.
— Ты чего заперся? — вскоре спросил Андрей из коридора.
— Мама отдыхает.
— Это и моя мать, между прочим.
— Тогда дай ей отдохнуть.
Он выругался, дёрнул ручку, потом ударил ладонью по двери. В следующий раз в ход пошла нога. Я вышел к нему, чтобы он не будил мать ещё сильнее.
— Хватит, Андрей.
— Ты меня к родной матери не пускаешь?
— Сейчас не пускаю. Ты пьян и пугаешь детей.
— Я их отец!
— Именно поэтому тебе стоило бы посмотреть на себя их глазами.
Он хотел что-то ответить, но слова не находились. Наконец махнул рукой, ушёл в прихожую и долго возился с ботинком, который никак не мог надеть на ту ногу, на которую собирался.
Тамара Тихоновна наблюдала за этим из дверей своей комнаты.
— Мужчины, — вздохнула она, — обязательно всё решают силой. Надо было спокойно поговорить.
— С кем? — спросил я. — С Андреем или с дверью?
— Не язви, Серёжа. Я тебе добра желаю.
Добрых пожеланий в нашем доме накопилось столько, что хватило бы на целую больницу. Не хватало только людей, готовых без разговоров подать маме воды, сменить бельё или посидеть с детьми.
Я несколько дней пытался уговорить брата вести себя тише. Объяснял, что Марье Андреевне необходим покой, что Максим и Юлечка боятся его пьяных выходок, что всем семерым невозможно жить в постоянной тревоге. Андрей соглашался, обнимал меня, называл единственным настоящим братом, а на следующий день всё начиналось сначала.
Наконец я попросил его с Натальей и детьми вернуться в собственную квартиру. Разговор получился неприятный. Наталья напомнила, что жильцы уже внесли деньги за месяц. Я ответил, что это их договорённости и их ответственность, а мать не должна расплачиваться за чужую выгоду. Андрей обиделся, объявил меня человеком бессердечным и сказал, что больше никогда не предложит мне помощи.
— Хорошо, — ответил я. — Только не обещай этого при маме. Она может расстроиться от такой потери.
Он не оценил шутки. Впрочем, я и не рассчитывал.
В день переезда в квартире снова выросли чемоданы и сумки. Наталья складывала детские вещи, Максим молча переносил коробки, а Юлечка носилась между комнатами с куклой, которой постоянно требовалось отдельное место в каждой сумке. Андрей руководил операцией из коридора, где мешал всем проходить. Тамара Тихоновна суетилась, давала противоречивые советы и жаловалась, что молодые люди нынче совершенно не умеют укладывать багаж.
Перед уходом Наталья включила радиоприёмник, пытаясь найти нужную волну. Из шороха и треска вдруг прорвался хрипловатый мужской голос: «Я так скучаю по тебе, моя любовь…»
Я замер с коробкой в руках. Всего несколько слов, ничего особенного, одна из тех песен, которые звучат из каждого второго окна. И я неожиданно подумал о Тане. За хлопотами, бессонными ночами и семейными ссорами я почти перестал позволять себе эту мысль, словно любовь была роскошью, на которую у меня больше нет права.
— Серёжа, ты чего стоишь? — окликнула Наталья. — Поставь коробку к двери.
Я поставил коробку у двери. Песня оборвалась, началась реклама, а потом радио выключили. Через полчаса Андрей с семьёй ушёл. В квартире стало тише. Я заглянул к маме: она дремала, и Юлечка больше не пряталась у неё под одеялом. За дверью комнаты отца по-прежнему хозяйничала Тамара Тихоновна — её я попросил остаться, потому что всё ещё надеялся получить хоть какую-то помощь.
Надежда, как известно, отличается удивительной живучестью. Особенно когда человеку некогда проверить, есть ли у неё основания.
Я вернулся на кухню, где меня ждали немытая посуда, кастрюля с остывшим супом и список покупок, составленный с утра. Хотелось позвонить Тане. Но сначала надо было покормить маму. Я достал чистую тарелку, проверил, не пристал ли суп ко дну кастрюли, и подумал, что любовь, вероятно, тоже требует своего времени. Вопрос заключался только в том, где его взять.
После того как Андрей с семейством перебрался обратно к себе, я поначалу принялся благодарить судьбу за тишину. Благодарность, однако, оказалась преждевременной. В квартире по-прежнему жили трое: мама, я и Тамара Тихоновна Зозуля, причём по объёму производимого шума последняя могла заменить целый многоквартирный дом. Радиоприёмник у неё разговаривал, телевизор спорил с радиоприёмником, а сама Тамара Тихоновна комментировала обоих, не забывая изредка давать советы мне.
Утро начиналось с того, что я ставил на плиту кастрюлю, кипятил чайник, готовил маме завтрак, менял бельё и пытался вспомнить, не забыл ли купить хлеба. На кухонном столе неизменно лежал список продуктов, исписанный с двух сторон. Тётя Тома относилась к нему с уважением: добавляла туда сахар, печенье и что-нибудь к чаю, но ходить в магазин предпочитала не сама. Стоило мне надеть пальто, как она вспоминала ещё о какой-нибудь мелочи, без которой, по её словам, хозяйство немедленно приходило в упадок.
— Серёжа, и соли возьми. Крупной. Мелкая у тебя какая-то несерьёзная.
— А та, что стоит в шкафу?
— Та уже открытая. Нужна новая. В доме должен быть запас.
Я не спорил. Времени на споры у меня было меньше, чем на покупки.
Однажды, вернувшись из магазина с двумя тяжёлыми сумками, я застал Тамару Тихоновну перед телевизором. В передаче обсуждали очередное преступление. Тётя Тома смотрела так внимательно, словно её пригласили заседать в суде присяжных.
— Тамара Тихоновна, — попросил я, поставив сумки на пол, — покормите, пожалуйста, маму обедом. Всё готово, только суп разогреть.
Она даже не повернула головы.
— А ты что же, без рук? Сам не можешь?
— Могу. Только мне ещё ужин готовить и бельё поставить стираться.
— Не могу, Серёжа. К Наталье сейчас иду, Юлечку укладывать. Ребёнку нужен режим.
В этом она была совершенно права. Режим требовался всем нам, но прежде всего самой Тамаре Тихоновне, которая считала своим главным занятием надзор за тем, как живут остальные.
Я покормил маму и принялся чистить картошку. Из открытой форточки тянуло сыростью; во дворе гремели мусорные баки, кто-то долго заводил автомобиль. Мне хотелось хоть на минуту присесть, но как раз в эту минуту позвонили в дверь.
На пороге стояла Наталья с сонной Юлечкой на руках. Девочка была в колготках, надетых наизнанку, и держала за ухо потрёпанного игрушечного зайца.
— Мама у нас телевизор смотрит, — сообщила Наталья таким тоном, будто речь шла о стихийном бедствии. — Разбудила Юлю, заняла её место на диване и включила звук на всю квартиру. Я её там оставить не могу.
— А здесь, стало быть, можешь? — спросил я, поглядывая на кастрюлю.
— Я только на минутку. Пусть Юлечка у тебя посидит.
Обещанная минутка закончилась, когда Наталья ушла. Юлечка же осталась и немедленно приступила к исследованию квартиры. Она принесла на кухню зайца, посадила его на табурет и заявила, что тот тоже хочет супа. Потом попыталась угостить его сырым картофелем. Когда я отнял у неё нож, которым она собиралась очистить картошку самостоятельно, девочка обиделась на меня, а заяц, по её словам, перестал со мной разговаривать.
Из маминой комнаты донёсся жалобный голос:
— Умираю, есть хочу! Люди вы или звери? Дадите хоть хлеба кусок?
Я отставил нож, вымыл руки и поспешил к ней. Мама лежала на подушках, недовольно глядя в сторону двери. Я принёс тарелку разогретого супа.
— Что это? Уже обед? — удивилась она. — Я ведь только что завтракала. Уноси, не хочу.
Я присел рядом, поправил край одеяла и предложил хотя бы несколько ложек. Она отказывалась, потом согласилась попробовать и через минуту спросила, почему суп остыл. Я снова пошёл на кухню. Там Юлечка уже объясняла зайцу, что взрослые очень капризные люди.
Я позвонил брату домой. Трубку взяла Тамара Тихоновна. На заднем плане грохотала телевизионная перестрелка.
— Вы обещали уложить Юлечку, — сказал я. — А она здесь. Наталья ушла, я готовлю, мама зовёт. Мне одному не разорваться.
— Ты сегодня какой-то злой, Серёжа, — обиделась тётя Тома. — Не умеешь с детьми обращаться. Сейчас приду.
Она явилась через некоторое время, забрала внучку за руку и, проходя мимо кухни, произнесла с укором:
— Пойдём, внученька. Дядя Серёжа сегодня злой.
Я не стал возражать: злым я действительно был. Но не успел я вымыть кастрюлю, как Юлечка снова прибежала ко мне, радостно объявив, что заяц передумал и согласен мириться. Я заглянул в комнату Тамары Тихоновны. Та сидела перед телевизором, где ведущий с трагическим лицом рассказывал о разбойном нападении.
— А внучка? — спросил я.
— Играет, — ответила она. — Что ты хочешь, чтобы я её к стулу привязала?
Я вернулся на кухню. В тот вечер ужин получился поздним, мама несколько раз требовала открыть и закрыть форточку, а Юлечка унесла зайца только тогда, когда за ней пришла Наталья. Тамара Тихоновна, провожая их, сказала, что день прошёл беспокойно и ей непременно нужно отдохнуть.
Всё это было бы смешно, если бы я не уставал до такой степени, что по вечерам не всегда помнил, ел ли сам. И всё-таки именно в те дни я снова начал думать о Тане не как о далёком счастливом воспоминании, а как о живом человеке, которого можно услышать, увидеть и обнять. Когда мы договорились встретиться у меня, я впервые за долгое время посмотрел на часы с нетерпением, а не с тревогой.
Татьяна должна была прийти к шести вечера. Я заранее приготовил маме ужин, прибрал свободную комнату, вытер пыль с подоконника и даже нашёл чистую скатерть. Кресло-кровать, которое можно было разложить, стояло у стены; рядом оставалась софа, на которой прежде спали Галина с Полечкой. От этого соседства прошлого и настоящего мне было не по себе, но другого места для свидания у нас не было.
— Тамара Тихоновна, — попросил я, — вы не могли бы часика на два погулять? Я жду гостью.
— Знаю, знаю, — оживилась она. — Схожу, прогуляюсь. Мне чужое счастье невыносимо.
Она засмеялась и даже спросила, не надо ли купить к чаю конфет. Я отказался: слишком хорошо представлял, как поиски конфет могут затянуться до следующего утра. Но когда Таня пришла, тётя Тома никуда не ушла.
— Послушай, Серёжа, — сказала она, словно мы прежде ни о чём не договаривались. — Ты сейчас будешь занят. А вдруг Андреевне что-нибудь понадобится? Я ведь здесь для помощи.
Я приложил руку к сердцу и поклонился. Другого способа выразить признательность, не вступая в спор, не нашлось.
Таня вошла тихо, принесла небольшой пакет с фруктами для мамы и спросила, как она себя чувствует. Я ответил, что сегодня лучше, хотя в таких ответах давно перестал быть уверен. От Тани пахло холодным воздухом улицы и лёгкими духами. Я взял у неё пальто, и на короткое мгновение мне показалось, будто в нашей квартире опять может случиться что-нибудь хорошее.
Мы закрыли дверь свободной комнаты. Таня улыбнулась, коснулась моей щеки и спросила, почему я такой измученный. Я попытался отшутиться, но она не поверила. Мы успели обняться и едва начали забывать о хлопотах, как за дверью послышался решительный стук.
— Мать тебя к себе зовёт! — объявила Тамара Тихоновна.
Я застегнул рубашку и отправился к маме.
— Форточку открой, — попросила она.
— Открыть? Хорошо. Ещё что-нибудь нужно?
— Больше ничего.
Я открыл форточку, проверил, не дует ли прямо на кровать, и вернулся. Таня сидела на краю кресла, спрятав улыбку в ладонях.
— Не смейся, — сказал я. — Это у нас такая домашняя гимнастика.
Она протянула мне руку. Не прошло и минуты, как стук повторился.
— Иди к матери! — с прежней неотложностью приказала тётя Тома.
— Что случилось, мама?
— Кто-то форточку открыл настежь, — пожаловалась Марья Андреевна. — Сквозит. Прикрой, пожалуйста.
Я притворил форточку и не удержался:
— Фигаро здесь, Фигаро там.
Мама посмотрела на меня с недоумением. Ей было не до оперных цитат, да и мне, если подумать, тоже.
Вернувшись к Тане, я обнаружил в комнате посторонних. Сначала туда забежала Юлечка, каким-то образом снова оказавшаяся у нас. За ней последовала Тамара Тихоновна и уселась на софу с непринуждённостью хозяйки, принимающей гостей. Таня, прикрывшись одеялом, лежала под одеялом на разложенном кресле-кровати. Я знал, что под одеялом на ней ничего нет, и от этого обстоятельства присутствие родственницы выглядело особенно невероятным.
— Я тебя, дурака, расхваливаю, — объяснила тётя Тома, заметив моё лицо. — Ты, девчушка, держись за него. Сама видишь, какой он у нас молодец.
Таня смотрела на меня с выражением, в котором удивление уже начинало уступать место смеху. Она была воспитаннее меня и потому не попросила Тамару Тихоновну удалиться. Я же попросил. Но в этот момент в дверь позвонили снова.
За Юлечкой явилась Наталья. Не одна: с ней пришли Андрей и Максим. Семейство вошло в комнату так, будто было приглашено на чай, а не застало двух людей, желавших остаться наедине. Андрей даже не заглянул к больной матери. Зато обстоятельно осмотрел комнату и спросил, не собираемся ли мы здесь переставлять мебель.
— Выйдите, пожалуйста, — сказал я, стараясь говорить спокойно.
Все рассмеялись, приняв мою просьбу за удачную шутку.
— У тебя здесь аура хорошая, — заметила Наталья. — Надо будет тебя окончательно к матери переселить, а нам снова эту комнату занять.
— У меня здесь свидание, — сказал я.
— Ну и что? — удивилась Тамара Тихоновна. — Мы же не мешаем. Мы свои.
И, чтобы окончательно доказать, что никто никому не мешает, она принялась рассказывать о посещении стоматолога.
— Третьего дня зуб заболел, — начала тётя Тома, устроившись поудобнее. — Всю ночь не спала. Пошла вчера в вашу стоматологию, что через дорогу. Там мне такую операцию сделали, что до сих пор челюсть помнит. Зуб мудрости, понятно, дело серьёзное. Врач сначала укол сделала, а потом как принялась его выдирать! Я говорю: «Больно!» Она мне второй укол, а потом ещё один. И отвёрткой за зуб взялась.
— Крючком, — поправил Андрей.
— Не крючком, а самой настоящей отвёрткой. Я инструмент узнаю. У покойного моего мужа такая была, только ручка жёлтая.
— Значит, вы по ошибке к слесарю в подвал спустились, — предположил Андрей.
— Очень тебе смешно! — обиделась она, но рассказа не прервала. — Врач сказала, что второй укол — её страховка. За него даже денег не взяла. А у меня заморозка до сих пор не отошла.
— Зато можно спокойно слушать наши советы, — заметил я. — Они, как правило, тоже безболезненны.
Тётя Тома пропустила моё замечание мимо ушей. Она уже вспоминала другую стоматологию, на «Соколе», где ей когда-то поставили коронку на больной зуб. Врач предупреждал, что долго та не продержится, а она проходила с ней целых два года, считая это личной победой над медициной. Когда же зуб всё-таки пришлось удалять, коронка, по её словам, вышла отдельно, корни остались, а врач вспотел так, что ему самому требовалась медицинская помощь.
— Разрезал десну и давай корни по одному тащить! — рассказывала она, изображая руками движение, от которого у меня свело челюсти. — Три раза мне анастасию вводил!
— Анестезию, мама, — поправила Наталья.
— Я и говорю: анастасию. А потом показали корешки. Все кривые, как змеи. И на каждом, представляете, кисты!
— На каждом миллиметре? — поинтересовался Андрей.
— Почти. И ведь раньше никто не заметил. Рентген делали, а толку никакого. Теперь вот снова зуб вырвали. Доктор говорит: «Постараюсь десну не резать». И опять этой своей отвёрткой — тык, тык! Три года мучилась. Три года!
Она замолчала, ожидая сочувствия. Максим, которому наскучили разговоры о зубах, занялся ручкой дверного шкафа. Юлечка потянулась к краю Таниного одеяла, и я поспешно отвёл её в сторону. Таня смотрела в потолок. По тому, как дрожали её губы, я понял, что она из последних сил удерживается от смеха.
— Тамара Тихоновна, — сказал я, — вы, конечно, перенесли необыкновенные страдания. Но можно мы с Таней всё-таки останемся одни?
— Да оставайтесь, кто вам мешает? — искренне удивилась она и повернулась к Наталье. — А самое главное, там не только стоматолог. У них ещё проктолог, гинеколог…
— Косметолог, — подсказала Наталья.
— И все в одном лице, — закончил Андрей.
Супруги засмеялись. Тётя Тома, не поняв шутки, продолжила перечислять достоинства клиники. Я открыл дверь и, уже не стараясь скрывать раздражение, попросил всех выйти. На этот раз меня услышали. Родственники нехотя потянулись в коридор, продолжая спорить о том, чем всё-таки удаляют зубы мудрости.
Когда дверь наконец закрылась, я прислонился к ней спиной. Таня откинула край одеяла и протянула мне руку.
— У вас всегда так весело? — спросила она.
— Нет. Иногда ещё приходят гости.
Она засмеялась, но в смехе было и сочувствие. Я сел рядом, взял её ладонь и почувствовал, как сильно устал от необходимости всё время кому-то что-то объяснять. За стеной снова позвала мама. На кухне загремела посуда. Из коридора донёсся голос Тамары Тихоновны, поучавшей Наталью, как надо беречь зубы.
В тот вечер нам с Таней так и не удалось остаться вдвоём по-настоящему. Когда она одевалась, я испытывал неловкость, досаду и благодарность за то, что она не обиделась. На пороге Таня обняла меня и тихо сказала:
— Ты только не думай, что я больше не приду.
Я проводил её до лестничной площадки, вернулся и услышал из маминой комнаты просьбу подать воды. Потом нужно было убрать со стола, проверить бельё и поставить чайник. Дом снова потребовал меня целиком. Я сделал всё, что требовалось, но слова Тани продолжали звучать в голове. От них становилось легче, хотя впереди была ночь, а ночи в нашем доме давно перестали быть временем отдыха.
После того вечера, когда Таня ушла, так и не дождавшись возможности побыть со мной наедине, я долго стоял посреди комнаты, разглядывая примятую подушку и зацепившийся за спинку стула светлый волос. Соседняя комната звала меня голосом матери. Из кухни доносился стук посуды: Тамара Тихоновна, которая весь вечер наставляла человечество в вопросах стоматологии, наконец решила оказать помощь по хозяйству и принялась переставлять чашки с места на место. Я поблагодарил её за усердие и попросил оставить чашки в покое: завтра утром мне ещё предстояло найти хотя бы одну из них.
Тётя Тома обиделась. Она полагала, что благодарность должна выражаться не словами, а внимательным выслушиванием советов, и потому ещё минут десять объясняла, как неправильно я организовал собственную жизнь. По её словам, необходимо было одновременно больше спать, усерднее работать, чаще бывать на свежем воздухе, не оставлять мать одну и, главное, не нервничать. Последний совет она повторяла с такой настойчивостью, что у меня начали дрожать руки. Когда за родственницей наконец закрылась дверь, в квартире стало тихо — ненадолго, но даже эта короткая тишина показалась мне подарком.
Ночью дом превращался в особое государство, где действовали законы, не известные ни днём, ни здравому смыслу. Я устраивался на диване напротив маминой кровати, подсовывал под голову подушку, которую за последние месяцы успел возненавидеть, и прислушивался к её дыханию. От окна тянуло прохладой. На подоконнике стояли пузырьки с лекарствами, стакан воды и блюдце, куда я складывал таблетки, чтобы спросонья не перепутать время приёма. За стеной щёлкали батареи, на улице редкие машины шуршали по мокрому асфальту.
Едва я начинал проваливаться в сон, мама требовала включить свет.
— Серёжа, зажги люстру. Темно.
Я зажигал одну лампу.
— Все зажги. Что ты экономишь? Мы же сейчас уходить будем.
В люстре было пять лампочек. Я включал все пять, и комната заливалась таким праздничным сиянием, будто к нам ожидалась комиссия по проверке освещённости квартир. Мама успокаивалась, а я ложился лицом к стене, натягивал одеяло на голову и пытался убедить себя, что человеку для сна вовсе не обязательна темнота. Через несколько минут становилось жарко, я высовывал нос наружу, и в этот момент мать вновь окликала меня.
— Серёжа, пойдём домой.
— Мам, мы дома.
— Не говори глупостей. Я знаю свой дом. Здесь всё чужое.
Я садился рядом с ней и показывал знакомые вещи: шкаф, часы, фотографию на комоде. Иногда это помогало. Мама разглядывала снимок, узнавала молодого Сидора Степановича, хмурилась и спрашивала, почему он так давно не приходит. Я не находил ответа, который можно было бы произнести, не причинив ей новой боли. Говорил, что поздно, что пора отдыхать. Но порой она отталкивала мою руку, точно я был посторонним человеком, который намеревался удержать её в чужой квартире.
— Кому говорю, пошли домой! — повышала она голос. — А то караул закричу!
Я просил её говорить тише. Просьба оказывалась роковой ошибкой.
— Караул! Помогите! На помощь!
Соседи, должно быть, давно привыкли к нашим ночным спектаклям. По крайней мере, милицию никто не вызывал. Один раз за стеной недовольно стукнули, и я, человек, прежде считавший себя достаточно выдержанным, вдруг разозлился на этот стук сильнее, чем на все мамины крики. Потом мне стало стыдно. Соседи тоже имели право спать. Мама не выбирала своей болезни. И я не мог приказать себе не испытывать тех чувств, которые теперь испытывал: жалость, бессилие, раздражение и стыд за раздражение.
К утру мама иногда затихала, и я сидел на краю дивана, не решаясь пошевелиться. Мне хотелось закрыть глаза хотя бы на четверть часа, но надо было приготовить завтрак, привести в порядок постель, умыть мать, проверить лекарства и собраться на работу. Чай остывал раньше, чем я успевал его выпить. Я разучился гладить рубашки как следует и однажды пришёл с двумя разными носками. Коллеги, вероятно, сочли это оригинальной выходкой словесника. Я не стал их разубеждать: объяснение заняло бы слишком много времени.
Бывало, среди дня мне вспоминалась Таня — её лицо, её терпеливая улыбка, слова на лестничной площадке: «Ты только не думай, что я больше не приду». Я ловил себя на том, что жду встречи с ней не только как влюблённый мужчина. Я ждал возможности несколько часов побыть человеком, которому не надо никого поднимать, успокаивать, кормить и укладывать. Эта мысль казалась мне эгоистичной. Но отказаться от неё я не мог.
Однажды вечером, после особенно тяжёлой ночи, в дверь позвонили. Я открыл, не спрашивая, кто там, и увидел Татьяну. Она стояла на площадке в расстёгнутом пальто, волосы растрепались, глаза были полны слёз. В руках она сжимала сумочку так крепко, словно собиралась защищаться ею от неизвестной беды.
— Таня! Что случилось?
Она смотрела на меня и молчала. Потом перевела взгляд на мои ноги, шагнула ближе, снова посмотрела вниз. Я решил, что она либо заболела, либо по дороге встретила Андрея, что в нашей семье порой приводило к одинаково печальным последствиям.
— Ты ходишь? — спросила она наконец.
— Пока да. А что?
— Обеими ногами?
— Таня, у меня нет запасных.
Она вдруг заплакала ещё сильнее и бросилась мне на шею. Я едва удержался на ногах. Мама позвала из комнаты, и Таня, не разжимая рук, спросила шёпотом, не нужно ли вызвать врача. Пришлось усадить её на кухне, налить воды и выслушать историю, после которой я уже не знал, смеяться мне или искать брата.
Андрей позвонил ей пьяным голосом и сообщил, что я попал в страшную аварию. Хирурги, по его словам, отрезали мне ногу, после операции привезли домой, потому что в больнице нет свободных мест, а я, не желая жить калекой, кричу, что отравлюсь газом, и никого к себе не подпускаю. Описание было столь обстоятельным, что Андрей, видимо, сам успел поверить в сочинённую катастрофу. Таня попыталась перезвонить мне, но не дозвонилась и приехала сама.
— Он сказал, что ты никого не хочешь видеть, — повторяла она, вытирая щёки ладонями. — А я подумала: пусть выгонит. Только сначала увижу, что ты жив.
Я взял её руки. Они были холодными.
— Жив. И, как видишь, способен самостоятельно открывать дверь.
— Не шути, пожалуйста. Я так испугалась.
Я перестал шутить. В её голосе было столько пережитого страха, что вся нелепость происшествия исчезла. Я вдруг ясно представил, как она ехала через город, не зная, что увидит, и как прислушивалась к каждому гудку телефона. Мне стало больно за неё и стыдно за брата. Андрей мог смеяться над моими неудачами, над моей работой, даже над моими любовными надеждами. Но заставить Татьяну пережить такой страх — это уже не шутка.
— Я поговорю с ним, — сказал я.
— Не надо сейчас. Я хочу просто посидеть с тобой.
Мы сидели рядом на кухне. За окном потемнело, в стекле отражалась лампа над столом, а из комнаты слышалось мамино негромкое бормотание. Таня положила голову мне на плечо. Я не рассказывал ей о том, как устал, но она, кажется, всё поняла без слов. Потом встала, помогла мне отнести матери воду и поправила одеяло. Мама взглянула на неё внимательно и вдруг назвала чужим именем. Таня не стала поправлять. Лишь мягко ответила на вопрос, которого я сам толком не разобрал.
На следующий день я разыскал Андрея. Он был уже трезв, что, к сожалению, не сделало его рассудительнее.
— Ты зачем звонил Татьяне и рассказывал, будто мне отрезали ногу?
— Не помню, — ответил он с видом человека, которому предъявляют претензии за события давно минувших дней. — Никому не звонил.
— Она приехала ко мне в слезах.
— Ну, значит, любит. Радоваться должен. Проверка чувств, можно сказать.
— Ты довёл её до отчаяния. Она думала, что со мной случилась беда.
Андрей пожал плечами.
— Если и звонил, то правильно сделал. Ты ей не пара. Она красивая женщина, а ты посмотри на себя. С больной матерью на руках, без жены, без нормальной жизни. Она обязана тебя бросить.
Я посмотрел на него и впервые за долгое время не нашёлся с остроумной репликой. В наших семейных ссорах слова обычно вылетали прежде, чем мы успевали их обдумать. Теперь мне было не до словесных состязаний. Я только попросил его больше никогда не звонить Татьяне от моего имени и не вмешиваться в наши отношения.
— А то что? — спросил Андрей.
— Ничего смешного, — ответил я. — Просто больше не делай этого.
Он ухмыльнулся, но мне показалось, что на этот раз понял: я не собираюсь участвовать в его развлечении. Во всяком случае, разговаривать с ним дальше было бессмысленно. Я ушёл, не хлопнув дверью, хотя очень хотелось.
Прошло несколько дней. Ночи оставались такими же длинными. Мама по-прежнему просила включать все пять ламп и собиралась домой, не вставая с собственной кровати. Однажды я всё-таки задремал на диване, и мне приснилось, будто я опаздываю на урок, а школьный звонок никак не умолкает. Проснувшись, я понял, что звонит телефон на кухне. На часах было четыре утра.
Я поспешил к аппарату, опасаясь новой беды. В трубке раздался взволнованный голос Татьяны.
— Серёжа, прости, что разбудила.
— Что случилось?
— Ничего. Я просто хотела сказать, что очень сильно люблю тебя, милый.
Я молчал. За окном было темно, холодильник гудел так громко, будто тоже прислушивался к разговору. В соседней комнате мама что-то спросила во сне. Я прижал трубку крепче к уху.
— Ты только ради этого позвонила? — осторожно спросил я.
— Да. Не могла не позвонить. Сердце так колотилось, что мне казалось: если не скажу сейчас, то просто не выдержу.
— Танечка…
Я хотел произнести что-нибудь достойное её признания, но слова не находились. Мне вспомнились бессонные ночи, мамины крики, Андреевы издевательства, Полечка, которую я не мог обнять, когда хотел. И вдруг всё это не исчезло, конечно, но отступило на шаг. Впервые за долгое время я почувствовал, что нужен кому-то не за терпение и хлопоты, а просто потому, что я есть.
— Спокойной ночи, — тихо сказала Таня.
— Я тебя люблю, — успел ответить я.
В трубке послышались короткие гудки. Я ещё постоял у телефона, словно надеялся услышать её дыхание сквозь них, затем вернулся в комнату. Пять лампочек сияли над маминой кроватью. Она сидела на краю, обхватив руками колени, и смотрела в одну точку. Я хотел сказать ей что-нибудь ласковое, но вместо этого неожиданно запел, во весь голос, совершенно не считаясь с временем суток:
— Без тебя, любимый мой, лететь с одним крылом!
Мама окинула меня рассеянным взглядом. Видимо, решила, что странности теперь начались не только у неё. Потом снова погрузилась в свои мысли. Я осёкся, улыбнулся собственному безрассудству и присел рядом, чтобы помочь ей лечь. Она послушно опустилась на подушку, а я укрыл её одеялом.
Сон в ту ночь ко мне так и не вернулся. Но впервые я не считал минуты до рассвета. Мне хотелось дождаться утра, чтобы увидеть Татьяну и сказать ей всё то, чего не сумел произнести по телефону. А ещё я понял, что должен принять решение, которое давно откладывал. Нельзя бесконечно жить между чужими страхами и собственными надеждами, делая вид, будто выбора не существует. На следующий день я собирался поговорить с Андреем — не за советом, а чтобы предупредить: вмешиваться в мою жизнь с Таней он больше не должен.
Наутро после ночного звонка Татьяны я проснулся с тем странным чувством, которое бывает у человека, получившего неожиданное наследство, но ещё не знающего, где оно находится и не потребуют ли за него уплаты налога. В комнате пахло лекарствами и остывшим чаем. Мать спала, подложив ладонь под щёку, и впервые за несколько ночей не просила ни зажечь свет, ни отвести её домой. Я осторожно поднялся с дивана, стараясь не скрипнуть пружинами, и пошёл на кухню.
За окном висело тусклое осеннее утро. На подоконнике стояла чашка, которую я вчера так и не успел вымыть; рядом лежал список лекарств, испещрённый моими пометками. От прежней семейной жизни остались вещи, не знавшие, что она кончилась: детская кружка Полечки с облупившимся рисунком, забытая Галиной заколка, несколько фотографий в ящике буфета. Ещё вчера всё это вызывало во мне горечь. Теперь же я вдруг подумал, что жизнь, как ни старается, не может окончательно закрыть перед человеком все двери.
«Очень сильно люблю тебя, милый», — сказала Таня. Я снова услышал её голос, взволнованный и тихий, и поймал себя на том, что улыбаюсь над кастрюлей с кашей. Улыбка, впрочем, не помогла каше: она пристала ко дну, и мне пришлось соскребать её ложкой. Любовь, как выяснилось, не освобождает от хозяйственных обязанностей и даже не гарантирует съедобного завтрака.
Я понимал, что момент для женитьбы выбран самый неподходящий. Развод ещё отзывался во мне болью, дочь была далеко, мать нуждалась в постоянном уходе, а собственное хозяйство я вёл с ловкостью человека, впервые попавшего на необитаемый остров и обнаружившего там газовую плиту. Денег хватало лишь при условии, что они не вздумают кончиться раньше срока. И всё же мысль о Татьяне не отступала. Мне хотелось не только встречаться с ней урывками, оглядываясь на часы, но и назвать её своей женой. Не потому, что я рассчитывал переложить на неё заботы о матери. Как раз этого я боялся больше всего: не имел права заманить любимую женщину в дом, где радость приходилось выкраивать между лекарствами и бессонными ночами.
Днём я встретился с Андреем и, вопреки здравому смыслу, поделился с ним своим намерением. Брат был из тех людей, которым опасно сообщать хорошую новость: они немедленно начинают искать в ней оскорбление лично для себя.
— Жена со мной развелась, — сказал я, — как с человеком ненужным и бесперспективным. Время, конечно, неподходящее, но я хочу сделать Татьяне Таньшиной предложение руки и сердца.
Андрей прищурился, будто я сообщил ему о намерении купить на последние деньги паровоз.
— Ты у меня совета спрашиваешь?
— Нет. Зная тебя, прошу только об одном: не строй нам с Таней козней.
— А зависть куда девать? — спросил он и засмеялся.
Я тоже попытался улыбнуться: хотелось верить, что это всего лишь одна из его привычных колкостей. Впрочем, Андрей уже доказал, что умеет превращать колкость в поступок: я ещё помнил его телефонный рассказ Татьяне о моей якобы отрезанной ноге и её заплаканное лицо.
Брат неожиданно засуетился. На столе появились тарелки, хлеб, какая-то закуска: он изображал радушного хозяина с таким усердием, что я насторожился. У Андрея праздничный стол нередко служил предисловием к ссоре. Так вышло и на этот раз.
— Тебе кайло надо дать в руки и отправить в забой! — вдруг закричал он. — Может, тогда поймёшь, как тяжело деньги зарабатываются!
— Это ты из какой роли вспомнил? — спросил я. — И какое отношение кайло имеет к моей женитьбе?
— Самое прямое! — Андрей хлопнул ладонью по столу, отчего подпрыгнула ложка. — Ты хочешь предложить молодой красивой женщине любовь. А любовь — что такое? Пшик! Фейерверк! Бенгальский огонь! Погорел — и нет его. Красота, молодость, здоровье — вот это ценность. А ты что дашь взамен?
— Себя, — ответил я и сразу понял, как неубедительно это прозвучало для брата, приготовившегося оценивать человеческие чувства по рыночному прейскуранту.
— Вот именно! — торжествующе подхватил он. — Себя! Попробуй скажи Таньшиной: «Милая, корми меня». Увидишь, как быстро исчезнет. Даже запаха духов не оставит.
— Не каждый готов продавать себя, Андрей.
— Готов каждый. Не каждый умеет. Ты просто не понимаешь, как устроена жизнь.
Он говорил всё громче, словно надеялся перекричать саму возможность того, что Татьяна может полюбить меня без расчёта. Я смотрел на брата и думал, что в его рассуждениях нет ни заботы обо мне, ни знания Тани. Есть лишь злобное удовольствие от мысли, что чужое счастье непременно должно оказаться обманом.
— Я не собираюсь просить у неё денег, — сказал я. — И не собираюсь покупать её любовь. Если она согласится, это будет её решение. Если откажет, я переживу. Но обсуждать её как вещь не позволю.
Андрей усмехнулся. Я встал из-за стола, оставив недопитый чай, и вышел. На лестнице пахло сыростью, варёной капустой и чужими обедами. Я спускался, держась за холодные перила, и корил себя за откровенность. Некоторые слова следовало бы произносить только перед теми, кто способен их беречь.
О том, что произошло после моего ухода, я узнал позднее. Андрей написал записку Татьяне. Мой почерк он не пытался воспроизвести с особой тщательностью; ему, по-видимому, было достаточно самой дерзости затеи. Послание он озаглавил одним словом — «Невесте» — и передал через своего двенадцатилетнего сына Максима. Мальчик, вероятно, воспринимал поручение как обычную семейную просьбу. Я не знаю, объяснял ли ему отец содержание записки, и не стану приписывать ребёнку понимание взрослой подлости.
Текст был короток, но составлен с редкой способностью унизить сразу двоих: «Жениться на тебе не смогу никогда, так как не хватает финансов. Прости за суету».
В тот осенний день мы с Таней условились встретиться у входа в Центральный парк культуры и отдыха имени Горького. Я приехал заранее. Ветер гонял по асфальту мокрые листья, у ворот толпились редкие прохожие, кто-то поправлял воротник пальто, кто-то торопился к трамвайной остановке. Я стоял, поглядывая на часы, и представлял, как Таня появится из-за угла, улыбнётся и сразу станет теплее, хотя осень, разумеется, никаких уступок нам делать не собиралась.
Прошло двадцать минут, потом сорок. Я переминался с ноги на ногу, прятал руки в карманы, снова доставал часы, будто мог уговорить стрелки идти назад. Через час я начал беспокоиться. Через полтора часа — почувствовал себя глупо. Сначала сердился на холод, потом на транспорт, потом на Татьяну и, наконец, на себя за то, что вообще способен сердиться, ничего не зная.
Мне и в голову не приходило, что в это самое время она держит в руках записку, которую я не писал. Наверное, ей казалось, что я испугался будущего, болезни матери, бедности, ответственности. Возможно, именно поэтому она поверила: слишком уж много было в моей жизни обстоятельств, которыми можно оправдать отступление. Но это я понял позднее. Тогда я видел лишь пустеющий вход в парк и чувствовал, как холод постепенно пробирается сквозь пальто.
Домой я вернулся с тяжёлой головой. Мать спросила, где я был, и я ответил, что гулял. Она посмотрела на мои промокшие ботинки и велела переобуться, как делала много лет назад, когда я прибегал со двора мальчишкой. На мгновение мне стало легче от этой обычной материнской заботы. Потом снова пришлось готовить ужин, раскладывать лекарства и устраиваться на диване напротив её кровати. У меня не оставалось сил даже на обиду.
На следующий день пришла Татьяна. Я сразу заметил, что с ней что-то неладно: лицо осунулось, глаза потемнели, а привычная улыбка будто осталась где-то за дверью. Она не поздоровалась как обычно, не протянула мне руки. Молча вынула из сумочки сложенный листок и подала его.
Я прочитал заголовок «Невесте», потом несколько строк и сначала не понял смысла. Прочитал ещё раз. Слова были настолько нелепы, что мне хотелось рассмеяться; но Таня стояла передо мной неподвижно, и смех застрял в горле.
— Ты думаешь, это я написал? — спросил я.
— А что я должна была подумать? — тихо ответила она. — Записку принёс Максим. Я знала, что у тебя трудно с деньгами. Знала, что ты не спишь ночами, что мать больна. Но почему нельзя было сказать мне самому?
— Потому что я ничего подобного не говорил и не писал. Это Андрей.
— Андрей? — переспросила она и опустилась на край стула. — Зачем?
Я мог бы произнести длинную речь о зависти, о братской жестокости, о людях, которым мало собственных несчастий и потому необходимо устраивать чужие. Но у меня не было ни готовой речи, ни сил для неё. Я лишь показал Тане записку ещё раз, словно в её глупых словах можно было отыскать подпись настоящего автора.
— Он вчера узнал, что я собираюсь сделать тебе предложение, — сказал я. — Мы поссорились. После этого я ушёл.
Татьяна медленно разгладила бумагу ладонью.
— Значит, ты ждал меня у парка?
— Полтора часа. Ветер там был такой, что ещё немного — и меня самого пришлось бы искать среди опавших листьев.
Она попыталась улыбнуться, но лишь дрогнули уголки губ.
— А я сидела дома и думала, что ты от меня отказался.
— Я не отказывался.
Мы помолчали. Я видел, как ей хочется услышать что-нибудь простое и несомненное: что я люблю её, что женюсь, что не позволю больше никому вмешиваться в нашу жизнь. Но за стеной зашевелилась мать, в кухне ждала немытая посуда, а мне предстояла ещё одна ночь без сна. Усталость сделала меня скупым на слова именно тогда, когда слова были необходимы.
— Таня, прости, — сказал я наконец. — Не за записку. За то, что тебе пришлось через это пройти. Я должен был догадаться, что Андрей способен на такую выходку.
— Я тоже должна была спросить тебя, — ответила она. — Но мне было страшно услышать, что это правда.
Она положила листок на стол. Я хотел обнять её, но она уже поднялась, поправила пальто и сказала, что ей пора. Мы простились неловко, не так, как обычно. В прихожей я заметил, что она задержалась у двери, будто ждала, что я остановлю её. Я всё-таки остановил её — взял за руку. Несколько секунд мы стояли молча. Потом она тихо сжала мои пальцы и ушла.
Когда дверь закрылась, я вернулся на кухню и ещё раз прочитал мерзкую записку. Брат не извинился ни тогда, ни позднее. Возможно, он считал своё вмешательство остроумным. Мне же было ясно другое: шутка, после которой любимая женщина плачет, а двое людей перестают доверять друг другу, перестаёт быть шуткой независимо от того, насколько доволен собой её автор.
Я сложил бумагу и убрал в ящик. Не для того, чтобы хранить обиду как семейную реликвию, а чтобы однажды показать её Андрею, если он снова станет рассказывать, как заботится о моём счастье. Впрочем, я уже понимал, что никакая бумага не заставит его признать очевидное.
Вечером мать позвала меня из комнаты. Я пошёл к ней, поправил подушку, подал воду и сел рядом. Она долго смотрела на меня, словно пыталась вспомнить что-то важное, а потом спросила, не замёрз ли я сегодня. Я ответил, что нет. Это была неправда, но в тот вечер мне особенно хотелось, чтобы хотя бы её ничто не тревожило.
Татьянино рукопожатие ещё чувствовалось на моей ладони. Я понимал: мы объяснились, но причинённая обида не исчезает от одного правильного ответа. Нам предстояло снова учиться доверять друг другу — посреди всех наших забот, безденежья и семейных бед.
После всех объяснений, обид и недоразумений мы с Татьяной некоторое время виделись урывками. Я привык считать минуты, словно мне отпускали их по особому, чрезвычайно скудному талону. И даже этот скудный запас я ухитрялся тратить на поиски носков, аптечных квитанций и чистой наволочки. Таня не упрекала меня за редкие встречи, но иногда смотрела так, что становилось совестно даже за те обстоятельства, изменить которые я был не в силах.
Однажды нам наконец удалось остаться вдвоём. В квартире было непривычно тихо: мама задремала, а тётя Тома, убедившись, что телевизор на месте и никуда не собирается, устроилась перед ним с видом человека, приступившего к исполнению важной общественной обязанности. Мы с Таней ушли в свободную комнату. Я присел на край дивана и, должно быть, выглядел настолько измученным, что она вместо обычного приветствия спросила:
— Ты когда последний раз спал по-человечески?
— Смотря кого считать человеком. Если тётю Тому, то сегодня после обеда. Если меня — вопрос требует архивных разысканий.
Таня засмеялась, но тут же погладила меня по волосам.
— Ложись.
— Это приказ или предложение?
— Приказ. На живот.
Я послушался, не вполне понимая, что она задумала. Таня устроилась рядом и торжественно произнесла:
— Помнишь, в детстве была такая игра: «Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, паровоз»?
И по моей спине заскользили её ладони. Она проводила двумя пальцами длинные дорожки, потом отстукивала короткие поперечные линии, изображая шпалы, и с таким серьёзным видом объявляла прибытие воображаемого паровоза, будто служила диспетчером на крупной железнодорожной станции. Я лежал неподвижно и боялся пошевелиться: казалось, от неосторожного движения это маленькое чудо исчезнет.
— А вот ещё: «Столбы-столбы, провода-провода, короткое замыкание».
При последних словах она легонько пощекотала меня за шеей. Я вздрогнул и рассмеялся так неожиданно для самого себя, что за стеной на секунду притих телевизор.
— Что там у вас? — раздался голос тёти Томы.
— Электрику проверяем! — ответил я.
— Смотрите, пробки не выбейте, — наставительно сказала она и снова прибавила громкость.
Таня уткнулась лицом мне в плечо, стараясь не рассмеяться слишком громко. От её волос пахло чем-то свежим, чуть сладковатым, и этот запах на минуту вытеснил привычную смесь лекарств, горячей воды и выстиранного белья. Я повернулся к ней. Она перестала смеяться и спросила уже серьёзно:
— Серёжа, ты только не исчезай так надолго. Я понимаю, что тебе трудно. Но я ведь тоже жду.
— Я знаю.
— Тогда давай хоть погуляем. Просто пройдёмся по городу, без разговоров о таблетках, без телефонных звонков и без твоего брата. Разве это такая роскошь?
Я хотел немедленно согласиться, но мысленно уже проверял вечернее расписание: накормить маму, приготовить чистое бельё, поставить воду, измерить давление. И ещё — уговорить тётю Тому выполнить то, что она сама обещала делать. Мы договаривались, что в моё отсутствие именно она накормит маму ужином. Однако обещания родственницы приобрели удивительное свойство: чем чаще она о них напоминала, тем реже исполняла.
— Попробую вырваться, — сказал я.
— Не «попробую», а «вырвусь», — поправила Таня. — Хотя бы на час.
Её настойчивость не была капризом. Она просила не подарка, не поездки, не дорогого ресторана. Всего лишь час рядом со мной. И мне стало стыдно, что даже этот час я собираюсь выдавать ей как награду за долготерпение.
В назначенный вечер я подготовился так тщательно, словно отправлялся не на прогулку, а в длительную экспедицию. На кухонном столе оставил приготовленный для мамы ужин, рядом поставил чашку и ложку. Проверил, где лежат лекарства, поправил маме подушку, измерил давление. Мама отвечала спокойно и даже не спросила, куда я собрался. Я заглянул к тёте Томе. Та дремала в соседней комнате, подложив ладонь под щёку; телевизор продолжал рассказывать кому-то о чужих неприятностях.
Будить её мне не хотелось: я уже представлял, сколько наставлений услышу вместо короткого согласия. Но и уйти, не предупредив, не мог. На видном месте написал записку: «В восемнадцать часов маме нужно дать ужин. Всё приготовлено на кухне». Подумал, что следовало бы добавить «пожалуйста», потом вспомнил, сколько раз уже просил об этом устно, и оставил как было. Вышел на лестницу, прислушался. Из квартиры не доносилось ничего тревожного. Всё равно я ещё несколько секунд стоял перед дверью с ключом в руке, испытывая нелепое чувство, будто совершаю побег.
На улице накрапывал холодный дождь. Зонта я, разумеется, не взял: его отсутствие обнаружилось, когда возвращаться уже не хотелось. Денег в кармане было мало, ветер задувал под воротник, а ботинки после первых же луж начали напоминать о своём почтенном возрасте. Но возле условленного места меня ждала Таня, и все эти обстоятельства разом утратили прежнюю важность.
— Ты пришёл! — сказала она с такой радостью, словно я обещал явиться с другого конца света.
— Как видишь. Правда, без зонта и без состояния.
— Состояние у тебя есть, — ответила она, взяв меня под руку. — Усталое. А зонт нам не нужен.
Она крепко держала меня за руку, будто опасалась, что кто-нибудь выскочит из подворотни, вручит мне список домашних обязанностей и уведёт обратно. Мы шли не торопясь, обходя лужи, иногда прижимаясь друг к другу, когда по тротуару проносился особенно резкий порыв ветра. На мокром асфальте дрожали отражения фонарей. С деревьев слетали последние листья, прилипали к обуви, к скамейкам, к тёмным бокам припаркованных машин. Поздняя осень распорядилась городом сурово, не заботясь о красоте, но рядом с Таней мне чудилось, что в этом промозглом вечере есть собственное очарование.
Мы говорили обо всём понемногу. Она рассказывала о встреченных за день людях, я — о каком-то пустяке, случившемся на работе. Потом разговор оборвался, и мы долго шли молча. Раньше молчание рядом с женщиной нередко казалось мне признаком неловкости: следовало срочно придумать остроумие, комплимент или историю. С Таней ничего придумывать не требовалось. Её ладонь лежала в моей, и этого было достаточно.
— Ты опять думаешь о доме? — спросила она.
— Немного.
— Я вижу. Ты всякий раз смотришь на часы, словно они сейчас вынесут тебе приговор.
Я спрятал руку с часами в карман.
— Больше не буду.
— Не надо обещать невозможного. Просто побудь здесь, со мной.
Мы остановились у освещённой витрины. В стекле отражались двое промокших людей: женщина, у которой от ветра разрумянились щёки, и мужчина с помятым воротником, явно не созданный для романтических прогулок. Я посмотрел на нас и неожиданно рассмеялся.
— Что такое? — удивилась Таня.
— Да вот думаю: если бы кто-нибудь сейчас предложил мне обменять эту прогулку на неделю спокойного сна, я бы отказался.
— А на две?
— Не провоцируй человека, который давно не высыпался.
Она рассмеялась и крепче прижалась ко мне. Мы ещё немного прошли по мокрым улицам. Я не помню, какие именно дома миновали и где свернули. Помню её голос, прохладные пальцы, которые я пытался согреть, и то редкое ощущение, что никуда не нужно торопиться, хотя время, конечно, шло.
Расставались мы неохотно. Таня попросила позвонить на следующий день, я пообещал. На этот раз обещание казалось мне не обязанностью, а счастливой возможностью. Когда она ушла, город вновь сделался холодным, мокрым и довольно неприветливым, но у меня на душе оставалось тепло. Осень не стала теплее, но рядом с Таней даже её холод казался мне терпимым.
Домой я вернулся с тем приятным чувством отдыха, какое прежде испытывал после хорошего отпуска. Этот отпуск продолжался чуть больше часа. На лестнице я приготовился услышать жалобы, упрёки или хотя бы подробный отчёт тёти Томы о том, сколько хлопот доставила ей моя прогулка. Однако дверь открылась без приключений. В квартире было тихо. Телевизор работал, и родственница сидела перед ним с совершенно довольным выражением лица.
Мама ожидала меня на краю кровати. Я подошёл, поцеловал её в лоб и спросил:
— Ну как состояние?
— Да ничего, — ответила она.
Я измерил давление. Оно оказалось в норме, и я с облегчением убрал прибор.
— Меняй постель, — спокойно сказала мама. — Три раза под себя написала.
Я посмотрел на простыню, на её усталое лицо и на тётю Тому, которая находилась тут же и почему-то тоже чему-то улыбалась. В другое время меня, вероятно, охватило бы раздражение. Я спросил бы, почему никто не подошёл к больной, почему тётя Тома ничего не заметила и не выполнила хотя бы того, о чём мы условились перед моим уходом. Но сейчас у меня не было желания затевать разбирательство. Самое главное — мама была жива, давление нормальное, ничего более страшного за время моего отсутствия не произошло.
— Сейчас всё поменяем, — сказал я.
Мама кивнула, будто мы договорились о чём-то самом обыкновенном. Я принёс чистую простыню, помог ей переодеться, осторожно расправил складки постели и укрыл ноги. Она следила за моими движениями, временами пытаясь помочь, хотя это только мешало. Я не торопил её. Потом собрал мокрое бельё и отнёс в ванную.
Там под тусклым светом лампы я стал вручную стирать мамин халат, ночную рубашку и простыню. Вода быстро мутнела, мыло выскальзывало из рук, на запястьях выступили красные полосы. Работа была привычной и однообразной; казалось, для возвышенных мыслей в ней не оставалось места. И всё же я улыбался. Вспоминал, как Таня изображала паровоз на моей спине, как смеялась под дождём, как держала меня за руку. От этого даже мокрая простыня казалась не столь тяжёлой.
В ванную заглянула тётя Тома. Она несколько секунд наблюдала за мной с видом опытного наставника, обнаружившего серьёзное нарушение технологии.
— Ты бы сначала всё это в порошке замочил, — проворчала она. — Учить вас всему надо.
Я поднял голову. Можно было спросить, почему человеку, который знает столько о правильной стирке, не пришло в голову хотя бы один раз сменить постель больной. Можно было напомнить о записке, об ужине, о договорённостях. Я даже мысленно составил несколько весьма удачных ответов. Но произносить их не стал.
— Исправлюсь, — миролюбиво сказал я.
— То-то же, — удовлетворённо отозвалась она и удалилась, оставив меня наедине с тазом и собственной неисправимостью.
Я прополоскал бельё, выжал, насколько хватило сил, и развесил на кухне. С мокрой простыни на пол упала тяжёлая капля. Я подложил под бельё тряпку, оглядел кухню, проверил мамину комнату. Мама уже лежала тихо. Тётя Тома снова смотрела телевизор. Мир вернулся в своё обычное положение.
В свободной комнате меня ждало разложенное кресло — моё давнее спальное место, на котором я проводил почти все ночи ещё со времени рождения Полечки. Оно скрипнуло, когда я лёг, и я машинально подвинул подушку туда, где пружина меньше впивалась в плечо. Завтра предстояло всё то же: приготовить завтрак, заняться мамой, бежать по делам, снова стирать, снова слушать советы. Ничего не переменилось. Но я почему-то не чувствовал себя побеждённым.
За окном шуршал дождь. В коридоре негромко тикали часы. Я закрыл глаза и увидел Татьяну — не в праздничном платье и не в каком-нибудь выдуманном счастливом будущем, а такой, какой она была сегодня: с мокрыми волосами у висков, покрасневшими от холода щеками и ладонью, крепко державшей мою руку. Я улыбнулся в темноте. У меня не было ни покоя, ни денег, ни уверенности в завтрашнем дне. Зато был этот вечер, и отнять его у меня уже никто не мог.
Я устроился поудобнее в старом кресле и почувствовал себя счастливым.
Глава двенадцатая. Разрыв с Таньшиной
— Разреши мне ухаживать за твоей мамой, — попросила Татьяна. — Ты не думай, я справлюсь. Это только на первый взгляд я белоручка.
Она произнесла это без той торжественности, с какой обыкновенно предлагают совершить подвиг. Мы сидели рядом, и Таня, внимательно глядя на меня, ждала ответа, словно речь шла о самом простом деле: сходить за хлебом или поставить чайник. Я же молчал. Согласиться означало впустить её не только в нашу квартиру, но и в ту жизнь, которую я старательно прятал от неё за рассказами о службе, смешных знакомых и случайных семейных происшествиях.
— Ты ведь не представляешь, что это такое, — сказал я наконец.
— А ты расскажи.
— Рассказывать легче, чем делать. Маме нужно помогать вставать, переодеваться, кормить её, стирать бельё. Иногда она не спит всю ночь. И настроение у неё бывает такое, что человеку здоровому впору самому ложиться в больницу.
— Значит, тебе одному всё это можно, а мне даже попробовать нельзя?
Я хотел возразить, но Татьяна смотрела так прямо и спокойно, что мои доводы казались мне заранее негодными. Она не собиралась изображать ангела милосердия и, по-моему, нисколько не заблуждалась насчёт запахов, усталости и прочих неприятностей ухода за больным человеком. Она просто хотела быть рядом. Именно это меня и пугало.
Я любил её и потому боялся показать ей всё без прикрас: клеёнку на кровати, ночной горшок, мокрые простыни, кастрюльки с остывшей кашей, вечно не находящиеся очки и лекарства, которые мама требовала немедленно, а получив, отказывалась принимать. Но ещё больше я боялся не этого. От грязного белья можно отстираться; от обидного слова, сказанного человеком, которому ты пришёл помогать, не всегда удаётся отмыть душу.
Болезнь изменила материн характер. В иные часы она оставалась прежней Марьей Андреевной: заботилась, ел ли я, вспоминала соседей, сердито требовала не выходить на улицу без шарфа. А иной раз подозрительно щурилась, вслушивалась в шорохи за дверью и находила в них доказательства самых невероятных злодеяний.
— Зачем ты воровку в дом пустил? — спрашивала она меня про тётю Тому. — Она ключи подобрала от шкафа, все полки обшарила, всё вынесла.
Я открывал шкаф. На верхней полке лежали полотенца, ниже — аккуратно сложенные наволочки, а на самом дне стояла жестяная коробка с пуговицами, которую мама хранила столько лет, что некоторые пуговицы успели пережить своих хозяев.
— Посмотри, мама. Всё на месте.
— Теперь положила обратно, — отвечала она с такой уверенностью, будто лично застала преступницу на месте.
И попробуй после этого что-нибудь доказать! Тётя Тома, услышав обвинение, обижалась, хлопала дверцами буфета и объявляла, что в чужом доме ей не доверяют. Мама, в свою очередь, принимала шум за подтверждение своей правоты. Я оказывался между ними, как мировой судья без права вынести решение, которое кто-нибудь согласился бы исполнить.
И вот в такую обстановку я должен был привести Татьяну. Стоило представить, как мама назовёт её чужой женщиной, обвинит в пропаже денег или в желании завладеть квартирой, и у меня холодело внутри. Я понимал, что мать больна, что её подозрения нельзя мерить обычной меркой. Но понимала ли бы это Таня, услышав о себе подобное? А если бы поняла, смог бы я сам вынести её обиду?
— Мама бывает несправедлива, — сказал я Татьяне. — И не потому, что хочет кого-нибудь обидеть. Болезнь у неё такая.
— Я знаю, что она больна, Серёжа.
— Знать и услышать своими ушами — разные вещи.
— Ты всё решаешь за меня.
Упрёк был справедлив, и я поспешил переменить тему. Признаться, что боюсь столкновения двух самых дорогих мне женщин, оказалось труднее, чем в очередной раз отказаться от помощи.
Впрочем, существовало и третье лицо, без согласия которого в нашем доме, по-видимому, не имел права появиться даже таракан. Это была Тамара Тихоновна Зозуля, или попросту тётя Тома. Она умела произнести слово «порядок» с таким выражением, будто лично изобрела его и теперь требовала от человечества соблюдения авторских прав.
Однажды после обеда тётя Тома прикорнула в кресле. Телевизор бормотал о достижениях народного хозяйства, на кухне остывал чайник, а из комнаты матери доносилось привычное: «Серёжа, ты где?» Проснувшись, Тамара Тихоновна долго тёрла кулаками глаза, потом села прямо и объявила, что видела ужасный сон.
— Кошмар сейчас видела, — сказала она. — Будто бы ты привёл в дом молодую сиделку и она у нас поселилась.
— Чего же тут кошмарного? — спросил я. — Наоборот, помощь была бы.
— Помощь! — Тётя Тома посмотрела на меня с негодованием. — Во сне я её била до крови, таскала за волосы. Такая ненависть у меня к ней была, что просто убить хотела. Видишь, до сих пор руки дрожат.
Она протянула мне руки. Дрожали они или нет, я не разобрал: тётя Тома и наяву любила сопровождать свои рассказы столь выразительными жестами, что на кухонном столе начинала позвякивать посуда.
— Может, тебе приснилось, что сиделка плохо ухаживала за мамой?
— Ничего подобного. Просто вошла — и я сразу поняла, что она мне не нравится.
— Суровый у тебя суд, тётя Тома. Ни следствия, ни адвоката.
— Ты шути, шути. А я людей насквозь вижу.
Я невольно представил, как открываю дверь и говорю: «Знакомьтесь, это Таня. Она будет жить у нас и помогать мне ухаживать за мамой». Воображение услужливо нарисовало лицо тёти Томы, только что поведавшей о расправе над неизвестной сиделкой. Даже при моей привычке искать смешное в неприятном эта картина показалась мне не особенно забавной.
Но дело было не только в воинственности тёти Томы. Где, собственно, поселить Татьяну? В одной комнате спала Тамара Тихоновна, другую я считал своей лишь в те счастливые часы, когда она больше никому не требовалась. Андрей всё чаще появлялся у нас после очередной ссоры с женой. Ссоры эти имели удивительно однообразную причину: брат напивался, супруга выставляла его за дверь, а он являлся ко мне с видом человека, которого несправедливо изгнали из собственного государства.
— Переночую у тебя, — объявлял он, не спрашивая разрешения. — Завтра всё уладится.
Назавтра, как правило, ничего не улаживалось. Андрей лежал на моей кровати, требовал воды, потом чая, потом снова воды и с негодованием вспоминал все нанесённые ему человечеством обиды. Я перебирался к матери. Под потолком горела люстра в пять ламп: мама боялась темноты и требовала, чтобы свет не гасили. К утру глаза мои слезились, а голова становилась тяжёлой, словно её набили мокрой ватой.
— Серёжа, пить, — звала мама.
Я подносил стакан.
— Холодная. Подогрей.
Когда я возвращался с тёплой водой, она уже просила поправить подушку, хотя ложиться на неё не собиралась. Потом следовало помочь сесть, затем лечь, затем снова сесть. Ночь дробилась на короткие отрезки между материнскими просьбами. Временами мне казалось, что я не сплю уже несколько лет, хотя на часах не было и трёх.
Утром требовалось идти по делам, покупать продукты, доставать лекарства, готовить, стирать. Тётя Тома имела собственное представление о помощи: она охотно объясняла, что я делаю неправильно, и неизменно обнаруживала, что исправить всё это следует мне самому. Андрей же, проспавшись, принимался за поиски денег.
Мама жалела его. Стоило брату появиться с дрожащими руками и несчастным лицом, как она звала меня и требовала дать ему хоть немного на опохмел. Иногда отдавала последние деньги сама. Я сердился, спорил, подсчитывал в уме, на что теперь купить хлеб и молоко, но уступал: ссора возле её кровати казалась мне хуже любой недостачи.
Напившись, Андрей переставал быть несчастным. Он становился грозным пророком, которому открывались самые страшные замыслы окружающих.
— Мать, я боюсь за Сергея! — выкрикивал он, бродя по квартире. — Он слаб умом, нетвёрд характером. Он приведёт в дом чужого человека, сиделку, которая уже через день станет «лежалкой», а через два дня даст всем нам под зад мешалкой!
Мама тревожно прислушивалась. Тётя Тома поджимала губы с видом человека, давно предупреждавшего об опасности. Я же думал, что, если не остановить этот спектакль, мать до утра не успокоится.
— Андрей, пойдём спать, — говорил я.
— Не командуй мной! Я за семью переживаю!
— Вот и переживай лёжа. Стоя у тебя это слишком громко получается.
Он ещё некоторое время грозил неведомой сиделке, мне и всему свету, а потом внезапно обмякал. В такие минуты брат напоминал куклу, которую кукловод, утомившись, бросил посреди сцены. Я доводил его до кровати, снимал с него ботинки и закрывал дверь, надеясь хотя бы на несколько часов тишины.
Тётю Тому моё спокойствие раздражало едва ли не сильнее Андреевых криков. Она любила повторять, что у меня нет характера, что я позволяю всем садиться себе на шею и что когда-нибудь потолок обрушится мне на голову, а я только улыбнусь.
— Нельзя быть таким толстокожим! — сердилась она.
Я не объяснял, каких усилий мне стоило это показное равнодушие. Иногда достаточно было услышать, как за стеной мама зовёт меня по имени, чтобы вся моя выдержка рассыпалась. Хотелось хлопнуть дверью, уйти на улицу, пройти несколько кварталов без цели, постоять под фонарём и не отвечать никому. Но я вставал, шёл к матери и спрашивал, что ей нужно.
Татьяна, вероятно, сумела бы многое облегчить. В этом и заключалась самая неприятная для меня правда. Я отказывался не потому, что её помощь была бесполезна, а потому, что боялся последствий. Боялся, что мама обидит её, что тётя Тома устроит войну, что Андрей скажет что-нибудь непоправимое. И ещё — что Таня увидит меня таким, каким я становился в бессонные ночи: раздражённым, усталым, не всегда справедливым.
— Ты всё-таки подумай, — сказала она, когда мы снова заговорили об этом. — Я ведь не прошу тебя отдать мне ключи и назначить хозяйкой. Я просто хочу помочь.
Я взял её руку. Её ладонь была тёплой, и от этого простого прикосновения домашняя жизнь с её пятью горящими лампами, ночными горшками и Андреевыми угрозами на мгновение отступила куда-то далеко.
— Я подумаю, Таня, — ответил я.
И тут же понял, что говорю неправду. Думал я об этом уже не раз и всякий раз приходил к одному решению: приводить Татьяну к нам нельзя. Не потому, что она не справится. А потому, что я не решался подвергнуть нашу любовь испытанию жизнью в нашем доме.
Так я и продолжал жить между двумя мирами. В одном меня ждали материнские просьбы, наставления тёти Томы и пьяные пророчества брата. В другом была Таня, которая не обещала чудес, а всего лишь протягивала руку. И я, считавший себя человеком рассудительным, никак не мог придумать, как соединить эти два мира, не разрушив один из них.
Зима в тот год никак не могла решить, какой ей быть: то насыпала снегу по колено, то принималась подтачивать собственные сугробы мокрым ветром и оттепелью. В Измайловском парке дорожки были утоптаны до серого льда, по краям громоздились рыхлые снежные валы, а деревья стояли неподвижно, словно прислушивались к шагам редких гуляющих. Мы шли с Татьяной не торопясь, хотя оба знали, что впереди у нас ещё дорога на Пятнадцатую Парковую, в квартиру, которую мы успели полюбить за её тишину и возможность хотя бы ненадолго принадлежать самим себе.
Таня держала меня под руку, то прижимаясь плечом, то отстраняясь, чтобы взглянуть мне в лицо. От её шарфа пахло морозным воздухом и чем-то едва уловимым, знакомым мне настолько, что я уже не мог бы сказать, духи это или просто запах её волос. Я всё время думал, как странно устроена жизнь: дома меня ждут бессонная ночь, пять горящих ламп и материнский голос, зовущий из комнаты, а здесь достаточно услышать, как хрустит под нашими ногами снег, чтобы снова почувствовать себя молодым.
Мимо нас внезапно промчалась такса. Короткие лапы мелькали так быстро, что казалось, собака катится по дорожке на невидимых колёсиках. Следом, размахивая варежками, бежали двое ребятишек и кричали наперебой:
— Стой! Да стой же ты, негодяй!
Такса, разумеется, не останавливалась. Она оглянулась на преследователей с видом существа, которому известна какая-то важная тайна, и исчезла за кустами. Таня засмеялась, проводила детей взглядом, но веселье её быстро прошло.
— И зачем ты оставил университет? — спросила она. — Не понимаю. Ты столько лет там проработал, привык к коллегам, к занятиям. И вдруг охрана. С Гаврикова решил пример брать?
— Гаврикову в этом деле подражать опасно, — ответил я. — Он и без того уверен, что всякое его решение заслуживает отдельного постановления правительства.
— Я серьёзно, Серёжа. Там что, больше платят?
— Не в деньгах дело. Хотя лишние деньги нам бы, конечно, не помешали. График подходящий: сутки через трое. После дежурства я могу быть дома, а маму надолго оставлять одну нельзя.
— Но ведь сутки тебя дома всё равно нет.
— Зато потом трое. В университете я должен был бы ходить каждый день. А если мама ночью не спала, утром попробуй прочитать занятие так, чтобы студенты не решили, будто их преподаватель только что вернулся с каторги.
Таня ничего не сказала. Она нагнулась, подняла с дорожки крошечную веточку и стала рассеянно вертеть её в пальцах. Я знал этот её вид: разговор ещё не закончился, просто она выбирала, с какой стороны к нему подступиться.
— А в автобусном парке много женщин работает? — спросила она наконец.
Я остановился и посмотрел на неё. От разговора о матери до женщин автобусного парка она добралась с такой быстротой, какой позавидовал бы любой следователь.
— Много, — сказал я с нарочитой обстоятельностью. — В санчасти, в отделе сбора выручки, в диспетчерской, на мойке, на заправке, в отделе кадров, в снабжении, в техническом отделе и в бухгалтерии. Кондукторы опять же. Не автобусный парк, а женское царство. Я, кажется, единственный мужчина на всём предприятии.
— Не смешно.
— Мне тоже не очень. Особенно когда спрашивают, отчего я не пошёл работать балериной: график, говорят, там ещё удобнее.
— Ты нарочно, — произнесла Таня и отвернулась.
Я заметил, что глаза у неё наполнились слезами. Ничего подобного я не ожидал. Только что мы смеялись над собакой, и вот уже передо мной стояла женщина, которую я обидел собственной неосторожной шуткой.
— Танечка, ты что? — спросил я, пытаясь заглянуть ей в лицо.
— Ничего.
— Твоё «ничего» по щекам течёт.
Она сердито вытерла глаза рукавичкой.
— Кого-нибудь себе найдёшь, — сказала она так тихо, что я едва расслышал.
— Кого найду? В бухгалтерии? На мойке? Таня, послушай меня. Мне никто, кроме тебя, не нужен. Я тебя одну люблю. Ты же знаешь.
— Когда ты рядом, знаю. А когда тебя нет, начинаю придумывать всякое. Ты работаешь среди людей, разговариваешь, улыбаешься. Они тебя не знают так, как я, и, может быть, именно поэтому им с тобой легко. А мне иногда кажется, что ты однажды устанешь от всех наших сложностей.
Слово «наших» она произнесла без запинки. Меня оно тронуло сильнее, чем её слёзы. Сложности были прежде всего мои: больная мать, брат Андрей, квартира, где каждый считал себя вправе командовать, и служба, выбранная не по призванию, а по необходимости. Таня же говорила о них так, будто мы уже давно несли этот груз вдвоём.
— Мне легко с тобой, — сказал я. — Даже когда ты устраиваешь ревизию всего женского населения автобусного парка.
— Я не устраиваю ревизию.
— Тогда составим список для твоего спокойствия. Фамилия, имя, отчество, семейное положение, количество детей. Могу ещё приложить справку о том, что влюблён в Татьяну Таньшину и по сторонам не смотрю.
— И кто тебе такую справку выдаст?
— Ты. С печатью. На лбу.
Таня наконец улыбнулась. Я достал платок, осторожно промокнул оставшуюся на её щеке слезинку. Таня крепче взяла меня под руку. Мы пошли дальше. За деревьями виднелись замёрзшие пруды, а по дорожке навстречу двигался пожилой человек с санками, на которых вместо ребёнка восседала огромная хозяйственная сумка. Он вёз её с такой сосредоточенностью, словно доставлял на фронт стратегический запас продовольствия.
— Чему ты улыбаешься? — спросила Таня.
— Вспомнил, как мы обои клеили.
— И что же там смешного? Мы, между прочим, старались.
— Ты старалась. Я главным образом руководил. Помнишь, сколько ты тогда фотографировала? Сначала заставляла меня снимать тебя возле каждой стены, потом сама ловила меня с фотоаппаратом в самых неподходящих позах.
— В самых правдивых, — уточнила она.
— Это уже вопрос художественного метода. На одной фотографии я лежу, а ты клеишь обои. На другой я сижу на полу с кружкой кваса, а ты красишь оконную раму. На третьей я отдыхаю на диване после кваса и тяжёлых размышлений о судьбах отечественного ремонта, а ты выносишь мусор.
— Ты забыл четвёртую, — оживилась Таня. — Там ты держишь рулон обоев и делаешь такое лицо, будто только что изобрёл новый способ их наклеивания.
— Зато ты потом из всех этих снимков сделала стенгазету. Вырезала наши фигурки, приклеила их к ватману и пририсовала каждому облачко с репликой. Получился целый сериал о трудовых подвигах Татьяны Таньшиной и моральном разложении Сергея.
— Ничего подобного. Я тебе даже хорошую роль отвела.
— Да, роль человека, который вовремя обнаруживает квас.
Она смеялась уже открыто, не заботясь о том, что прохожие могут на нас оглядываться. Я видел перед собой ту самую Таню, которая в квартире с закатанными рукавами стояла на стремянке, придерживая одной рукой полосу обоев, а другой отгоняя меня от ведра с клеем. Я тогда уверял её, что способен помогать, но она подозревала меня в намерении испортить стену, и, надо признаться, имела для этого некоторые основания.
В квартире пахло свежими обоями, краской и мокрой штукатуркой. На подоконнике стояла банка с кистями, на полу валялись газетные листы, а наши пальцы были измазаны клеем так основательно, что мы могли бы оставить отпечатки на любой мебели. Таня разглядывала каждый выровненный стык с видом человека, которому удалось исправить несовершенство мироздания. Я же был счастлив уже потому, что она ходила рядом, командовала мной и без всякого смущения говорила: «Нам ещё надо докрасить», «Мы здесь поставим стол», «У нас будет светло».
В коротких словах «нам», «мы», «у нас» заключалось столько обещаний, что я боялся всерьёз о них задуматься. Дома меня ждала совсем другая действительность, где от меня тоже чего-то ждали и требовали, но там никто не спрашивал, о чём мечтаю я сам.
— Стенгазета смешная потому, что мы над собой смеялись, — сказала Таня, словно продолжая мой невысказанный разговор. — А сержусь я на тебя потому, что ты иногда обо мне забываешь.
— Неправда. Я помню тебя всегда.
— Всегда-всегда?
— Даже когда сплю. Хотя сплю я теперь так редко, что доказательство получается не слишком убедительное.
— А что именно ты помнишь?
Я сделал вид, что задумался. Таня ждала, глядя на меня искоса, с тем нетерпением, какое бывает у ребёнка, которому обещали подарок и слишком долго развязывают ленточку.
— Помню, как мы однажды попали под дождь, — сказал я. — Добрались до нашей квартиры промокшие, замёрзшие, и ты объявила, что теперь будем сушиться по всем правилам. Помню твой розовый махровый халат. И как ты вдруг закрыла мне ладонью глаза, а пальцем другой руки велела молчать, будто я мог одним неосторожным словом разрушить торжественность минуты.
— Словесник! — воскликнула Таня, засмеявшись и одновременно покраснев. — Недаром тебя Андрей так дразнит. Языкастый соловей! Об этом вслух говорить нельзя. Это наша тайна.
— А я разве рассказал тайну? Я всего лишь упомянул халат. Самый обыкновенный предмет домашнего обихода.
— С твоим красноречием и полотенце может стать предметом судебного разбирательства.
— Тогда будем считать, что протокол засекречен.
Она легонько толкнула меня плечом. Я поймал её руку, спрятал в своей ладони и почувствовал, как от простого прикосновения отступает всё, что мучило меня последние месяцы. Никаких разумных доводов этому состоянию не находилось. Я мог бы сколько угодно объяснять себе, что счастье не отменяет забот, что матери не станет легче от моей улыбки, что Андрей не сделается трезвенником оттого, что я люблю Таню. Но всё это были доводы рассудка, а рядом шла она, и мне хотелось жить.
Таня остановилась возле заснеженной скамейки и принялась поправлять шарф. Я смотрел на неё: на покрасневший от холода кончик носа, на выбившуюся прядь волос, на то, как она, не замечая моего взгляда, старательно прячет концы шарфа под воротник. Мне вдруг показалось, что я сумею поднять её на руки и донести до самого метро, а если понадобится, то и дальше, через весь город. В этом ощущении было, конечно, больше любви, чем здравого смысла, но влюблённый человек редко считает нужным консультироваться со здравым смыслом.
— Что ты так смотришь? — спросила она.
— Проверяю, правда ли ты такая лёгкая, как мне кажется.
— Серёжа, не вздумай!
Но я уже обнял её и поднял. Таня вскрикнула, потом рассмеялась, обхватила меня за шею и, забыв о собственном предостережении, поцеловала. Я поцеловал её в ответ. Несколько секунд мы совершенно не замечали ничего вокруг: ни скользкой дорожки, ни прохожих, ни того, что я стою в снегу с женщиной на руках, как герой какой-нибудь дешёвой открытки.
Вдруг рядом раздались хлопки. Потом ещё. Я повернул голову и увидел, что двое прохожих остановились и аплодируют нам. К ним присоединилась женщина с хозяйственной сумкой. Кто-то весело крикнул:
— Молодцы!
— Вот это любовь! — отозвался другой голос.
Я смутился и поспешил опустить Таню на землю. Она же улыбалась так, словно получила давно заслуженную награду. Мы потёрлись носами, не решаясь сразу разомкнуть объятия, и только потом пошли дальше. Я чувствовал себя одновременно счастливым и смешным. Но если уж становиться смешным, то, пожалуй, лучше всего именно таким образом.
— Видишь, — сказала Таня, — люди всё понимают.
— Люди решили, что я выступаю в цирке без страховки.
— Нет, — возразила она. — Они просто порадовались за нас.
Я не стал спорить. Может быть, она была права. Мне хотелось верить, что чужое счастье способно хотя бы на минуту отвлечь человека от собственных забот.
Мы миновали пруды, которые местные жители называли «тарелочками». Их заснеженная гладь сливалась с берегами, и только тёмные ветки кустов обозначали, где кончается суша. Отсюда до метро «Измайловская» оставалось уже недалеко. Таня снова взяла меня под руку, и мы заговорили о всяких пустяках: о том, как хорошо было бы повесить в квартире новые занавески, куда поставить стол и не стоит ли сохранить стенгазету на память. Она говорила о будущем легко, без страха, словно оно уже ожидало нас за ближайшим поворотом.
Я отвечал, шутил, соглашался, иногда нарочно спорил, чтобы услышать, как она возмущается. И всё же где-то на краю сознания неотступно стоял наш дом. Я знал, что вечером вернусь к матери, что она спросит, где я был, и что никакой ответ её не удовлетворит. Таня ничего этого не замечала или, быть может, делала вид, что не замечает. Она просто шла рядом, крепко держала меня за руку и радовалась нашей прогулке.
В тот день я ещё не понимал, как опасно бывает человеку, измученному обязанностями, испугаться собственного счастья. Мне казалось, что главное — сберечь Таню от тяжёлой жизни в нашем доме. Но тогда, возле станции «Измайловская», я думал совсем о другом: скорее бы доехать до Пятнадцатой Парковой, открыть знакомую дверь и снова остаться с ней вдвоём.
От «Измайловской» мы ехали молча лишь первые две остановки. Таня ещё улыбалась, вспоминая, как прохожие в парке захлопали, когда я поднял её на руки. Я делал вид, будто ничего особенного не произошло, хотя при воспоминании о собственном выступлении мне становилось неловко.
— Ты заметил того дяденьку в меховой шапке? — спросила она. — Он кричал громче всех. Наверное, решил, что мы молодожёны.
— Тогда он ошибся дважды. Во-первых, мы не молодожёны. Во-вторых, молодожёны в такую погоду сидят дома, а не изображают цирковых артистов на снегу.
— А мне понравилось. Я давно не была так счастлива.
Она сказала это просто, без привычного шутливого нажима, и я почувствовал, как во мне что-то дрогнуло. Таня умела одним словом превратить самый обыкновенный день в праздник. Утром я спешил из дома, оставив матери лекарство и проверив, плотно ли закрыта форточка. Днём думал о том, что не успел постирать бельё. А теперь сидел рядом с Таней и на несколько минут забывал обо всём, что жило за дверью нашей квартиры.
На Пятнадцатой Парковой нас встретила тишина. В подъезде пахло мокрой шерстью, краской и жареным луком из чьей-то кухни. Таня повозилась с упрямым замком, потом распахнула дверь и, не снимая шапки, торжественно объявила:
— Прошу любить и жаловать. Наш дворец.
— В котором, как я понимаю, опять не работает лифт?
— Лифт работает. А вот электричества нет. Так что сегодня мы люди старинные. Будем жить при свечах.
Я по привычке щёлкнул выключателем, но свет не зажёгся. За окном, в зимних сумерках, виднелись огни соседних домов; наша же квартира погружалась в полумрак. На подоконнике лежала тряпка, оставшаяся после ремонта, у стены стояла банка с засохшей краской. Таня всё собиралась выбросить ненужное, но каждый раз находила более важное дело. Мне это было знакомо: в нашем доме ненужные вещи тоже задерживались надолго, порой дольше некоторых родственников.
— Вот видишь, — сказала Таня, заметив мой взгляд на банку. — Ремонт закончен, а следы подвига ещё остались. Ты ведь помнишь, как мы клеили обои?
— По твоей стенгазете выходит, что клеила ты, а я только лежал, пил квас и отдыхал после отдыха.
— Так оно и было. Но не обижайся, ты очень красиво лежал.
Мы рассмеялись. Я снял пальто, повесил его на крючок, который сам когда-то прикручивал к стене, и невольно потрогал шляпку шурупа. Крючок держался крепко. Из всех моих домашних достижений это было, пожалуй, самое надёжное.
Таня прошла на кухню, открыла шкафчик, нашла коробку спичек и несколько свечей. Пламя одной из них сперва робко дрогнуло, потом выпрямилось. На стене возникла огромная тень Таниной руки. Она помахала ею, будто представляла публике невидимый спектакль.
— Ужин при свечах? — предложил я.
— Ужин подождёт. У меня есть идея получше.
Я уже знал этот тон. Обычно после таких слов мне приходилось либо передвигать мебель, либо соглашаться на что-нибудь совершенно неожиданное. Но теперь Таня ничего тяжёлого двигать не собиралась. Она взяла поднос, расставила на нём свечи и понесла его в ванную. Оттуда послышался шум воды, звон стеклянного стакана, затем её голос:
— Сергей, только не входи раньше времени!
— Я и не собирался. У меня, между прочим, строгие правила поведения в чужих ванных комнатах.
— В чужих? — переспросила она из-за двери. — Значит, ты всё-таки считаешь эту квартиру чужой?
Я не ответил. Она пошутила, но попала в самое болезненное место. Здесь я был счастлив, здесь мог говорить и молчать без опаски, а всё же упорно называл квартиру Таниной, словно заранее оставлял себе путь к отступлению.
Когда Таня позвала, я открыл дверь. На широком краю раковины стоял поднос с горящими свечами. Их отражения дрожали в зеркале, множились в хромированных кранах, золотили кафель. Вода в наполненной ванне тихо колыхалась. Таня уже сидела в ней, откинувшись к бортику, и, задумавшись, перебирала пальцами тонкую золотую цепочку с нательным крестиком. На лице её было такое доверчивое, спокойное выражение, что я невольно остановился у порога.
— Ну что ты смотришь? — спросила она. — Словесник, неужели впервые лишился дара речи?
— Я подбираю выражения, достойные обстановки.
— Только не начинай лекцию о роли свечей в истории человечества.
— Напротив. Я хотел сообщить, что электричество, возможно, изобретено преждевременно.
Она засмеялась, брызнув ладонью на край ванны. Я присел рядом, осторожно отодвинул поднос от края раковины и коснулся её мокрой руки. Таня накрыла мою ладонь своей. Некоторое время мы молчали. Свечи потрескивали, за стеной негромко шумели трубы, и вся большая, беспокойная Москва казалась отодвинутой куда-то за пределы этого маленького освещённого круга.
Я смотрел на неё и с неожиданной ясностью понимал, что влюбился не на шутку. Втрескался по уши, как мальчишка, которому ещё не доводилось отвечать ни за кого, кроме себя. Рядом с Таней я становился легче, моложе, смешнее и, вероятно, беспечнее. Мне хотелось остаться здесь до утра, а утром придумать повод задержаться ещё на день. И всё-таки даже в этот час перед глазами настойчиво возникала другая комната — мамина, с её ночником, лекарствами на тумбочке и постоянным ожиданием моего возвращения.
— Ты опять задумался, — заметила Таня.
— Думаю, как нам повезло со свечами.
— Неправда. Ты думаешь о доме.
Я хотел возразить, но не смог. Она знала меня слишком хорошо.
— Мама одна, — сказал я наконец.
— Я знаю. Ты можешь позвонить ей. И если нужно ехать — поезжай. Я не стану удерживать.
Это прозвучало без обиды, и мне стало ещё тяжелее. Проще было бы, если бы она рассердилась, потребовала внимания, устроила сцену. Тогда я мог бы мысленно обвинить её в эгоизме. Но Таня ничего не требовала. Она лишь протянула мне руку, и я сжал её, словно этим можно было остановить время.
Мы ещё долго были вместе. Говорили о пустяках, вспоминали смешные подробности ремонта, спорили, куда поставить стол и что делать со стенгазетой. Таня уверяла, что её надо сохранить для потомков, чтобы никто не усомнился в моём трудовом героизме. Я обещал приложить к ней объяснительную записку, разоблачающую клевету. Мы смеялись, и мне казалось, что всё ещё можно устроить разумно: заботиться о матери и любить Таню, никого не обидев.
Однако чем ближе подходил час возвращения, тем чаще я поглядывал на часы. Таня замечала это, но делала вид, что занята свечами. Провожая меня, она поправила воротник моего пальто и поцеловала в щёку.
— Не беги так, словно тебя вызывают к директору, — сказала она. — Я буду ждать твоего звонка.
— Позвоню, как доберусь.
— И не вздумай извиняться за то, что у тебя больная мама. Только не забывай, что у тебя есть и я.
На улице заметно похолодало. Снег у тротуаров потемнел, под ногами похрустывала подмёрзшая снежная каша. Я шёл к метро быстрым шагом и уже заранее сочинял объяснение, почему задержался. Оно получалось жалким: взрослый мужчина, у которого давно есть собственные заботы, готовился отчитываться за несколько часов, проведённых с любимой женщиной.
Дома меня встретил тяжёлый, застоявшийся воздух. Из маминой комнаты пробивался свет. Она лежала на кровати, укрытая одеялом до груди, и, увидев меня, заплакала. На тумбочке стоял стакан воды, рядом лежали таблетки. Я подошёл, спросил, не болит ли что-нибудь, не нужно ли поправить подушку. Мама не ответила на вопросы. Она смотрела на меня так, словно я вернулся после многодневного отсутствия.
— Где ты был? — произнесла она наконец. — Почему допоздна гуляешь? Чтобы это было в последний раз.
Я растерялся. Передо мной лежала больная мать, которой действительно было страшно оставаться одной. Но слова её прозвучали так, будто мне снова было двенадцать лет и я без разрешения убежал во двор. Я чувствовал жалость и одновременно глухое возмущение. От этого возмущения становилось стыдно, а от стыда — ещё труднее говорить спокойно.
— Мам, я ведь предупреждал, что вернусь вечером. Я не исчез. И сейчас я здесь.
— Тебе хорошо, — сказала она сквозь слёзы. — А я лежу и думаю, дождусь тебя или нет.
Я сел на край кровати, поправил одеяло, подал воду. Мама отпила немного, потом отвернулась к стене. Её обида была настоящей, как и болезнь; но столь же настоящим было моё желание хоть ненадолго выйти из дома. Ничего из этого нельзя было отменить одним разумным доводом.
Пока я убирал чашку и проверял лекарства, перед глазами стояла Таня в тёплом свете свечей. Её улыбка, тёплая рука в моей ладони, слова у двери — всё казалось теперь частью другого, недоступного мира. Я поймал себя на мысли, что не могу больше жить, разрываясь между двумя ожиданиями. Но вместо того чтобы искать выход, я стал думать, от чего проще отказаться.
В ту ночь я долго не засыпал. Мама несколько раз звала меня, просила то воды, то поправить подушку. Я вставал, делал всё необходимое, возвращался к себе и снова слышал её голос. Под утро мне пришла мысль, от которой стало холодно: нужно объясниться с Таней. Я ещё не знал, какими словами это сделаю, и даже не решался назвать своё намерение расставанием. Но решение уже начало складываться. Я словно надеялся избавиться от мучительного раздвоения, отняв у себя самое дорогое.
Я не спрашивал себя, поможет ли это матери. Не думал и о том, что скажет Таня, которая не раз предлагала разделить мои заботы. Мне хотелось только прекратить внутреннюю борьбу. Позднее я пойму, что желание покоя иногда принимает вид благородного поступка. Тогда же я был уверен, что поступаю как человек, обязанный прежде всего своей больной матери.
На другой день я проснулся с таким чувством, будто ночью совершил нечто непоправимое, хотя, если рассуждать здраво, ничего ещё не случилось. Мама спала. На кухне остывал чайник, на подоконнике мокла тряпка, которую я накануне забыл выжать. В коридоре пахло лекарствами и остывшим супом. Я стоял перед раковиной, глядел на собственное небритое лицо в потускневшем зеркале и пытался припомнить, когда в последний раз просыпался без тревоги. Вспомнил только Танину квартиру, свет свечей и её слова: «Только не забывай, что у тебя есть и я».
Слова эти должны были бы меня утешить. Вместо того я почувствовал досаду на самого себя. У меня действительно была Таня — любимая, живая, терпеливая женщина, которая не просила избавить её от моих неприятностей, а, напротив, предлагала их разделить. Но всякий раз, когда я представлял её в нашей квартире, среди маминых обид, тёти Томиных поучений и Андреевых выходок, меня охватывал страх. Я боялся не только за Таню, но и того, что однажды придётся выбирать, кого защищать, кому верить, чьи слёзы вытирать. Странное дело: я уже сделал этот выбор в мыслях, даже не спросив ни одну из двух женщин, согласна ли она с моим решением.
Мама позвала меня из комнаты. Я принёс ей тёплую воду, помог приподняться, поправил подушку, поставил поближе тарелку с кашей. Она попробовала ложку и поморщилась.
— Опять остыла. Ты всё куда-то торопишься.
— Сейчас подогрею, мам.
— Не надо. Пока подогреешь, совсем есть расхочется.
Я остался стоять у кровати с тарелкой в руках. В другой день такая мелочь вызвала бы во мне раздражение. Сегодня я даже обрадовался, что могу заняться чем-нибудь простым: подогреть кашу, вымыть посуду, сходить в аптеку. Здесь всё было понятно. Если вода холодная — её можно согреть. Если бельё грязное — выстирать. А что делать с любовью, которую сам же собираешься разрушить, я не знал.
До вечера я откладывал звонок Татьяне. Несколько раз брался за телефон, придумывал предлог, чтобы не встречаться, и всякий раз клал трубку. Мне казалось, стоит услышать её голос — и моё решение рассыплется. Но оттягивать разговор означало дарить ей надежду на ещё один счастливый вечер, когда сам уже готовился её отнять. В конце концов я покормил матушку, проверил лекарства, попросил тётю Тому заглянуть к ней и набрал знакомый номер.
— Серёжка! — обрадовалась Таня так искренне, что у меня перехватило горло. — Я как раз хотела тебе звонить. Ты приедешь?
— Приеду. Встретимся, как обычно, у «Щёлковской».
— Что у тебя с голосом? Ты не заболел?
— Нет. Устал немного.
— Тогда я тебя накормлю. И не спорь. Ты в последнее время питаешься одними обещаниями нормально поужинать.
Она ещё что-то говорила о покупках, о погоде, о какой-то забавной встрече, но я слушал вполуха. Я заранее видел её лицо в тот миг, когда произнесу приготовленные слова. Чем отчётливее представлял, тем сильнее хотелось остаться дома, спрятаться за мамиными хлопотами и не произносить ничего.
В последнее время Татьяна встречала меня у станции метро «Щёлковская», откуда мы пешком шли до Пятнадцатой Парковой. Дорога была нам хорошо знакома. Мы знали, где тротуар после оттепели превращается в скользкую колею, возле какого магазина вечно толпятся люди, у какого подъезда кто-то выставляет на улицу пустые ящики. По этой дороге мы ходили, спорили, смеялись, мирились после пустяковых размолвок. Я никогда не думал, что однажды стану запоминать её как место прощания.
Шёл мокрый снег. Он падал крупными рыхлыми хлопьями, таял на воротниках и шапках, забивался под шарф. Автобусы поднимали у обочины мутные брызги. Я вышел из вагона метро, поднялся по лестнице и увидел за стеклянными дверями перехода Таню. Она ждала меня в серой мутоновой шубке и белом норковом берете. Из-под шубки выглядывала чёрная юбка; на ногах были чёрные кожаные сапожки. На шее лежал узорчатый шарф, в котором преобладали красные тона. Она то смотрела на часы, то оглядывалась на двери; всякий раз, когда они открывались, её лицо оживлялось.
Увидев меня, Таня сразу улыбнулась и побежала навстречу. Я едва успел раскрыть объятия, как она повисла у меня на шее. От её берета пахнуло холодом, от волос — знакомым, едва уловимым запахом. Она поцеловала меня быстро, словно торопилась наверстать часы разлуки, и отстранилась, чтобы рассмотреть.
— Ну вот, — сказала она. — Теперь вижу: живой, целый, только хмурый. Ты чего такой?
— Всё нормально.
— Когда мужчина говорит «всё нормально» таким голосом, значит, у него ничего не нормально. Пойдём скорее, промокнем.
Она взяла меня за руку. От прикосновения её тёплой ладони я едва не отказался от задуманного. Мы вышли из перехода. Таня заговорила о каком-то смешном происшествии, случившемся днём; она оживлённо жестикулировала свободной рукой, то и дело поправляя съезжавший на плечо шарф. Я кивал, не понимая половины слов. Передо мной шла женщина, которая строила планы на вечер, а я уже решил, что у нас больше не будет таких вечеров.
— Ты меня совсем не слушаешь, — заметила она наконец и остановилась. — Серёжа, что случилось? С мамой хуже?
— Нет, с мамой всё по-прежнему.
— Тогда что? Андрей опять натворил что-нибудь?
— Давай пройдём немного. Мне нужно тебе кое-что сказать.
Она посмотрела на меня внимательнее, но не стала торопить. Мы медленно двинулись вдоль домов. Под подошвами хлюпала снежная каша; из открывшейся двери магазина донеслись запах хлеба и чьи-то громкие голоса. Я думал, с чего начать. Любое начало казалось фальшивым. Нельзя же сказать человеку: «Я люблю тебя, поэтому решил сделать тебе больно», — и ожидать, что он сочтёт это разумным.
— Помнишь, — заговорил я наконец, — я рассказывал тебе и Ерофею Владимировичу про кота Кузю?
— Конечно помню. Ты его дрессировал. Он тебя встречал у двери, как собака. А почему ты вдруг о нём?
— Кузя спал у меня на груди. Если я задерживался, часами сидел возле входной двери. Я его любил. По-своему, по-мальчишески, но любил. А потом отвёз на Птичий рынок.
— Ты рассказывал, — тихо сказала Таня.
— Отдал тётке, которая торговала кошками. Она продала его за восемь рублей. Семь оставила себе, а рубль дала мне. Представляешь? Рубль за существо, которое мне доверяло.
Я старался говорить ровно, но чем дольше рассказывал, тем отвратительнее казалась мне эта история. Давно забытый кот вдруг встал перед глазами с такой ясностью, будто я только вчера унёс его из дома. Я помнил его тяжесть на руках и то, как легко позволил чужой женщине забрать его. Тогда мне хватило детской беспечности, чтобы не задуматься, что станет с ним дальше.
— Ты был мальчишкой, Серёжа, — сказала Таня. — Глупость сделал, жестокую глупость. Но ведь ты и сам это понимаешь.
— Вот именно. Я думал, с годами повзрослел. Стал человеком, который отвечает за тех, кто ему доверяет. А теперь вижу: ничего подобного. Остался тем же мальчишкой.
Таня остановилась. Я почувствовал, как напряглась её рука в моей ладони.
— Ты к чему клонишь? — спросила она. — Я не понимаю, зачем ты сейчас вспомнил Кузю.
— К тому, что можно любить и всё равно поступить подло.
Она некоторое время молчала, всматриваясь в меня. Потом вдруг заговорила быстро, будто решила отвести нас обоих от опасной темы.
— Тебе надо заняться своим делом. Слышишь? Сесть за стол и писать. Ты ведь сам говорил, сколько всего задумал. Я помогу устроить нашу жизнь так, чтобы у тебя было время. Ты не должен бесконечно метаться между работой, аптекой и кухней.
— А больную мать куда девать?
— Никуда её не девать. Я стану помогать тебе ухаживать за ней. Я ведь предлагала. Ты всё думаешь, что я только красиво одеваться умею. А я умею и готовить, и убирать, и терпеть чужие капризы. Не веришь — проверь.
Она попыталась улыбнуться, но улыбка не вышла. Мы стояли возле края тротуара, и прохожие обходили нас, недовольно оглядываясь. На её белом берете таяли снежинки. Мне хотелось стряхнуть их, поправить шарф, поцеловать её и больше никогда не возвращаться к этому разговору. Но я упрямо держался за решение, которое сам же объявил нравственным долгом.
— Ты не знаешь, что тебя ждёт в нашем доме, Таня.
— Так расскажи. Я не маленькая.
— Там бывает тяжело. Мама больна, иногда говорит страшные вещи. Тётя Тома... сама знаешь. Андрей может устроить скандал на пустом месте.
— Я всё это знаю не хуже тебя. И всё-таки предлагаю помощь. Почему ты решаешь за меня?
Я не нашёл ответа. Она была права, и именно это выводило меня из равновесия. Гораздо легче было бы спорить с женщиной, потребовавшей немедленно оставить мать и жить только ради неё. Таня ничего подобного не требовала. Она протягивала руку, а я старательно объяснял себе, почему не имею права за неё ухватиться.
— Таня, милая... — начал я и осёкся.
— Что, Серёжа? Говори. Ты меня пугаешь.
Я посмотрел на её лицо. В нём ещё оставалась надежда, что речь идёт о работе, деньгах, семейной ссоре — о чём угодно, что можно вместе обсудить и исправить. Мне стало стыдно, что я позволил ей идти рядом со мной и строить планы, когда сам уже готовился от этих планов отказаться.
— Нам надо расстаться, — произнёс я.
Она не сразу поняла сказанное. Несколько секунд стояла неподвижно, словно прислушивалась к шуму улицы и пыталась отделить мои слова от гула машин.
— Что? — переспросила Таня. — Как это — расстаться?
— Так будет лучше.
— Кому? — спросила она, и в голосе её впервые прозвучало не удивление, а боль. — Серёжа, кому будет лучше?
— Кому будет лучше? — повторила Таня. — Ты сказал это так, словно уже всё решил и осталось только поставить меня в известность. А меня ты спросил?
Она стояла передо мной, подняв воротник шубки. Мокрый снег ложился на белый мех её берета, таял, оставляя капли воды и медленно стекал по вискам. Я хотел поправить ей шарф, но она отступила на полшага. Это движение было почти незаметным, однако я почувствовал его сильнее, чем если бы она оттолкнула меня обеими руками.
— Не знаю, кому будет лучше, — признался я. — Просто иначе не могу.
— Не можешь что? Любить меня? Или ухаживать за матерью? Я ведь предлагаю помогать тебе, Серёжа. Не говорю: брось маму, не говорю: забудь о доме. Я прошу разрешить мне быть рядом. В чём моя вина?
Вины за ней не было никакой. Я прекрасно это понимал. И всё же стоял на своём, будто непонятное мне самому решение было единственной опорой, за которую я мог ухватиться. Стоило отпустить её — и я боялся утонуть. Так я объяснял себе собственное упрямство, хотя теперь, вспоминая тот вечер, не могу не признать: утопающим в нашем разговоре был не я один.
— Моя любовь к тебе не имеет границ, — сказал я. — Она отнимает у меня последние силы. Я только о тебе и думаю. Сижу возле маминой кровати, а мыслями всё время с тобой. Вспоминаю твой голос, твои руки, наши прогулки. Мне так хорошо рядом с тобой, что потом невыносимо возвращаться домой. Я словно разрываюсь надвое.
— А ты не разрывайся, — тихо ответила Таня. — Давай жить так, чтобы не приходилось. У нас ведь есть квартира на Алексеевской. Есть Пятнадцатая Парковая. Мы что-нибудь придумаем. Можно приезжать к твоей маме, можно договориться о помощи. Ты даже не попытался обсудить это со мной.
— Ты не знаешь, как всё устроено у нас дома.
— Знаю достаточно. И готова узнать остальное. Ты говоришь, что любишь меня, а разговариваешь так, будто я посторонняя. Как будто меня надо от чего-то оградить, спрятать, отправить подальше, не спросив, хочу ли я этого.
Мимо нас протиснулся мужчина с тяжёлой хозяйственной сумкой, пробормотал что-то о людях, загородивших дорогу, и исчез в снежной каше на тротуаре. Мы отошли к стене дома. Над входом в магазин горела лампа, и в её свете снег казался серым. У Тани покраснели от холода пальцы; она сняла перчатку, чтобы вытереть мокрую щёку, и я увидел, как дрожит её рука.
— Дорогая, любимая, милая... Отпусти меня.
— Отпустить? — переспросила она. — Ты хоть слышишь себя? «Не отрекаются, любя», «с любимыми не расставайтесь» — разве ты никогда этих слов не слышал? Ты всё говоришь о своих силах, о своих бедах, о своём долге. А обо мне подумал? Я ведь тоже живой человек.
Я молчал. Слова о любви, которые ещё недавно находились сами собой, теперь казались жалкими и неуместными. Сказать, что я люблю её сильнее жизни, было легко; объяснить, почему при этом собираюсь уйти, — невозможно.
— Ты представляешь, как я приду сегодня домой? — продолжала Таня. — Сейчас я ещё стою, разговариваю, даже могу улыбнуться. А останусь одна — и что тогда? Мне ведь так больно, что я не знаю, куда себя деть. Я и руки на себя наложить могу, слышишь? Не потому, что хочу тебя напугать. Я сама боюсь того, что сейчас чувствую.
От этих слов мне стало холоднее, чем от мокрого снега. Передо мной стояла не упрямая девушка, с которой можно поспорить, а человек, которому я причинял настоящую боль. Мне хотелось немедленно взять свои слова обратно, но я почему-то решил, что это будет ещё большей жестокостью: дать надежду и затем снова отнять.
— Таня, я не лгал тебе, — сказал я. — И сейчас люблю тебя сильнее жизни. Прости меня.
— За что простить? За то, что любишь? Или за то, что бросаешь? Ты хотя бы сам разберись.
— За то, что не сдюжил. Оказался слабаком, трусом. Недостойным тебя.
Она горько усмехнулась.
— Как удобно. Сам себя назвал трусом, сам себя осудил — и будто всё объяснил. Нет, Серёжа. Ты эгоист. Ты думаешь только о том, как тебе будет легче пережить собственное решение. А мне оставляешь его последствия.
Я хотел возразить, но не нашёл слов. Впервые за весь разговор она сказала нечто, от чего нельзя было укрыться ни за материнской болезнью, ни за домашними скандалами. Я действительно принимал решение за нас обоих.
— Ты ещё вспомнишь этот вечер, — сказала Таня, пристально глядя мне в лицо. — Будешь звонить по ночам, стоять у двери. А вернуть уже ничего не получится.
— Знаю, — ответил я, хотя в действительности ничего не знал о том, как сложится наша жизнь. — Всё знаю.
— Тогда зачем? Объясни по-человечески.
— Не могу. Нет сил выдержать счастье, которое на меня свалилось.
— Глупость какая-то, Серёжа. Детство. Счастье, оказывается, тоже нужно выдерживать! Ты ведь взрослый человек. Словесник, который умеет подобрать слово к любому случаю. Почему же сейчас вместо объяснения говоришь загадками?
Она замолчала, пристально посмотрела на меня и вдруг спросила совсем другим голосом:
— Постой. У тебя неприятности на работе? В охране? Может, ты совершил что-то такое, о чём боишься сказать? Или на тебя повесили чужие долги?
— Нет, Таня.
— Не скрывай. Я помогу. Продам всё, что у меня есть. Найдём деньги, откупимся, если надо. Только не делай вид, будто меня это не касается.
Я покачал головой. Меня поразила быстрота, с которой она готова была отказаться от собственного благополучия ради беды, которую она только предполагала. И тем непонятнее казалось мне моё решение отказаться от такой женщины.
— Нет никаких долгов. И преступления никакого нет.
— Тогда, может, тебя посадят? — спросила она, уже не пытаясь скрыть слёз. — Я и это выдержу. Буду жить возле тюрьмы, носить передачи, ждать сколько понадобится. Ты только скажи правду.
— Не придумывай того, чего нет.
— А что есть? Ты не объясняешь. Я перебираю самое страшное, потому что обычная причина у тебя, выходит, отсутствует.
Её голос стал громче, и несколько прохожих обернулись. Я видел, как она старается говорить спокойно, чтобы не превратить нашу беседу в уличную сцену. Она сдерживала себя ради меня, хотя я сам уже не заботился о том, как выгляжу в её глазах.
— Не разрывай мне сердце, Таня, — попросил я.
— А ты что со мной делаешь? — Она почти шептала, и от этого её слова звучали ещё больнее. — Я жизнь за тебя готова отдать. Ты говоришь, что любишь меня, и в ту же минуту прогоняешь. Назови хотя бы причину. Настоящую.
Я смотрел на неё и не находил слов, кроме тех, которыми уже причинил ей боль. Можно было перечислить ночные дежурства, материнские упрёки, пьяные выходки Андрея, бесконечные споры с тётей Томой. Но все эти беды Таня уже знала. Ни одна из них не отвечала на главный вопрос: почему мы не могли бороться с ними вместе?
— Я чувствую, что сейчас нам надо расстаться, — сказал я наконец.
— Хорошо, — произнесла она после долгой паузы. — Допустим. Ты устал. Давай не будем видеться какое-то время. Отдохнёшь, подумаешь, соберёшься с мыслями. А потом позвонишь. Я подожду.
В её голосе появилась осторожная надежда. Она так поспешно ухватилась за эту надежду, что мне стало страшно. Я мог бы кивнуть, отложить разговор и дать нам обоим время. Но моё упрямство, которое я тогда принимал за честность, потребовало немедленной окончательности.
— Нет, Таня. Совсем.
Она отшатнулась и долго смотрела на меня. По её лицу было видно, что это короткое слово оказалось страшнее всех прежних объяснений.
— Так не делают, — проговорила она. — Даже когда расстаются, люди хотя бы пытаются не причинять друг другу лишней боли. Зачем ты хочешь непременно порвать всё сразу? Мы ведь не враги.
— Мне будет легче, если буду знать, что порвал.
— Легче? — повторила она. — Оттого, что сломал мою жизнь? Погубил человека, который тебя любит? Порвать можно бумагу, фотографии. Да и фотографии ты, наверное, сохранишь. А со мной что делать прикажешь?
Я отвёл глаза. В витрине за её спиной отражались огни проезжавших машин и два человека, стоявших слишком близко друг к другу для чужих и уже слишком далеко — для влюблённых. Я вспомнил наши фотографии, приклеенные к стенгазете, смешные подписи, её смех. Всё это было совсем недавно. И всё ещё оставалось в памяти, но исчезла уверенность, с которой мы смотрели в будущее.
— Стихи какие-то лезут в голову, — сказала Таня, смахивая слёзы.
— Прочитай, — попросил я. — Лучше стихи, чем плакать.
Слова прозвучали жестоко, хотя я вовсе не хотел её ранить ещё сильнее. Она посмотрела на меня с таким недоумением, будто я предложил человеку с разбитым сердцем развлечь публику. Но потом всё же заговорила — тихо, не торопясь, словно повторяла слова прежде всего самой себе:
Я верю, что ещё прижмусь к тебе спиной,
И ты меня, как в первый раз, обнимешь,
Поднимешь сильною рукой
И в жизнь свою опять закинешь,
Тогда уж навсегда. Да?
— Да, — вырвалось у меня.
Я стёр слёзы с её щёк тыльной стороной ладони. Слово сорвалось само собой — то ли из жалости, то ли оттого, что на одно мгновение я и сам захотел поверить в обещанное ею возвращение. Но уже тогда я почти не верил в это поэтическое пророчество.
Таня придвинулась ко мне, и я обнял её. Сквозь шубку чувствовалось, как она дрожит. Хотелось стоять так долго, пока не перестанет идти снег, пока не погаснут огни и не придёт утро, в котором всё можно будет начать сначала. Но я знал: если останусь ещё на минуту, то снова стану говорить о любви и тем самым продлю её мучение. По крайней мере, именно так я оправдывал свою поспешность.
У меня тоже потекли слёзы. Я отвернулся, не желая, чтобы Таня их видела. Не попрощавшись как следует, я почти побежал к подземному переходу, ведущему на станцию метро. За спиной она что-то крикнула. Я не разобрал слов — или не захотел разобрать. На ступеньках поскользнулся, ухватился за перила и только тогда понял, как сильно дрожат руки.
В вагоне метро было тепло и душно. Напротив сидела пожилая женщина с сеткой, полной покупок; возле дверей двое молодых людей смеялись над какой-то своей шуткой. Поезд останавливался, пассажиры выходили и входили, из динамика объявляли станции. Всё шло своим чередом. Лишь мне казалось невероятным, что город не заметил случившегося.
Я смотрел в чёрное стекло, где отражалось моё лицо, и спрашивал себя: как это могло получиться? Андрей столько раз пытался расстроить наши отношения — телефонными выходками, ложью, поддельной запиской. Таня выдержала всё. А то, чего не удалось добиться брату, я сделал собственными руками.
Мне хотелось назвать свой поступок жертвой, необходимой ради больной матери. Но стоило вспомнить, как Таня просила разрешить ей помочь, как это красивое слово теряло убедительность. Я не знал, что будет с мамой, с Таней, со мной. Знал только одно: вечером я ушёл от женщины, которую любил, и оставил её плакать под мокрым снегом.
Татьяна съехала от дедушки Ерофея Владимировича. Я узнал об этом не сразу. Поначалу мне казалось, что она по-прежнему живёт в знакомой квартире, ходит по тем же комнатам, ставит чайник, сердится на старика за какую-нибудь пустяковую придирку и, может быть, ждёт моего звонка. Телефон я, разумеется, не трогал. Проходя мимо аппарата, иной раз задерживался, будто хотел проверить, не запылился ли он, и тотчас находил себе занятие: поставить кастрюлю на плиту, вынести ведро, перестелить мамину постель. Занятий в доме хватало. Не хватало лишь решимости снова набрать Татьянин номер.
Однажды, оказавшись неподалёку от дома Ерофея Владимировича, я остановился у знакомого подъезда. Снег на козырьке был серый, сбитый ветром; у дверей топтались люди, ожидавшие лифта. Я постоял, поглядел на окна и ушёл. Спрашивать о Тане не решился. Позднее я узнал, что она съехала. Так Таньшина исчезла из моей жизни не только на словах. Исчез и знакомый адрес, по которому я мог бы прийти, если бы решился признать свою ошибку.
Казалось бы, всё встало на свои места. Дома ждала больная мама, на работе — обязанности, в аптеке — очереди. Никто больше не упрекал меня в том, что я слишком редко прихожу на свидания, и не спрашивал, когда мы наконец будем вместе. Я получил именно ту свободу от любви, за которую так упорно боролся. Только свободой она почему-то не ощущалась.
До разрыва я считал себя человеком рассудительным. Если возникала трудность, я привык разбирать её на части, как испорченный механизм: вот причина, вот следствие, здесь следует подтянуть винт, а здесь заменить деталь. Но человеческие отношения не подчинялись таким правилам. Я убедился в этом, когда остался один и принялся объяснять самому себе, отчего совершил поступок, на который ещё недавно считал себя неспособным.
«Все мы эгоисты, — рассуждал я, стирая очередную простыню. — До известной степени это, вероятно, даже необходимо. Беда в том, что никто не знает, где эта степень заканчивается». Таня предлагала ухаживать за моей матерью. Я же уверял себя, будто ею двигало только желание быть со мной. А разве это преступление? Мама хотела, чтобы я был возле неё днём и ночью, не отлучаясь без особой надобности. И я тоже хотел оставаться рядом с мамой: боялся, что стоит уйти, как ей станет хуже и я никогда себе этого не прощу. Между двумя любящими меня женщинами я выбрал мать. Но чем чаще повторял эти слова, тем яснее понимал: выбор сделал я один, даже не позволив Татьяне попробовать разделить со мной заботы.
Утро начиналось с кухни. Я наливал воду в чайник, отыскивал чистую чашку, проверял, не остыл ли приготовленный накануне суп, и прислушивался к звукам из маминой комнаты. Иногда она звала меня ещё до того, как закипал чайник. Иногда лежала молча, и это молчание пугало сильнее крика. Я входил на цыпочках, хотя она давно не спала, поправлял подушку, подавал воду и спрашивал, как прошла ночь. Мама отвечала по-разному, но почти всегда находила силы спросить, поел ли я сам.
В поликлинике жизнь измерялась не часами, а очередями. Перед дверью кабинета сидели люди с потрёпанными карточками, говорили о давлении, лекарствах, соседях, пенсиях и безобразиях в регистратуре. В очереди за рецептом каждый становился специалистом по чужим болезням. Стоило мне обмолвиться, что дома лежит мать и ухаживать за ней, по существу, некому, как вокруг немедленно собирался консилиум.
— А отец у тебя где? — спрашивала пожилая женщина в тёмном платке.
— Живёт отдельно.
— Так пусть помогает. Он что, не отец тебе?
— Брат есть? — вмешивался мужчина с газетой.
— Есть.
— Вот и подавай на обоих в суд. Пусть узнают, что такое обязанности.
С другого конца скамейки подавали ещё более решительный совет:
— Ты молодой, тебе свою жизнь устраивать надо. Мать в дом престарелых определить — и всё. Там уход, врачи. Может, ей там лучше будет.
Советы сыпались так щедро, словно их раздавали вместе с талонами к врачу. Одни предлагали мне вернуться в университет, другие — жениться, третьи — немедленно разъехаться с родственниками. Никто не спрашивал, куда я дену мамину тревогу, её страх оставаться одной и собственный ужас перед мыслью, что в чужом учреждении она будет звать меня, а я не услышу.
Я не сердился на советчиков. Когда-то и сам, выслушав чужую беду, легко находил выход. Со стороны всё представлялось просто: надо лишь проявить характер, сказать твёрдое слово, принять разумное решение. Но стоило беде поселиться в моей квартире, как обнаружилось, что за разумные решения порой приходится расплачиваться чужим спокойствием и счастьем. Недаром говорят: чужую беду рукой разведу, а к своей ума не приложу.
В аптеке пахло лекарствами, мокрой шерстью и холодным воздухом, который каждый посетитель впускал с улицы. Я стоял, сжимая список лекарств, наспех переписанный с рецепта, и мысленно подсчитывал деньги. Не всегда нужное лекарство оказывалось в продаже. Тогда начинался новый маршрут: другая аптека, ещё одна остановка, ещё одна очередь. Возвращаясь домой с маленьким бумажным пакетом, я чувствовал себя победителем, будто добыл не таблетки, а редкое сокровище. Но радость проходила, когда мама спрашивала, отчего меня так долго не было.
— Ты уж прости, — говорила она спустя минуту. — Я тут одна лежу, всякое в голову лезет.
— Ничего, мам. Я ведь вернулся.
— Вернулся, — повторяла она, и лицо её немного светлело.
С каждым месяцем я всё сильнее боялся потерять её. Болезнь меняла маму: в один день она могла подолгу разговаривать, вспоминать молодость, интересоваться соседями, а на другой едва находила силы поднять руку. Я не знал, сколько ещё продлится эта жизнь, и потому жил так, словно любое моё отлучение способно приблизить конец. Мама угасала, а вместе с ней будто угасало и всё во мне, что прежде умело радоваться без оглядки.
Однажды вечером я сидел за кухонным столом. Передо мной стояла открытая бутылка водки и пустая рюмка. Я не был пьян. Более того, ещё не решил, наливать ли первую рюмку. Бутылку достал из шкафа, поставил на клеёнку и долго смотрел на неё. Хотелось не веселья, не компании и даже не забвения. Хотелось хотя бы на час перестать быть человеком, от которого всё зависит.
Мама появилась в дверях неожиданно. Она опиралась рукой о косяк, и я вскочил, испугавшись, что она упадёт.
— Ты чего встал? — спросила она. — Сиди.
Я поспешно придвинул бутылку к стене, словно это могло сделать её невидимой.
Мама посмотрела на стол, потом на меня. В её взгляде не было ни обычной тревожной придирчивости, ни желания отругать. Она сказала тихо:
— О себе не думаешь, так подумай хотя бы обо мне. С тобой что случится, кто за мной ухаживать станет?
Я хотел возразить, что от одной рюмки ничего не случится, что взрослый человек вправе иногда выпить, что мне тоже тяжело. Но слова застряли в горле. Я убрал бутылку, не налив ни капли. Мама постояла ещё немного, затем позволила отвести себя в комнату. Больше к этой бутылке я не возвращался. С тех пор я старался исключить из своей холостяцкой жизни всё, что могло сделать меня ненадёжным помощником.
Однако одной трезвости для семейного мира оказалось недостаточно. Родственники заговорили о продаже комнат в квартире, которую мы ещё недавно считали общей. Разговоры о продаже начались как будто между прочим, за кухонным столом, но быстро перешли в споры о правах, долях и деньгах. Мне казалось чудовищным обсуждать сделки в доме, где больная женщина вздрагивает от каждого громкого слова. Я возмущался, доказывал, требовал подождать. В ответ слышал, что у каждого своя жизнь и никто не обязан откладывать её ради моих представлений о приличиях.
В конце концов я привёл Андрея к матери. Мне хотелось, чтобы она сама сказала ему, как больно ей видеть происходящее. Я ещё надеялся, что при ней брат устыдится, перестанет усмехаться и хотя бы на минуту вспомнит, что мы выросли в одной семье.
— Ты объясни маме, — начал я, стараясь говорить спокойно, — зачем всё это сейчас устраивать.
— А что объяснять? — Андрей пожал плечами. — Всё законно. Ты опять хочешь всех учить жить?
— Я хочу, чтобы ты подумал о ней.
— Я и думаю. Только ты, как всегда, считаешь, что думаешь один.
Мы заговорили одновременно. Я повысил голос, брат ответил ещё громче. Мама лежала, переводя взгляд с одного на другого, и вдруг заплакала — беспомощно, горько, совсем не так, как плачут люди, желающие кого-то пристыдить.
— Что вы со мной делаете? — произнесла она.
Эти слова остановили меня мгновенно. Я увидел, что сам привёл в её комнату ссору, от которой обещал её оберегать. Андрей, напротив, выглядел довольным: он словно выиграл спор уже тем, что сумел вывести меня из себя. Я проводил его до двери, не пытаясь больше ни убеждать, ни удерживать.
Вернувшись, я сел возле маминой кровати. Она вытирала слёзы краем простыни.
— Прости, — сказал я. — Не надо было его приводить.
— Вы ведь братья, — ответила она после долгого молчания. — Неужели нельзя по-человечески?
Я не нашёлся с ответом. С тех пор старался жить тихо. Не потому, что признал брата правым, и не потому, что перестал сердиться. Просто понял: мои победы в семейных спорах обходятся матери слишком дорого.
В ясные часы, когда болезнь ненадолго отпускала её, мама становилась прежней — внимательной к мелочам, строгой к себе и удивительно нежной ко мне. Она просила поставить чашку поближе, потом смущалась, что опять заставила меня вставать. Могла долго благодарить за самую обычную кашу, хотя прежде непременно заметила бы, что я её пересолил или переварил.
— Ты уж мне послужи, — говорила она, глядя куда-то поверх моего плеча. — Недолго осталось.
— Что ты такое говоришь, мам? — отвечал я. — Ещё поживём.
Она не спорила. Только брала меня за руку и держала её в своей ладони, лёгкой и сухой. Я сидел рядом, пока она не засыпала, и боялся шевельнуться, чтобы не разрушить это редкое спокойствие.
Перед едой мама стала креститься. Сначала робко, будто стесняясь собственной перемены, потом всё увереннее. Иногда, когда я поправлял одеяло или подавал лекарство, она ловила мою руку и целовала её. Я смущался, отдёргивал пальцы, просил так не делать. В благодарности матери было что-то непереносимое: словно она прощалась со мной раньше времени, а я не знал, как остановить это прощание.
Наш дом постепенно подчинился особому распорядку. Поликлиника, неотложка, врачи, рецепты, таблетки, давление, разговоры больных в очередях, ночные сорочки, которые приходилось стирать немедленно, судно у кровати, чайник на плите — из всего этого теперь складывались мои дни. Дни различались не событиями, а тем, сколько раз удалось поспать и насколько спокойно прошла ночь. Я перестал строить планы на неделю вперёд: даже завтрашнее утро могло оказаться непохожим на сегодняшнее.
Иногда я находил в ящике стола какую-нибудь старую записку Татьяны или вспоминал её голос — без всякого повода, среди домашних дел. Тогда особенно остро чувствовал, как тесен стал круг моей жизни. Я говорил себе, что поступил правильно, что матери сейчас нужнее моя помощь, чем мне собственное счастье. Но следом неизбежно вспоминал, что Таня сама просила разрешить ей быть рядом. Я отгонял эту мысль, потому что ответа на неё по-прежнему не имел.
Прежняя моя молодая жизнь — с её свиданиями, литературными замыслами, смешными приключениями, тщеславными надеждами и уверенностью, что впереди ещё достаточно времени, — уходила незаметно. Не было ни торжественного отказа, ни последнего взгляда на прошлое. Просто однажды я понял, что давно не открывал тетрадь с начатой работой, не гулял без цели по городу и не слышал собственного смеха.
В тот вечер мама позвала меня из комнаты. Я поставил на стол недопитый чай и пошёл к ней. Она попросила поправить подушку и закрыть форточку. Я выполнил просьбу, погасил лишний свет и задержался возле кровати, прислушиваясь к её дыханию. За окном шумела Москва, люди возвращались со свиданий, спорили, мирились, торопились к своим близким. А я стоял рядом с матерью и понимал, что сейчас моё место здесь. И всё-таки где-то внутри оставалось чувство невосполнимой потери — не только Татьяны, но и того человека, каким я был рядом с ней.
Глава тринадцатая. Фаворит Королёвой. Инфаркт Королевича
Итак, в квартире, которую мы когда-то считали только своей, появились новые люди — соседи. О них я ещё расскажу, и повод для рассказа, поверьте, найдётся. Но сперва придётся ненадолго вернуться назад и закончить повествование о тех, кто долгое время составлял привычное население нашего дома. В ту пору, когда я жил с больной матушкой и считал всякий относительно спокойный день подарком судьбы, соседская жизнь продолжалась с таким усердием, словно никакого горя в мире не существовало. Люди влюблялись, ссорились, мирились, искали счастья и обнаруживали вместо него новые неприятности.
Начну с Валентины Семёновны Королёвой. Она во второй раз прогнала Тонаканяна — на сей раз, по собственному заверению, окончательно. Слово «окончательно» в её устах звучало внушительно, но мы с матушкой уже знали, что у Валентины оно обозначает скорее силу сегодняшнего чувства, нежели продолжительность принятого решения. Впрочем, на этот раз Тонаканян действительно исчез из её квартиры, а вместе с ним исчезли и надежды на семейное благополучие, которые соседка так старательно в нём воспитывала.
— Все армяне — приличные люди, тебе просто бракованный попался, — утешала её моя мама. — Но ты, Валя, не сдавайся.
Матушка говорила это с решительностью, которой ей самой в последние месяцы так не хватало. Валентина сидела у нас, поправляла на коленях юбку и вздыхала так, будто только что похоронила последнюю надежду. Однако стоило маме произнести «не сдавайся», как соседка заметно оживилась. Замуж она собиралась не из прихоти: одиночество в пустой квартире становилось особенно ощутимым по вечерам, когда за стеной звенели тарелки, хлопали двери и кто-нибудь непременно с кем-нибудь разговаривал.
Вскоре у неё появился новый знакомый — Филипп Леонтьевич Зайкин, бравый офицер Министерства по чрезвычайным ситуациям. Человек он был уже немолодой, зато подвижный, собранный и исключительно уверенный в своих физических возможностях. Говорил коротко, шагал быстро, а входя в комнату, первым делом осматривался, словно определял запасные выходы. Валентина принимала эти особенности за признаки сильного характера. Ей хотелось видеть рядом мужчину, на которого можно опереться; Филипп Леонтьевич, как выяснилось, охотнее объяснял, как опираться на собственные ноги в опасных обстоятельствах.
Об одном его визите Королёва рассказала матушке с таким негодованием, что я, находившийся в соседней комнате, невольно прислушался. Валентина приготовила закуску, выставила рюмки, приглушила свет и даже достала из шкафа нарядную скатерть, которую берегла для особых случаев. Зайкин от угощения не отказался, выпил больше обычного и заметно расслабился. Хозяйка решила, что теперь разговор наконец примет желательное направление. Но офицер неожиданно спросил, знает ли она, как следует вести себя в толпе.
— В какой ещё толпе, Филипп Леонтьевич? — удивилась Валентина, поправляя причёску. — Мы же с вами вдвоём.
— Сегодня вдвоём, а завтра вы можете оказаться на митинге, стадионе, рынке или в магазине, — оживился гость. — Толпа, Валентина Семёновна, не спрашивает, готовы ли вы к встрече с ней. У неё свои законы.
Он отодвинул тарелку, выпрямился и заговорил с уверенностью человека, которому наконец предложили его любимую тему. Объяснил, что опаснее всего паника, что нельзя прижиматься к витринам и решёткам, цепляться руками за ограждения или нагибаться за упавшей вещью. Валентина, поначалу вежливо кивавшая, всё чаще поглядывала на часы. Она пригласила мужчину не для того, чтобы узнать судьбу зонтика в давке, но прервать офицера было нелегко.
— Сумку бросить, зонтик бросить, — перечислял он, загибая пальцы. — Руки держать перед грудью, чтобы сохранить возможность дышать. Главное — не упасть. А уж если упали, нужно сгруппироваться и попробовать подняться рывком. Понимаете? Рывком!
На последнем слове он вскочил со стула и показал движение, едва не задев коленом стол. Рюмки жалобно звякнули. Валентина придержала салатницу и с тревогой посмотрела на скатерть. Офицер, не заметив её испуга, одобрительно кивнул самому себе.
— Я на любом стадионе заранее намечаю пути отхода. И о детях надо помнить прежде всего.
— У меня нет детей, — напомнила хозяйка.
— Тем более полезно знать на будущее. Ребёнка в опасной ситуации следует поднять выше толпы, если есть безопасная возможность, передать тем, кто находится вне давки. А лучше вообще не водить детей туда, где большое скопление народа. И всегда думать, прежде чем куда-нибудь идти. Человеческая жизнь — непрерывная цепь принятых решений.
Как рассказывала потом Валентина, из всей лекции ей особенно запомнилось последнее утверждение. Одно решение — пригласить Зайкина — она уже приняла и теперь начинала сомневаться в его правильности. Чтобы вернуть разговор к более приятным вещам, соседка похвалила его выправку и заметила, что мужчина в его возрасте редко сохраняет такую форму. Комплимент подействовал мгновенно, хотя совсем не так, как она рассчитывала.
Филипп Леонтьевич встал, снял рубашку и с гордостью продемонстрировал широкую грудь, крепкий живот с рельефными мышцами, бицепсы и трицепсы. Он попросил хозяйку потрогать их, чтобы она могла убедиться, насколько полезны регулярные упражнения. Валентина коснулась его руки, затем плеча и, почувствовав твёрдые мышцы, окончательно уверилась, что вечер всё-таки складывается удачно. После рубашки, надеялась она, последуют и другие предметы одежды. В воображении её уже возникала картина семейной жизни с человеком, способным не только защитить от толпы, но и открыть тугую банку с солёными огурцами.
Однако Зайкин счёл демонстрацию законченной. Он быстро оделся, взглянул на часы, сообщил, что ему пора, и исчез прежде, чем Валентина успела придумать убедительную причину задержать его хотя бы на чашку чая.
— Честное слово, как на пожар, — сказала она пустой прихожей.
Филипп Леонтьевич не снимал у Королёвой комнату: он приходил к ней как знакомый. Валентина решила изменить прежнюю тактику поисков мужа. Жильца ещё надо найти, договориться о плате, а потом терпеть его привычки; знакомого же можно пригласить «на минутку», поставить чайник и предоставить судьбе возможность вмешаться. Не каждый мужчина располагал деньгами для съёма комнаты, зато почти всякий соглашался на чай с вареньем.
Так в квартире появился Олег Леопольдович Каргин — бедный и обездоленный «романтик», как он сам себя называл. Познакомились они в парке. Каргин держался с печальной любезностью, говорил красивыми оборотами и умел сообщить о собственных лишениях так, что слушатель начинал чувствовать себя участником высокой драмы. Валентина, у которой жалость к мужчине нередко предшествовала влюблённости, пригласила его домой.
На кухне, где пахло свежезаваренным чаем и малиновым вареньем, Олег Леопольдович взял фарфоровую чашку двумя руками, точно согревал в ней замёрзшую душу, и принялся рассказывать о своём существовании.
— Сегодня мой голодный живот издал такой протяжный и заунывный стон, — начал он с печальной улыбкой, — что завыла соседская собака. Выла долго, жалобно, пока её, бедняжку, не заставили замолчать. Я посмотрел на будильник: пять часов утра. Уснуть уже не мог. Встал, зажёг свет и достал с полки самую дорогую для меня книгу.
— Стихи? — с надеждой спросила Валентина.
— «О вкусной и здоровой пище», — торжественно объявил Каргин. — В ней для меня теперь всё: и романтика, и детектив, и любовь, и ненависть, и далёкие страны. Вы только представьте, Валентина Семёновна, какие там слова! Бульон, жаркое, заливное, расстегаи… Одно перечисление способно заменить ужин человеку с богатым воображением. Я читаю — и вижу огромные блестящие котлы, пар над ними, поваров в белых колпаках. Вижу, как готовится заправка для борща. И всякий раз спрашиваю себя: отчего я, не самый глупый человек, не пошёл учиться на повара?
Он отпил чаю, посмотрел в чашку, словно на дне мог обнаружиться ответ, и продолжил:
— Допускаю, что большого мастера из меня не получилось бы. Но при кухне я был бы всегда. А это, согласитесь, уже счастье.
По собственному признанию, Валентина слушала его с восхищением. Ей встречались мужчины, которые хвастались заработками, автомобилями и знакомствами; этот же умел так изящно рассказать о голоде, что хотелось немедленно поставить перед ним тарелку. Она спросила, давно ли он ел по-настоящему. Каргин вздохнул и ответил неопределённо: если считать чай с вареньем, то совсем недавно, а если серьёзный обед — разговор слишком печальный для такого прекрасного вечера.
Соседка тотчас решила сварить суп. Для неё это было не просто угощение, а обещание домашнего уюта. Она выбрала кастрюлю побольше, почистила картошку, нарезала овощи, дождалась, пока на кухне запахнет горячим бульоном, и несколько раз пробовала суп на соль. По словам Валентины, Каргин наблюдал за приготовлениями с выражением почти религиозного благоговения. По первоначальному плану Валентина собиралась пообедать сама, накормить гостя, а остаток завернуть ему с собой. Втайне ей нравилось думать, что Олег Леопольдович ещё не раз вспомнит её добрым словом, разогревая домашний суп.
Но как раз тогда, когда суп был готов, раздался звонок. На пороге стоял Филипп Леонтьевич Зайкин. Он появился без предупреждения, бодрый и решительный, будто пришёл проверять противопожарное состояние квартиры. Валентина растерялась: один мужчина уже сидел на кухне, второй уверенно снимал пальто, а выбирать между ними она ещё не успела.
— Как хорошо пахнет! — заметил офицер, направляясь к столу. — Вы обедаете? Я как раз вовремя.
Каргин сдержанно поклонился. Зайкин ответил коротким кивком и, не подозревая, что перед ним человек, ради которого варилась целая кастрюля, попросил тарелку. Валентина налила суп, затем добавку, потом ещё одну. Филипп Леонтьевич ел с деловитой сосредоточенностью, словно выполнял норматив, и всякий раз благодарил хозяйку. Каргин терпеливо ждал своей очереди, поглядывая на кастрюлю, в которой уровень супа снижался с пугающей быстротой.
— Вы, должно быть, много сил тратите на службе, — произнёс наконец романтик.
— Привычка к нагрузкам, — ответил Зайкин и протянул тарелку. — Ещё половничек можно?
Валентина не решилась отказать. Её рука уже сама собой потянулась к половнику. Когда она заглянула в кастрюлю в следующий раз, на дне оставалось лишь несколько капель бульона и одинокий кусочек моркови. Каргин, как потом рассказывала соседка, смотрел на опустевшую посуду так, словно перед ним захлопнулись двери последнего поезда.
Офицер, напротив, чувствовал себя превосходно. Он похвалил суп, отодвинул стул и, словно вспомнив о важнейшей обязанности, снова снял рубашку. На этот раз зрителем его физических достижений оказался Олег Леопольдович.
— Попробуйте, — предложил Зайкин, напрягая руку. — Вот это бицепс. А вот трицепс. Регулярная работа над собой, понимаете?
Каргин осторожно коснулся мышцы. Лицо его оставалось учтивым, но в глазах стояло то самое выражение, с каким он совсем недавно говорил о книге «О вкусной и здоровой пище». Валентина хотела было перевести разговор на что-нибудь душевное, однако Филипп Леонтьевич уже натягивал рубашку. Он попрощался и выбежал из квартиры так же стремительно, как явился.
После ухода офицера на кухне повисло молчание. Потом Каргин поднялся, поправил воротник и поблагодарил хозяйку за чай. Валентина попыталась задержать его: можно ведь ещё что-нибудь приготовить, хотя бы яичницу. Но Олег Леопольдович отказался с достоинством человека, которому предложили милостыню после несостоявшегося банкета.
— Уж не сектанты ли вы, часом? — спросил он у двери.
Валентина не поняла вопроса и даже не сразу нашлась, что ответить. Каргин поклонился, вышел и осторожно прикрыл за собой дверь. Этот негромкий щелчок почему-то огорчил её сильнее, чем шумный уход Зайкина.
Она вернулась на кухню. На столе стояли три чашки, рассыпались хлебные крошки, пахло супом, которого уже не было. Валентина подняла крышку пустой кастрюли, словно надеялась, что за время её отсутствия в ней что-нибудь появилось.
— Словно нюх у этого эмчээсника, — пробормотала она. — Прибежал как на жареное, а убежал опять как на пожар. Никакой определённости с человеком. И Олег Леопольдович ушёл голодный, обиженный. Теперь зови его — не дозовёшься.
Она долго мыла посуду, сердясь то на офицера, то на романтика, то на собственную неспособность вовремя сказать простое слово «хватит». Больше всего её задевало, что два мужчины побывали в доме, съели и выпили всё приготовленное, а она так и осталась одна. На следующее утро Валентина заглянула к моей матери и пересказала происшествие, особенно подробно остановившись на кастрюле.
— Ты бы сначала жениха накормила, а потом второго приглашала, — заметила матушка.
— Так я второго не приглашала! Он сам прибежал!
— Ну, значит, у тебя, Валя, пока не женихи, а стихийные бедствия, — заключила мама.
Соседка обиделась, впрочем ненадолго. Её способность снова надеяться после очередной неудачи была поразительна. Она ещё не знала, какое знакомство ожидало её впереди; я же, вспоминая её рассказ, думаю, что вся комедия заключалась не в голодном романтике и не в прожорливом офицере. Валентина искала человека, который остался бы рядом после ужина, а к ней почему-то приходили исключительно те, кто умел вовремя уходить.
После истории с офицером МЧС, опустошившим кастрюлю супа, предназначенного бедному романтику, Валентина Королёва пришла к нам за солью. По крайней мере, так она объявила с порога. Соли у неё, вероятно, хватило бы на засолку небольшой бочки огурцов, но у соседей издавна существует благородный обычай просить то, без чего вполне можно обойтись, если требуется поговорить о том, без чего обойтись невозможно.
Матушка лежала, приподнявшись на подушках. На тумбочке стояли стакан с водой, блюдце с таблетками и раскрытая книга, которую она в последнее время читала больше глазами, чем мыслями. Я как раз поправлял одеяло, когда Валентина, приняв из моих рук солонку, не ушла, а присела на краешек стула. Она была непривычно задумчива. Даже волосы, обычно тщательно уложенные, словно разделяли её тревогу и торчали над виском непокорной прядью.
— Марья Андреевна, — спросила она наконец, понизив голос, — а кто такие сектанты?
Мама посмотрела на неё поверх очков. Вопрос был задан с такой серьёзностью, будто речь шла не о каком-то отвлечённом общественном явлении, а о людях, уже стоящих за дверью с приготовленными верёвками.
— Страшные люди, Валя, — сказала матушка. — Заставят человека выпить зелье, а потом делают с ним всё, что задумали.
Я невольно повернулся к окну. В нашей квартире, где любое слово могло вызвать часовой спор, лучше было иной раз промолчать. Мама говорила с уверенностью, которой не могла поколебать даже болезнь. Валентина же жадно ловила каждое её слово.
— А где их можно встретить? — спросила соседка.
— Везде. Ты их не ищешь, они тебя сами находят. Выйдешь из подъезда — и нос к носу.
— Вот ведь напасть, — прошептала Валентина.
— Ты главное с незнакомыми людьми осторожнее, — прибавила мама, поудобнее устраиваясь на подушке.
— Я-то осторожная, — с достоинством ответила Королёва. — У меня осторожности на троих хватит.
Я вспомнил Филиппа Леонтьевича, его бицепсы, Каргина и пустую кастрюлю, о которых соседка успела сообщить нам во всех подробностях. Оспаривать её заявление не стал. Справедливости ради надо сказать, что Валентина действительно была осторожна — но далеко не со всеми. От мужчин, которые ей нравились, она прежде всего ждала решительности, а уже потом объяснений.
Она ещё немного посидела, обсудила цены на продукты и посетовала, что мужчины нынче разучились ухаживать. После чего ушла, так и не решив, к кому причислить Зайкина: к спасателям, обжорам или к тем самым загадочным сектантам. Солонку она унесла с собой, а вернуть обещала завтра.
Однажды вечером Королёва отправилась в магазин за хлебом. Вечер, по её позднейшему рассказу, был самым обыкновенным: возле подъезда пахло сыростью, из открытого окна на первом этаже доносился телевизор, а у мусорных баков спорили две женщины, которым, судя по громкости голосов, требовался не столько ответ, сколько публика. Валентина поправила воротник, взяла покрепче сумку и уже собралась идти, когда заметила мужчину, стоявшего неподалёку.
Он был небрит, одет в джинсы и красную майку с крупной белой надписью «Фаворит». Майка была достаточно яркой, чтобы её владелец не затерялся даже в толпе, от которой так настойчиво предостерегал Зайкин. Незнакомец выглядел слегка навеселе, но держался уверенно, словно мир пока ещё не предъявил ему окончательного счёта. В тот самый миг, когда Валентина обратила на него внимание, мужчина при помощи двух пальцев с шумом освободил нос.
Королёва остановилась. Она не принадлежала к числу женщин, которые легко мирятся с дурными манерами, особенно когда мужчина им приглянулся. Незнакомец заметил её взгляд и вместо того, чтобы смутиться, одобрительно закивал.
— Правильно делаете, что осуждаете, — сказал он извиняющимся тоном. — Я и сам знаю: на асфальт сморкаться категорически нельзя. Только на матушку-сыру землю. Тогда, может, и случится чудо: пробьётся росток, вымахает деревце и начнёт исполнять заветные желания. А я вот нарушаю. Значит, последнюю надежду потерял.
Сказано это было столь печально и вместе с тем столь обстоятельно, что Валентина вместо заслуженного замечания неожиданно спросила:
— А какое у вас заветное желание?
— Сейчас самое простое, — признался незнакомец. — Зайти в магазин, купить зелье и вас им угостить.
Слово «зелье» ударило Королёву сильнее, чем весь предыдущий рассказ о чудесном дереве. Она вспомнила предупреждения Марьи Андреевны и почувствовала, как холодеют пальцы на ручке сумки. Вот оно: вышла из подъезда и сразу встретила. Нос к носу, как и было обещано.
— Теперь я знаю, кто вы, — произнесла она дрогнувшим голосом. — Вы сектант.
По словам Валентины, мужчина задумался лишь на мгновение. В отличие от Зайкина, не замечавшего женских намёков, этот незнакомец, кажется, умел приспосабливаться к обстоятельствам.
— Для вас готов стать кем угодно, — ответил он и сделал шаг ближе.
Валентина не отступила. Страх боролся в ней с любопытством, а любопытство — с давней надеждой наконец встретить человека, который не станет после ужина убегать по неизвестным делам.
— А если я куплю вам это самое зелье, — спросила она, — вы заставите меня его выпить?
— Никакого насилия! — горячо заверил незнакомец. — Конечно, в одно горло пить не комильфо. Но если вы принципиально воздерживаетесь, готов всё уничтожить единолично. Только погодите… Неужели чудо всё-таки произошло? Выросло моё деревце прямо из асфальта?
Он оглянулся на тротуар, будто всерьёз надеялся увидеть там зелёные ветви. Валентина рассмеялась. Смех вышел нервным, зато впервые за весь день ей стало легко. В этом небритом человеке было нечто такое, чего не хватало ни дисциплинированному спасателю, ни голодающему романтику: он разговаривал с ней, а не читал ей лекцию и не оплакивал собственный желудок.
Они вместе отправились в магазин. Валентина купила хлеб, за которым вышла, и то самое «зелье», на которое так прозрачно намекал новый знакомый. За покупку заплатила она. Мужчина не стал изображать оскорблённое достоинство, зато благодарил так сердечно, будто ему подарили не бутылку, а право начать жизнь заново. Впоследствии соседка пересказывала эту подробность с особенной гордостью: по её мнению, истинная порядочность человека обнаруживалась прежде всего в умении благодарить.
К Валентине домой они вернулись уже почти приятелями. Королёва поставила на стол стаканы, достала нехитрую закуску и принялась расспрашивать гостя. Он отвечал охотно, хотя в рассказе о себе предпочитал шутку точным сведениям. Ей, впрочем, было не до анкетных подробностей. Она давно заметила, что мужчины, которые рассказывают о себе без остановки, чаще всего плохо слушают. Этот же, перебивая самого себя, всё-таки успевал интересоваться ею.
За окном темнело. На кухне гудел холодильник, из коридора тянуло знакомым запахом старого дома — пылью, варёной картошкой и чьим-то стиральным порошком. Валентина, обычно суетливая в присутствии гостей, на этот раз не торопилась ни убирать со стола, ни поправлять занавеску. Ей хотелось продлить вечер.
Когда они разделили купленное, Королёва вспомнила слова Марьи Андреевны. Страшные люди, говорила Марья Андреевна, заставляют выпить зелье, а потом делают с человеком всё, что задумали. Выпить её никто не заставлял; напротив, незнакомец был готов справиться с этим и без посторонней помощи. Но Валентина решила, что на данном этапе не следует придираться к подробностям.
— А теперь, — сказала она, посмотрев гостю прямо в глаза, — ты должен сделать со мной то, что задумал.
Мужчина на секунду растерялся. Затем, к счастью для обоих, проявил сообразительность. Подробностей их дальнейшего объяснения соседка нам не сообщала, да и я не собираюсь выдавать чужую жизнь за собственные наблюдения. Известно лишь, что на этот раз Валентина осталась довольна и не жаловалась ни на лекции по гражданской обороне, ни на исчезнувший суп.
Со временем их знакомство переросло в отношения, и Валентина вышла за этого мужчину замуж. Случилось это не сразу: у Валентины, при всей её готовности довериться счастливому случаю, нашлось достаточно вопросов к будущему супругу. Однако на этот раз ответы, по-видимому, её устроили. Соседка уехала с мужем в Краснодар.
Московскую квартиру она не продала и жильцов в неё не пустила. Решение это чрезвычайно огорчало знакомых, едва они узнавали о нём. Каждый считал своим долгом объяснить Королёвой, сколько денег она теряет.
— Глупо! — говорили они. — Могла бы получать деньги за квартиру.
Возможно, с хозяйственной точки зрения они были правы. Но Валентина, столько раз безуспешно пытавшаяся устроить личную жизнь, наконец предпочла чужим расчётам собственное счастье. Теперь ей незачем было приглашать очередного знакомого «на чашечку чая» с надеждой, что гость останется навсегда: человек, которого она ждала, уже был рядом.
Я вспоминал её историю всякий раз, когда слышал очередное рассуждение о том, как следовало бы жить другим людям. В нашей семье советчиков тоже хватало. Только чужие судьбы, как выяснилось, гораздо легче устраивать на словах, чем беречь на деле. Впрочем, о том, что происходило у нас дома, придётся рассказать особо.
На этом история Валентины Королёвой, обретшей супруга и уехавшей в Краснодар, пока заканчивается. Теперь вернусь к человеку, ещё недавно часто бывавшему у нас в доме. Речь о Тамаре Тихоновне Зозуле, тёще моего брата Андрея. Мы называли её тётей Томой. Она помогала мне ухаживать за больной матушкой, хотя иной раз рассуждала так, что после её ухода утешение требовалось уже мне самому.
Тамара Тихоновна была женщиной решительной, не терпевшей сомнений ни в собственных суждениях, ни в том, что мир устроен именно так, как ей представляется. В комнату она входила уверенно, словно несла с собой не сумку с домашними припасами, а распоряжение, обязательное для исполнения. Прежде чем снять пальто, успевала заметить, что окно приоткрыто не вовремя, подушка лежит не так и лекарства стоят слишком близко к краю тумбочки. Порой меня раздражала её безапелляционность, но я был благодарен уже за то, что кто-то, кроме меня, готов провести возле матери несколько часов.
Матушка переносила болезнь тяжело. Утомлялась от самого короткого разговора, порой долго выбирала положение, в котором можно было бы лежать без боли, и всё чаще прислушивалась к звукам за дверью. Ей хотелось знать, что я дома. Когда приходил врач, она старалась держаться бодрее, чем чувствовала себя на самом деле: поправляла волосы, просила убрать со стула лишние вещи и отвечала на вопросы так, будто речь шла о недомогании, которое вот-вот пройдёт. Я видел, каких усилий ей стоила эта бодрость, и оттого особенно дорожил каждым спокойным днём.
Однажды после визита врача тётя Тома задержалась в коридоре. Врач уже ушёл, но в коридоре ещё держался запах влажной шерсти его пальто, а из комнаты матери доносилось тихое позвякивание ложечки о стакан. Я собирался вернуться к матушке, когда Тамара Тихоновна взяла меня за локоть и отвела в сторону. Вид у неё был такой, словно она намеревалась сообщить мне семейную тайну, которой не следует делиться при посторонних.
— Между нами говоря, твоя мать уже не жилец, — произнесла она негромко, но с поразительной деловитостью. — Рано Андревна собралась на тот свет, а главное — зачем? Ничего хорошего там нет.
Я смотрел на неё и не сразу нашёлся с ответом. Меня поразила не сама мысль о смерти: от неё, как ни старайся, невозможно было отгородиться, когда каждый день видишь страдания близкого человека. Поразило другое — лёгкость, с которой тётя Тома распорядилась чужой судьбой. Ещё минуту назад она поправляла матушке одеяло и спрашивала, не подогреть ли чай, а теперь уже говорила о ней так, будто всё решено и осталось только привыкнуть к этому решению.
— Только при маме такого не говорите, — попросил я, стараясь не повышать голоса.
— А я что, без понятия? — обиделась Тамара Тихоновна. — При ней я молчу. Тебе говорю, чтобы ты понимал.
Она разгладила рукав кофты и вдруг улыбнулась совершенно иной улыбкой — молодой, счастливой, почти девичьей.
— Я-то ещё поживу. У меня ещё лет на двадцать силёнок хватит.
Эта последняя фраза почему-то ударила меня сильнее всего. Не потому, что я верил в приметы или умел угадывать будущее. Просто в самоуверенном голосе тёти Томы мне послышалось что-то неуместное, почти вызывающее. Она только что отмерила моей матери остаток жизни и тут же отвела себе ещё два десятилетия, словно годы хранились у неё в буфете рядом с крупой и вареньем.
Я промолчал. Хотелось возразить, сказать, что никто из нас не знает, сколько ему отпущено, но слова показались бы нравоучением, а нравоучений в нашем доме и без того хватало. Тамара Тихоновна, не дождавшись ответа, пошла на кухню, загремела посудой и вскоре заговорила о самых обыкновенных вещах. Жизнь немедленно вернулась к привычному порядку: закипал чайник, скрипела дверца шкафа, мать позвала меня из комнаты. А неприятное ощущение осталось.
Ровно через три дня Тамара Тихоновна скоропостижно скончалась.
Когда я узнал о её смерти, прежде всего вспомнил не какие-нибудь важные слова, не семейные праздники и даже не её помощь матушке, а тот короткий разговор в коридоре. Слышался её уверенный голос: «Ещё лет на двадцать силёнок хватит». Я вновь видел, как она поправляет рукав и улыбается, довольная собственной предусмотрительностью. Теперь это воспоминание было не зловещим предзнаменованием, а мучительным напоминанием о том, насколько беспомощны наши расчёты перед самым обыкновенным течением жизни.
Мать долго не могла поверить известию. Она несколько раз переспросила меня, точно я мог ошибиться в имени, и только потом отвернулась к стене. Я не стал пересказывать матушке тёти Томины рассуждения о том, кто сколько проживёт. В комнате и без них было достаточно тяжёлых мыслей. Я поправил одеяло и посидел рядом, пока матушка не попросила воды. Мне хотелось сказать что-нибудь утешительное, но ничего подходящего не находилось. Иногда самое разумное — просто остаться возле человека и не мешать ему молчать.
Похоронами тёти Томы пришлось заниматься мне. Не потому, что я считал эти хлопоты чужими или недостойными. Просто на моих руках уже была больная мать, а каждый день и без того распадался на бесконечные мелкие обязанности: купить продукты, получить лекарства, приготовить еду, убрать комнату, сходить по поручению. Теперь к ним прибавились заботы, в которых нельзя было ни отложить решение на завтра, ни попросить покойную подсказать, как она сама хотела бы всё устроить.
Наталья, дочь Тамары Тихоновны и жена Андрея, находилась тогда вместе с детьми за границей. Она сообщила, что к похоронам приехать не успеет. Я не знал всех обстоятельств её поездки и не собирался судить о них заочно. Однако от этого известия легче не стало: родственников у покойной было достаточно, а решать вопросы приходилось тому, кто оказался поблизости и не сумел отвернуться.
Андрей тоже не помог. Он внезапно заболел и не участвовал в хлопотах, в том числе материальных. Я не берусь утверждать, что брат притворялся: болезнь не спрашивает разрешения и не выбирает удобного времени. Однако его недомогание оказалось удивительно своевременным. Пока нужно было договариваться, ездить, платить и отвечать на неприятные вопросы, Андрей отсутствовал. Когда же всё завершилось, силы для разговоров у него нашлись.
Я ездил по необходимым делам, возвращался домой усталым, проверял, как чувствует себя матушка, и снова уходил. На улице стояла та обычная московская погода, при которой снег у тротуаров сереет от грязи, в подъездах тянет сыростью, а люди спешат мимо друг друга, пряча лица в воротники. Город жил своей жизнью: автобусы подходили к остановкам, продавцы раскладывали товар, кто-то спорил о сдаче. Только мне казалось, что за несколько дней в нашем доме стало заметно меньше воздуха.
С отпеванием помог Ермаков Ерофей Владимирович. Его участие я запомнил особенно ясно: не потому, что он произнёс какие-то необыкновенные слова, а потому, что в ту пору простая готовность помочь значила больше любых сочувственных рассуждений. В подобных обстоятельствах человек быстро учится различать тех, кто охотно советует, и тех, кто действительно берёт на себя часть забот.
На похоронах я ловил себя на странном чувстве. Ещё совсем недавно Тамара Тихоновна могла рассердиться из-за неправильно поставленной чашки, могла неожиданно ободрить мать, могла отвести меня в коридор и сообщить своё беспощадное мнение. Теперь всё это — и хорошее, и досадное — стало прошлым. Нельзя было ни поспорить с ней, ни поблагодарить её за помощь. Вспоминая наши разговоры, я понимал, что раздражение переживает человека недолго, а благодарность иногда приходит слишком поздно.
Когда хлопоты закончились, я надеялся хотя бы на то, что брат не станет обсуждать подробности расходов. Ошибся. Андрей принялся подсмеиваться над тем, как я распорядился деньгами.
— На кладбище ты на тысячу лоханулся, — объявил он с видом человека, который только что раскрыл крупную финансовую махинацию. — Да и поп тебя на сотню нагрел.
Я не сразу понял, о какой сотне речь, а потом вспомнил: сто рублей я велел передать священнику против его воли, в знак благодарности. Священник этих денег не просил. Я сам настоял, чтобы их передали, и имел неосторожность рассказать об этом Андрею. Теперь мой поступок превратился в его устах в доказательство моей непрактичности.
— Никто меня не нагревал, — ответил я. — Я сам попросил передать деньги.
— Вот именно! — обрадовался брат. — Сам попросил. Тебя даже уговаривать не пришлось.
Я хотел сказать, что благодарность не всегда измеряется выгодой, но вовремя остановился. Спорить с Андреем о таких вещах было всё равно что объяснять человеку, подсчитывающему сдачу, почему кто-то оставил чаевые. Он видел цифру и не желал видеть ничего другого. К тому же мне было стыдно, что мы обсуждаем это сразу после похорон его тёщи, женщины, которая при всех своих недостатках помогала ухаживать за нашей матерью.
— Ты мог бы хотя бы не смеяться, — сказал я.
Брат пожал плечами, словно речь шла о моей излишней обидчивости. В его представлении он всего лишь делился житейским опытом и предупреждал меня об опасностях, которые подстерегают доверчивого человека. Что до самой Тамары Тихоновны, то о ней он в этот момент почти не говорил.
Вернувшись к матери, я застал её бодрствующей. Она спросила, всё ли прошло как следует. Я ответил, что да, и не стал пересказывать братовы замечания. Матушка долго смотрела на меня, затем тихо вздохнула. Наверное, она и сама догадывалась, что мир после смерти тёти Томы не стал ни добрее, ни справедливее. Но произносить это вслух нам обоим было незачем.
Я снова вспомнил последние слова Тамары Тихоновны о двадцати годах, которые она будто бы заранее оставила себе. В её самоуверенности было что-то смешное, пока она была жива. Теперь смеяться не хотелось. Мне всё яснее становилось, что человеческая жизнь не подчиняется ни нашим расчётам, ни семейным планам. И особенно горько было видеть, как быстро после смерти человека близкие начинают говорить не о нём, а о том, кто сколько потратил и кто кого сумел перехитрить.
После смерти Тамары Тихоновны в нашей квартире словно исчезла последняя преграда, с которой Андрей ещё хоть немного считался. При жизни тёти Томы он мог спорить с ней, посмеиваться над её наставлениями, не принимать всерьёз её возмущение, но всё-таки помнил, что у матери есть помощница, а у помощницы — глаза и язык. Теперь же брат приезжал без предупреждения и вёл себя так, словно родительский дом был ночным пристанищем для всех, кому некуда податься после весёлого вечера.
В один из таких вечеров я уже приготовил матери лекарство и собирался погасить свет. За окном давно стихли голоса детей, по двору изредка проезжала машина, и её фары на мгновение прочерчивали потолок. В прихожей стояли начищенные мной туфли, на кухне сохло полотенце, а на плите под крышкой остывала кастрюлька с кашей на утро. Мне хотелось одного: чтобы ночь прошла спокойно. Матушка задремала, положив ладонь поверх одеяла. Я осторожно прикрыл дверь и тут услышал настойчивый звонок.
Андрей явился около полуночи. За его плечом в тесном коридоре маячили две женщины, а третья, не решаясь войти, переминалась у порога. Брат был оживлён, говорил громче, чем следовало, и распространял вокруг себя тот особенный запах вечернего веселья, в котором смешиваются табак, спиртное и чужие духи.
— Серёнь, в последний раз, — сообщил он, ещё не успев снять пальто. — Веришь, ехать не к кому, а бабу потерять не хочу.
— Запасные зачем? — спросил я, глядя на его спутниц.
— Она без них ехать не соглашалась, — ответил Андрей так просто, будто объяснял, почему принёс из магазина не одну, а три буханки хлеба.
Одна из женщин хихикнула, другая отвела глаза. Третья спросила, можно ли хотя бы присесть. Я показал на кухню, но предупредил, что мать больна и спит. Это известие не произвело на брата должного впечатления. Он уже распоряжался, кому куда пройти, и уверял спутниц, что здесь «все свои». Пришлось повторить, что чужим людям не место в квартире больной женщины посреди ночи. Андрей обиделся не на своё поведение, а на слово «чужим».
— Ты что, гостей не любишь? — поинтересовался он. — Люди к тебе по-человечески, а ты их встречаешь как участковый.
Я не стал выяснять, каким именно образом эти люди собирались проявить ко мне человечность. В нашей квартире давно не было ничего праздничного: лекарства на тумбочке, вода в графине, ночник возле материнской постели, бесконечные разговоры о давлении и самочувствии. Для Андрея же дом, по-видимому, по-прежнему оставался местом, куда можно привести компанию, если остальные двери закрыты.
Женщины скоро поняли, что веселья не получится. Они заговорили между собой вполголоса, стали искать перчатки и сумочки, а брат, провожая их, успел несколько раз укоризненно на меня посмотреть. Я закрыл за ними дверь, вытер с кухонного стола оставшиеся мокрые круги и вернулся к матери. Она не спала. Глаза её были открыты, и по тому, как она прислушивалась к коридору, я понял: слышала всё.
— Андрей приходил? — спросила она.
— Заходил ненадолго.
— Я слышала голоса. Женские.
— Да, с ним были знакомые.
Мать помолчала. Она всегда относилась к братовым проделкам терпимее, чем я, и нередко находила для него оправдания, которые мне казались неправдоподобными. Но в ту ночь даже ей не захотелось говорить, что сын просто устал или не подумал. Она попросила поправить подушку и отвернулась к стене. Я сел рядом, пока её дыхание не стало ровнее.
После первого такого посещения я надеялся, что Андрей поймёт, насколько тяжело нам с матерью переносить эти ночные вторжения. Однако он приезжал снова. Иногда с одной женщиной, иногда с двумя, а бывало, и с тремя «нимфами» — так брат величал своих спутниц, словно собирался не ночевать в материнской квартире, а поставить античную пьесу. Встречая меня в дверях, он каждый раз обещал, что это последний случай. Я постепенно начал думать, что выражение «в последний раз» служит у него не обещанием, а обычным приветствием.
Однажды Андрей явился без прежней бравады и, улучив минуту, заговорил о своём здоровье. По его словам, врачи обнаружили у него «частичную импотенцию». Произнеся эти слова, брат внимательно посмотрел на меня, ожидая сочувствия. Я сочувствовал ему как человеку, если он действительно был болен, но никак не мог понять, почему из этого следовало право будить больную мать и превращать её квартиру в место свиданий.
— Серёнь, ты же понимаешь, — сказал Андрей доверительно. — У человека трудности. Надо проявлять милосердие.
— К тебе или к маме? — спросил я.
Он поморщился, словно я нарочно не желал понять очевидного. Для него собственные неудобства всегда были чрезвычайным обстоятельством, а неудобства окружающих — досадной мелочью. Я не знал, правда ли то, что он говорил о диагнозе, и не собирался его проверять. Однако он вспоминал о болезни именно тогда, когда ему требовалось оправдать очередное вторжение.
Развязка наступила без моего участия. В очередной приезд Андрей привёз новую пассию. Девушка, насколько я успел заметить, держалась скованно и, кажется, не представляла, куда её привезли. Брат уже собирался устроиться, когда из комнаты вышла мать. Она шла медленно, придерживаясь за косяк, но голос её звучал неожиданно твёрдо.
— Андрей, — сказала она, — немедленно уходи отсюда.
Он растерялся. Я видел, как привычная улыбка не сразу сошла с его лица: брат, вероятно, ждал обычного материнского замечания, после которого можно будет пошутить, поцеловать её в щёку и поступить по-своему.
— Мам, ну что ты начинаешь? — попробовал он.
— Я ничего не начинаю. Я заканчиваю. Я больная женщина и хочу спать. Не смей больше приводить сюда своих женщин по ночам.
Девушка стояла у двери, не зная, куда девать руки. Мне было неловко за неё: вряд ли она рассчитывала стать свидетельницей семейной ссоры, а тем более оказаться втянутой в неё. Но матушка уже не могла остановиться. Она высказала Андрею то, что копилось у неё не один вечер: о ночном шуме, о неуважении к дому, о том, что он ни разу не подумал, каково ей лежать и слушать чужие голоса за стеной.
Брат попытался что-то возразить, однако мать не дала ему договорить. Он быстро собрался и ушёл вместе со спутницей. Снаружи хлопнула дверь, в коридоре стало тихо. Я помог матушке вернуться к постели. Она тяжело опустилась на подушку и закрыла глаза. Её решительность далась ей дороже, чем можно было подумать по нескольким громким фразам.
— Не надо было тебе вставать, — сказал я.
— Надо, Серёжа, — ответила она. — А то он совсем перестал понимать, где находится.
Я не стал спорить. Мне было больно, что мать вынуждена защищать собственный покой от родного сына, но в ту минуту я впервые за долгое время почувствовал, что она сама видит происходящее без прежних оправданий. После этого Андрей перестал являться к нам по ночам. Можно было бы считать неприятную историю исчерпанной, если бы вскоре не выяснилось нечто куда более тяжёлое.
Позднее я узнал, что брат вместе с женой Натальей затеял раздел родительской квартиры. К этому они привлекли нашего отца, Сидора Степановича. Как я уже рассказывал, их действия сопровождались обманом: они сумели заручиться согласием моим и матери, не дав нам понять настоящих последствий. О том, как именно оформлялись бумаги, я знал далеко не всё. Но результат был перед глазами: из трёх комнат нашей квартиры две оказались закреплены за отцом и Андреем, а затем проданы.
Когда я узнал, что дело уже совершилось, меня поразила даже не сама деловитость брата, а окончательность случившегося. До этого можно было сердиться, выгонять непрошеных гостей, спорить и мириться. Теперь же поздние споры ничего не могли изменить. Комнаты перестали быть частью нашего дома. У них появились другие хозяева, и никакими разговорами за кухонным столом вернуть прежнюю жизнь было невозможно.
Я смотрел на знакомый коридор и не мог отделаться от странного чувства: всё стояло на прежних местах, но уже не принадлежало нам так, как прежде. Дверные ручки, потёртые пороги, стены, на которых годами оставались следы семейной жизни, не изменились. Изменилось само ощущение дома: теперь, проходя по знакомому коридору, я невольно чувствовал себя гостем. Теперь в квартире должны были жить посторонние люди, со своими привычками, бедами, разговорами и представлениями о порядке. Они не были виноваты в том, как Андрей распорядился комнатами. Их собственные обстоятельства тоже могли быть тяжёлыми. Но от этого матери и мне не становилось легче.
Матушка переживала случившееся молча. Её и без того стеснённая болезнью жизнь сузилась до одной комнаты, в которой теперь сосредоточилось всё: сон, еда, лекарства, наши разговоры и ожидание врача. Я пытался устроить вещи так, чтобы ей было удобнее, переставлял стул, освобождал место возле кровати, искал, куда убрать то, что прежде хранилось в других комнатах. Такие хлопоты кажутся мелкими, пока не понимаешь, что каждая передвинутая вещь напоминает о потерянном пространстве.
— Серёжа, — спросила она однажды, — мы теперь так и будем жить?
Я хотел ответить уверенно, успокоить её, пообещать, что всё изменится. Но после того, как нас уже однажды обманули, обещания звучали бы слишком легко. Я сказал лишь, что постараюсь сделать всё, чтобы ей было спокойно. Она кивнула, словно и не ждала большего. Мне стало стыдно за собственное бессилие.
Особенно горько было думать о том, что Андрей с Натальей не нуждались в крыше над головой. У них имелись две трёхкомнатные квартиры: одна в соседнем дворе, другая — доставшаяся после смерти Тамары Тихоновны, возле станции метро «Сокол». Дело было не в зависти к их жилью. Меня мучило другое: зачем понадобилось отнимать у больной матери и брата последние остатки домашнего покоя, если собственный жилищный вопрос был давно решён? Ответа я не находил. Иногда человеческая жадность выглядит особенно бессмысленной именно тогда, когда человек уже обеспечен всем необходимым.
В те дни я всё чаще вспоминал Анну Ивановну Бирюкову, бедную вдову, на квартиру которой Андрей когда-то положил глаз, оформив опекунство над ней. Мы с бывшей женой позволяли себе посмеиваться над её положением, над её беспомощностью, над самой нелепостью чужих имущественных бед. Тогда чужая беда представлялась нам историей, которую можно пересказать за столом с усмешкой. Теперь я жил внутри похожей истории и не находил в ней ничего смешного.
Я спрашивал себя, не потворствовал ли брату своим прежним равнодушием. Если бы я тогда возражал, если бы не поддерживал смехом его хищнические наклонности, остановился бы он позднее? Наверное, нет. Андрей привык поступать по-своему и вряд ли свернул бы с дороги из-за моего неодобрения. Но это не освобождало меня от неприятного воспоминания: когда несправедливость касалась другого человека, я слишком легко соглашался считать её пустяком.
Новые соседи появились в нашей жизни не как злодеи, ворвавшиеся в дом, а как люди, купившие комнаты и намеренные в них жить. Об их жизни я тогда почти ничего не знал. Я понимал, что не вправе переносить на них обиду, причинённую Андреем. И всё же каждый непривычный звук за стеной напоминал: прежде здесь жили мы одной семьёй, со всеми нашими ссорами, радостями и несчастьями, а теперь даже память о прежнем доме приходилось делить с чужими людьми.
Я продолжал ухаживать за матерью. Утром готовил ей еду и лекарства, днём решал домашние дела, вечером прислушивался к её дыханию и старался не показывать собственного раздражения. Обида на брата не облегчала ни одной из этих забот. Иногда мне казалось, что самым тяжёлым оказалось не потерять две комнаты, а научиться жить так, чтобы мать не чувствовала себя изгнанницей в квартире, где прошла значительная часть её жизни.
С тех пор Андрей долго не появлялся. Тогда я ещё не подозревал, что вскоре узнаю о его инфаркте и пойду к нему не за объяснениями, а из тревоги за его здоровье. В тот момент мне было трудно представить, что после всего случившегося я смогу смотреть на брата без горечи. Но родство, к сожалению или к счастью, не исчезает вместе с утраченным доверием.
После раздела квартиры мы с матерью старались жить так, словно ничего непоправимого не произошло. По утрам я возился на ставшей общей кухне, осторожно обходя чужие кастрюли и сковородки, а матушка, лежавшая в комнате, спрашивала, не мешаем ли мы новым жильцам. Её заботило не собственное неудобство, а то, чтобы не причинить беспокойства посторонним людям, которые теперь имели на эти комнаты свои законные права. В этой её деликатности было что-то особенно горькое. Я знал, кому мы обязаны переменой, и всякий раз, когда слышал за стеной чужие голоса, вспоминал Андрея.
Брат не нуждался ни в деньгах, ни в жилье. У них с Натальей были две трёхкомнатные квартиры, и это обстоятельство делало его поступок ещё тяжелее для меня. Однако именно он сумел лишить нас с больной матерью двух комнат, оставив нам одну. Я уже не пытался отыскать в его поступке разумную хозяйственную цель. Бывают приобретения, которые нужны человеку не потому, что он испытывает недостаток, а потому, что не может остановиться.
При всём том я не переставал считать Андрея братом. Обида не уничтожила во мне братского чувства: стоило подумать о нём, как хотелось высказать всё накопившееся, но стоило представить, что с ним случилась беда, — и слова обвинения теряли свою силу. Вскоре выяснилось, что беда действительно случилась. Андрей перенёс инфаркт. Сообщить об этом он счёл нужным лишь после выписки из больницы.
Новость застала меня за обычными хлопотами. На столе стояли пузырьки с лекарствами, рядом лежал листок с назначениями врача, а в соседней комнате мать звала меня поправить подушку. Услышав голос брата, я сначала решил, что он опять хочет заговорить о квартирных делах, и внутренне приготовился к неприятному разговору. Но вместо привычных рассуждений он сообщил, что побывал в больнице из-за сердца, и произнёс слово «инфаркт» почти небрежно, как будто рассказывал о затянувшейся простуде.
— Какой инфаркт? — переспросил я. — Андрей, ты серьёзно?
— Совершенно. Уже выписали. Живой, как видишь. Хотя по телефону, конечно, не видишь.
— Почему ты раньше не сказал?
— А что бы изменилось? Ты бы прибежал и стал переживать. А мне врачи как раз переживать запретили.
— Я сейчас приду.
— Приходи. Посидим, поговорим. Только без трагедий, прошу тебя.
Матери я сказал, что Андрей заболел, но теперь уже дома. Она всполошилась, начала расспрашивать, что с ним, где лечили и почему он молчал. Ответить толком я не мог: сам ещё ничего не знал. Матушка долго смотрела на меня, потом попросила передать брату, чтобы берёг себя. Ни словом не напомнила о комнатах. Я же, надевая пальто, думал о том, что больному человеку, вероятно, легче простить обиду, чем здоровому, но не знал, хватит ли у меня на это душевных сил.
До соседнего двора было рукой подать. Я шёл по знакомой дорожке, мимо лавочек и детской площадки, на которой в холодную пору пустовали качели. Идти было всего несколько минут, но за это время я успел мысленно перебрать самые неприятные возможности. Инфаркт — слово серьёзное. Оно не вязалось с образом Андрея, который привык жить шумно, самоуверенно, без оглядки на последствия. Мне представлялось, что я увижу осунувшегося, испуганного человека, вдруг понявшего хрупкость собственной жизни.
Дверь открыл сам Андрей. Выглядел он утомлённым, но вовсе не таким, каким я воображал его по дороге. На лице застыло знакомое выражение человека, уверенного, что он и с бедой сумел справиться. Он не позволил мне задержаться в прихожей, сразу провёл в комнату и указал на накрытый стол. На скатерти стояли тарелки, чашки, хлебница. Всё выглядело почти празднично, словно мы собрались отметить благополучное окончание какого-то предприятия, а не говорить о болезни, которая могла закончиться совсем иначе.
— Что ты с собой делаешь? Мне страшно за тебя, — сказал я с порога комнаты.
— Не бойся, — самодовольно ответил Андрей, приглашая меня садиться. — Всё нормально. Мир меняется, и люди меняются. Ты не думай обо мне плохо, а главное, не обижайся на меня. Помни, что обида — главная причина всех заболеваний.
— Ты сейчас это серьёзно говоришь?
— Более чем. Я в последнее время много думаю. И о себе в том числе.
Он устроился напротив, поправил край скатерти и принялся рассуждать с таким видом, будто не врач сообщил ему о сердечном приступе, а он сам сделал открытие, которым теперь спешил поделиться с человечеством. Я слушал и невольно замечал знакомую черту: всякое событие, даже опасная болезнь, у Андрея немедленно превращалось в повод поговорить о собственной исключительности. Сначала это раздражало, потом казалось смешным, а теперь, после всего, что произошло с квартирой, вызывало усталость.
— И эта история с инфарктом, — продолжал он, — всё из-за того, что ничего не делаю в творческом плане. Мне правильно сказали: зря ты бросил театр. Вкладывался бы в роли, тратил энергию, и со здоровьем ничего бы не случилось.
— Кто тебе такое сказал?
— Неважно кто. Важно, что мысль верная. Человек должен заниматься своим делом. А я, понимаешь, от этого отошёл.
Я не стал спорить с его медицинскими теориями. Брату хотелось найти причину болезни не в том, о чём следовало бы расспросить врачей, а в утрате творческого призвания. Это объяснение было для него приятнее всех остальных. В нём Андрей оставался не человеком, которому необходимо беречь сердце, а артистом, которого судьба наказала за отказ от сцены. Я знал его любовь к театру и не сомневался, что она была настоящей. Но меня поражало, как легко искреннее чувство у него соседствовало с полным равнодушием к чужой беде.
— Знаешь, что мне сказал заслуженный артист Шпаков после моего премьерного спектакля? — спросил он и, не дожидаясь ответа, торжественно произнёс: — «Мне кажется, что вы всё можете сыграть». И действительно, тогда, в той постановке, мне что-то открылось. В отношениях актёра с ролью, с текстом, со смыслами. Такое чувство, что можешь сыграть практически всё. Я ощущал себя частицей большого и важного процесса под названием «спектакль». Просто шёл вперёд — и получалось. Такого больше никогда не было.
Говоря о спектакле, Андрей заметно оживился. В его голосе появилась интонация, которую я помнил ещё по временам, когда он возвращался из театра и мог до ночи пересказывать удачную сцену, спорить о режиссёрских находках и изображать целую труппу в лицах. Мне не хотелось отнимать у него эти воспоминания. Вероятно, именно на сцене он и вправду пережил минуты, когда человек чувствует себя на своём месте. Но разговор всё настойчивее уходил от того, ради чего я пришёл. Я хотел узнать, что с его здоровьем и как он намерен жить дальше, а он снова стоял под воображаемыми софитами.
— Наталья верно подметила, — продолжал брат. — «У тебя, Андрей, в профессии интересные крайности. Ты или гениально играешь, или провально, середины не бывает».
— Возможно, — сказал я. — Но сейчас тебе важнее не крайности, а спокойствие.
— Вот именно. Спокойствие. И никакой обиды. Ты ведь на меня не обижаешься?
Я посмотрел на него. Вопрос прозвучал так, словно речь шла о неудачной шутке, которую давно пора забыть.
— Андрей, — произнёс я, — мы с матерью теперь живём в одной комнате. Ты знаешь, как ей тяжело. Неужели тебе нечего сказать об этом?
Он помолчал, потом отвёл взгляд к окну. Я уже успел подумать, что наконец услышу хотя бы попытку объяснения. Но брат заговорил без той растерянности, которая бывает у человека, признающего свою вину.
— Это Наталья меня надоумила мамкину квартиру раздербанить, — сказал он. — Она и отца каким-то образом нашла, меня научила, как вас обмануть. Теперь уже ничего не исправить.
Я почувствовал, как кровь прилила к лицу. Особенно больно было услышать это будничное «как вас обмануть». До сих пор я пытался понять, каким образом всё произошло, и хотя догадывался о намерениях брата, оставлял себе возможность считать его поступок следствием чьей-то ошибки, чужого влияния, запутанных семейных обстоятельств. Теперь он сам назвал случившееся обманом. И тут же дал понять, что обсуждать его больше не намерен: ничего, мол, не исправить.
— Значит, ты понимал, что делаешь?
— Я же тебе говорю, Наталья всё придумала.
— Но ты согласился.
— Ну, согласился. А что теперь толку разбирать? Сделанного не воротишь. И потом, у меня сердце. Мне нельзя волноваться.
Он произнёс последнюю фразу почти с укором, словно опасность его здоровью исходила не от перенесённого инфаркта, а от моего нежелания немедленно простить всё случившееся.
Я не знал, что ответить. За стеной негромко звякнула посуда. На столе остывал чай. В этих обыкновенных домашних звуках было что-то мучительное: здесь, в просторной квартире, Андрей мог спокойно рассуждать о театре и здоровье, тогда как наша мать лежала в тесной комнате, тревожась, не мешает ли она соседям. Я пришёл к брату с искренним страхом за его жизнь и не хотел превращать встречу в ссору. Но и делать вид, будто ничего не произошло, не мог.
— Ты хотя бы понимаешь, что мать пережила? — спросил я тише.
— Понимаю. Конечно, понимаю. Только что я теперь сделаю?
— Не знаю, Андрей. Я потому и спрашиваю тебя.
Он развёл руками; в этом движении было больше раздражения, чем сожаления. Мне стало ясно: болезнь не заставила его иначе взглянуть на случившееся. Он по-прежнему считал себя человеком, с которым произошла неприятность, а нас с матерью — людьми, которым следовало бы поскорее перестать обижаться.
Мне стало неловко оттого, что я всё ещё ждал от него признания вины. Впрочем, стыдно было и за то, что я, услышав об инфаркте, на несколько минут совсем забыл о нашем семейном несчастье. Выходило, я всё ещё надеялся на прежнего Андрея — брата, с которым можно поссориться, потом помириться и снова сесть за один стол. Но прежнего Андрея, возможно, давно уже не существовало. Или я сам слишком долго не желал замечать, каким он стал.
Чтобы не продолжать бесплодный разговор, я спросил о том, что тревожило меня с самого начала встречи:
— Расскажи, как в больницу попал.
— А что тебе интересно? — брат сразу оживился.
— Всё. Вот пришёл ты в больницу с инфарктом…
— Так я же не знал, что с инфарктом пришёл! — с готовностью возразил Королевич. — Я думал, что у меня с лёгкими что-то. Начну идти или наклонюсь — боль, даже жжение. Я именно в лёгких всё это ощущал. Потом выяснилось, что дело в сердце.
— И как тебя лечили? Ты по телефону говорил, что потом попал в палату, где с утра до ночи громко звучали блатные песни.
— Нет-нет, это позже. Ты сначала послушай, как всё началось. Такое нарочно не придумаешь.
Андрей придвинул чашку, удобнее уселся на стуле и приготовился рассказывать. Я заметил, что теперь он говорил охотнее и свободнее. Там, где речь заходила о нашей матери, ему нечего было сказать; зато история о собственном пребывании в больнице обещала множество действующих лиц, неожиданных поворотов и, разумеется, главную роль для него самого.
Я слушал, стараясь не упустить ничего важного. Он пережил инфаркт, и это было страшно, как бы легкомысленно он ни держался. В то же время между нами лежало то, о чём он предпочитал не думать. Прежде я не думал, что можно одновременно жалеть человека и осуждать его, тревожиться за него и не находить ему оправдания. Теперь убедился, что можно. Именно с таким чувством я сидел напротив брата, пока он начинал свой длинный рассказ о поликлинике, врачах и неожиданном путешествии на больничной каталке.
Андрей принялся рассказывать с такой готовностью, словно давно ждал возможности выступить перед благодарным слушателем. Он отодвинул чашку, облокотился на стол и даже немного выпрямился. От прежней уклончивости, с которой он говорил о проданных комнатах, не осталось и следа. В больничной истории брат был главным действующим лицом, и здесь ему не приходилось делить ответственность ни с Натальей, ни с кем-либо ещё.
— Только ты меня не перебивай, Серёнь, — предупредил он. — Там всё началось совершенно неожиданно. Я ведь до последнего считал себя здоровым человеком.
Я кивнул. Он уже говорил, что поначалу принял боль в груди за болезнь лёгких. Меня удивляло другое: человек, который мог с лёгкостью отмахнуться от тревоги матери, оказался чрезвычайно внимателен к каждому движению собственного тела. Впрочем, перенесённый инфаркт — не пустяк. Я отложил вопросы, на которые он не хотел отвечать, и приготовился слушать.
— Нет-нет, сначала нет. Короче, так. Пошёл я в поликлинику к терапевту, говорю: «Так и так. Какие-то симптомы непонятные». — «Ну, хорошо, зайдите в понедельник, будем анализы сдавать. А сейчас сходите, снимите кардиограмму». Я спустился на первый этаж, снял кардиограмму. Эта тётка меня ещё и поругала за то, что я неправильно лежу. А потом посмотрела кардиограмму и говорит: «Посидите здесь, я сейчас вернусь». Ушла. Прибегает уже с женщиной-терапевтом, которая меня осматривала. Та уставилась на меня выпученными глазами, эдак ласковенько со мной рядом присаживается, трогает за плечико. «Вы хорошо себя чувствуете?» — «Нормально». — «У вас какие планы на вечер?» — «В театр собирался бежать». Она берёт меня за руку и сообщает: «Да, но у вас инфаркт, только вы не бойтесь. Сидите здесь и никуда не уходите». — «А что вы задумали?» — «Вас надо положить в больницу». — «Как положить? Может, я в понедельник приду?» — «Что вы, что вы? Вы умереть хотите?»
Андрей изобразил, как врач осторожно опустилась рядом с ним на стул, как старалась говорить спокойно и как он сам недоумённо оглядывался в поисках причины столь внезапной заботы. Особенно забавным ему теперь казалось, что ещё несколько минут назад он собирался в театр, а теперь ему предлагали отказаться от всех планов и немедленно лечь в больницу.
— Представляешь? — спросил он. — Я ещё о понедельнике толкую, а они на меня смотрят, будто понедельника для меня может и не наступить.
Он засмеялся, но смех получился коротким. Я заметил, как он на мгновение коснулся груди и сразу убрал руку. Брат рассказывал о случившемся как об удачном приключении, однако страх, однажды пережитый в кабинете врача, никуда бесследно не исчез.
— Ну, что ж, молодцы. Неравнодушные, — похвалил я врачей, зная и другие примеры.
— Вот именно, — подхватил Андрей. — Только забота у них была такая, что я сперва решил: меня собираются арестовать.
— Короче, говорю: «Дайте хотя бы сходить за бельём, за зубной щёткой». — «Ни в коем случае». Терапевт уходит, и через три минуты влетают две женщины-санитарки в тёмно-синих комбинезонах. А я сижу, нога на ногу, и даже о чём-то постороннем успел задуматься. Они влетают, смотрят на меня и вопрошают: «Где больной?» — «Не знаю». Зашли в соседнюю комнату, слышу, крик оттуда: «Не знает, что он — больной!» Выбежали, хвать меня под руки с обеих сторон и потащили, кинули меня в кресло на колёсах. Спустили в этом кресле по лестнице — пять метров. Я с инфарктом две или три недели спокойно гулял по всему городу, а тут — в кресло. Закатили кресло в машину, провезли на машине сто пятьдесят метров до больничного корпуса, и так же аккуратно сгрузили и сдали. Потом по этому корпусу, по первому этажу, я два часа шлялся на своих ногах. В общем, всё это как-то смешно. Потом кровь у меня брали, какие-то вопросы задавали.
Он поднял руки, показывая, как санитарки схватили его с двух сторон, и с удовольствием повторил их возмущённый возглас: «Не знает, что он больной!» Как он уверял, в ту минуту меньше всего походил на человека, которому требуется срочная помощь: сидел, закинув ногу на ногу, и размышлял о каких-то посторонних делах. Но стоило появиться двум женщинам в тёмно-синих комбинезонах, как право распоряжаться собственной судьбой у него отобрали.
— Я им говорю: «Да я сам дойду!» А они даже слушать не хотят. Посадили в кресло, повезли. Потом оказалось, что больничный корпус совсем рядом. Можно было бы пешком за минуту добраться.
— При подозрении на инфаркт они правильно поступили, — возразил я. — Ты же не знаешь, что могло случиться по дороге.
— Знаю, знаю. Только уж очень торжественно меня перевозили. Как государственного деятеля, которому не доверяют собственные ноги.
Брат опять улыбнулся. Я невольно представил эту картину: Андрей, привыкший появляться перед публикой с видом человека, способного объяснить любое происшествие, вдруг сидит в больничном кресле и не может убедить двух санитарок, что вполне способен передвигаться самостоятельно. Смешное здесь соседствовало со страшным, и оттого я слушал его с невольной тревогой.
— И ты попал в реанимацию, там полежал, — стал поторапливать я.
— Не просто полежал. Перед тем как определить в реанимацию, они меня полностью всего раздели.
— Догола?
— Не совсем, — уточнил брат. — И это, между прочим, большое утешение. Когда у человека забирают одежду, он начинает ценить даже майку.
— Оставили трусы и майку, а всё остальное забрали. Это было в пятницу вечером. Она на втором этаже, эта реанимация. Большая комната, просто большущая. И там ещё человек семь было. Из них половина — женщины. Из четырёх женщин две — огромного веса. Просто великанши. Мне приказали ни в коем случае с кровати не вставать. Если захочу по нужде, то пользоваться судном. Ну, и тут сразу — капельницы, уколы, таблетки. И лежишь. Ещё недавно ходил, даже бегал, и вдруг оказался на койке. Думаю, как интересно судьба складывается. Кормежка там три раза в день. Катают тележку с едой от койки к койке. «Будете вы то-то и то-то?» Я говорю: «Спасибо, я чего-то не голоден». Через полчаса, как в самолёте, опять заезжают: «Будете кофе или вы чай будете?» — «Да нет, спасибо, ничего не хочется». Тётки же огромные хорошо покушали. У них был излишний вес и проблемы с сердцем, дышали примерно так: «Кх-х-х, ух-х-х. Кх-х-х, ух-х-х». А потом привозят кофе и чай. «Что будете?» — «Кофе будем». И после этого кофе они стали дышать примерно так: «Кх, ух. Кх, ух». Короче, смешного мало. На второй день своего там лежания, или как уж это назвать, такая тоска меня обуяла, что просто невозможно. У меня голова к окошку, и оно приоткрыто, а там — какая-то площадка типа навеса. А дальше, смотрю, липы растут.. И неизвестно, сколько всё это будет продолжаться. Я так и не понял, насколько они меня в реанимацию определили, сколько там предполагали держать. Неопределенность очень сильно тяготила. Думаю — убегу, ей-богу, убегу. Обмотаюсь простынью и как-нибудь спущусь по этой липе. А потом стал размышлять: «Ну, допустим, спущусь, а как же дальше я буду передвигаться? В таком виде до дома незамеченным добраться не получится». В общем, терпел я, терпел, и через двое суток пришёл врач-кардиолог, «светило» там какое-то с целой свитой и стали вопросы задавать: «Когда боли появляются? При каких ситуациях?» Что-то я «светиле» говорил, они записывали. Запомнил одну фразу, услышанную от него: «Это тоже нестандартный случай». Он пообещал, что к обеду меня в общую палату переселят. Ну, думаю, слава богу, хоть какие-то перемены. А было это в воскресенье. Почему запомнил? Потому что сказали: «Переодеться тебе можно, но ключница будет только в понедельник». Так что в трусах и майке отвезли меня на девятый этаж, там уже было веселее. В палате люди разные.
Рассказывая о реанимации, Андрей уже не улыбался так беспечно. Он подробно помнил расположение кроватей, окно возле своей подушки, липы за навесом и медленное движение тележки с едой. Мне показалось, что эти мелочи запечатлелись в его памяти потому, что за ними скрывалась непривычная беспомощность. Ещё недавно он сам решал, куда идти и с кем разговаривать, а здесь должен был лежать, ждать врача и спрашивать разрешения даже на самые простые вещи.
— И ведь что обидно, — продолжил он, — не знаешь, сколько это продлится. Говорят: лежите. Сколько? Не говорят. Утром просыпаешься, смотришь в окно — те же липы. Вечером смотришь — опять липы. А я, Серёнь, человек деятельный. Мне нужно движение.
Я едва удержался от замечания, что деятельностью брат называл самые разные занятия, не всегда полезные окружающим. Он говорил о своём заточении с такой неподдельной тоской, что мне не захотелось портить разговор.
— Значит, ты всерьёз думал выбраться через окно? — спросил я.
— Ещё как! Представлял: обернусь простынёй, доберусь до липы и спущусь. Только потом сообразил, что в таком наряде до дома не дойду. Да и сердце, как назло, не спрашивает, какие у меня планы.
Он пожал плечами. За этой шуткой я услышал то, чего не было в его рассуждениях о театре: признание собственного бессилия. Впрочем, ненадолго: уже через минуту Андрей увлёкся подробностями перевода из реанимации в общую палату.
— Приехал ко мне кардиолог со свитой. Вопросы задают, записывают. Слышу: «Это тоже нестандартный случай». Ну, думаю, хоть чем-то отличился. Потом говорят, что переведут. Я обрадовался, попросил одежду, а мне отвечают: «Ключница только в понедельник». И это в воскресенье! Представляешь, меня на девятый этаж в трусах и майке отправили.
— Но ты же был в больнице, а не на приёме у министра.
— Для тебя это мелочь. А мне хотелось хотя бы выглядеть прилично. Впрочем, там на мою внешность никто не обращал внимания. У каждого своих бед хватало.
Брат помолчал и налил себе остывшего чаю. Я заметил, что теперь он выбирает слова медленнее, словно заново вспоминает людей, с которыми провёл несколько тревожных дней.
— Это были те самые, что громко матом ругались и на всю мощь слушали блатные песни?
— Ну, это — да. Да, нормально. Человека два очень громко ругались. Один — по-доброму, а другой — с чувством отчаяния и безнадёги.
— По-доброму ругался? — переспросил я. — Такое тоже бывает?
— Бывает, — убеждённо сказал Андрей. — Один бранился, как разговаривал. У него это вместо запятых. А другой так ругался, что слышно было: человеку плохо, и не только от болезни. Вроде кричит на всех, а на самом деле неизвестно кому жалуется.
Я вспомнил, как сам сидел возле материнской постели и порой не находил слов, чтобы успокоить её. Больной человек становится зависимым от чужого внимания. Даже простая вежливость приобретает для него цену, которую здоровые не всегда замечают. Мне хотелось верить, что за дни в больнице Андрей тоже это понял.
— Ну, ты там почувствовал, что больница — это прообраз ада, то есть, что грешники там в основном?
— Нет, ты знаешь, не совсем. Просто несчастные люди, как и все мы. Но добрых людей много. «Сердечники», оказывается, люди с добрым сердцем.
— С добрым сердцем, — повторил я. — Это ты хорошо сказал.
— А что? — удивился брат. — Там люди друг другу помогают. Кто-то воды подаст, кто-то позовёт сестру. И врачи, знаешь, разные бывают, но многие действительно стараются. Я сначала только о себе думал, а потом стал присматриваться. Не все же там грубияны и нытики.
Он говорил без привычной насмешки. На мгновение мне показалось, что пережитое действительно что-то в нём изменило. Если брат сумел заметить чужое страдание, может быть, он сумеет наконец увидеть и то, что происходило с нашей матерью. Я воспользовался паузой.
— Андрей, ты ведь понимаешь, что мама теперь тоже живёт среди чужих людей? — спросил я. — И ей, больной, некуда от них уйти. Ты говоришь, как тяжело было тебе в больнице. А мы с ней теперь остались в одной комнате.
Брат отвёл глаза. Он не перебил меня, но я сразу почувствовал, как изменилась атмосфера за столом. Пока речь шла о врачах и соседях по палате, он был щедр на сочувствие. Теперь сочувствие требовало не красивых слов, а признания собственной вины.
— Серёнь, ну что ты опять начинаешь? — произнёс он устало. — Я же объяснял. Наталья всё затеяла. Она с отцом договорилась, бумаги оформила. Комнаты проданы. Что я теперь могу сделать?
— Ты мог хотя бы не соглашаться.
— Мог, не мог… Поздно об этом рассуждать. Ты же знаешь, что мне волноваться нельзя.
Он коснулся груди уже не невольно, как прежде, а почти демонстративно. Я замолчал. Не потому, что принял его объяснение. Мне действительно было страшно за его сердце, и я не хотел, чтобы наш разговор закончился новым приступом. Но молчание не означало прощения.
Пробудить сочувствие брата к матери мне так и не удалось. Андрей по-прежнему ссылался на Наталью: она задумала раздел, она оформила бумаги, она продала комнаты. Вернуть ничего, по его словам, уже нельзя.
Я посмотрел на брата и подумал о людях, которых он только что называл добросердечными. В больничной палате они были чужими друг другу, однако умели подать воду, позвать сестру, уступить место. Андрей же, имея собственное жильё и не нуждаясь в деньгах, лишил больную мать большей части привычного дома. Его рассказ о чужой доброте был искренним; тем мучительнее становилось несоответствие между тем, что он понимал на словах, и тем, что делал сам.
— Береги себя, — сказал я, поднимаясь из-за стола.
— И ты не обижайся, Серёнь. Главное — не держи зла. Это для здоровья вредно.
Я не ответил. За дверью квартиры послышались чьи-то шаги, хлопнул лифт. Обычный дом жил своей обычной жизнью. А мне предстояло возвращаться к матери и думать, как устраиваться в комнате, оставшейся нам от когда-то собственной квартиры.
Продолжать разговор я не стал. У Андрея было больное сердце, а у меня — здоровое. Следовательно, по его логике, Королевич был прав, а мы с мамой должны были как-то приспосабливаться к новым соседям.
Эта горькая арифметика не давала покоя. Болезнь брата требовала от меня осторожности, материнская болезнь — ежедневной заботы, а последствия чужого решения оставались на нас двоих. Я вышел на улицу и некоторое время стоял у подъезда, прежде чем отправиться домой. Сказать Андрею больше было нечего. Слова о добром сердце так и остались словами.
Глава четырнадцатая. Корнеева и Звуков
После появления новых хозяев наша квартира стала совсем другой. Прежде я мог пройти по коридору с закрытыми глазами и безошибочно сказать, за какой дверью кто живёт, кто сейчас дома и с кем лучше не затевать разговоров. Теперь двери остались на прежних местах, а за ними начиналась совсем другая жизнь. У каждого нового жильца были свои привычки, свои вещи, свои представления о порядке и, разумеется, твёрдое убеждение, что именно его представления самые правильные.
В восемнадцатиметровой комнате, окна которой выходили на север, поселилась учительница Елена Петровна Корнеева. С ней приехали дочь Александра и двое внуков, Катя и Миша. Ещё недавно здесь жили мы с Галиной и Полечкой. Я знал каждую царапину на подоконнике, каждую неровность пола, и потому поначалу всякий раз, проходя мимо этой двери, невольно ожидал услышать знакомые голоса. Вместо них доносились детский топот, негромкие наставления Елены Петровны и звуки обычной семейной суеты. Комната осталась прежней, но прежняя жизнь из неё ушла. Деньги от её продажи получил Андрей Королевич.
Четырнадцатиметровая комната, тоже северная, досталась Геннадию Валерьяновичу Звукову — человеку, о котором я вскоре узнал немало удивительного. Прежде её занимал отец, пока не ушёл из семьи. Деньги за эту комнату получил Сидор Степанович. Вещи отца исчезли, а следы его присутствия ещё долго обнаруживались в мелочах: там, где прежде стояла мебель, обои сохранили другой оттенок; пустой угол казался непривычно просторным. Но новый жилец явился не затем, чтобы разглядывать чужие воспоминания. У него были собственные планы на помещение, и планы эти, как выяснилось, не ограничивались четырнадцатью квадратными метрами.
Мы с мамой остались в девятнадцатиметровой комнате, выходившей окнами и балконом на юг, во двор. Солнечный свет здесь задерживался дольше, чем в двух северных комнатах, и эта простая географическая привилегия казалась едва ли не последним, что никто не мог у нас отнять. По утрам со двора доносились голоса прохожих, хлопали двери подъезда, где-то гремели вёдра. Внутри квартиры к прежним звукам добавились новые: детские шаги, передвигаемые стулья, незнакомые голоса. Мама прислушивалась к ним с той осторожностью, с какой человек прислушивается к чужим разговорам в собственном доме.
Таков был общий план квартиры. Теперь стоило присмотреться к новым жильцам, тем более что краски в нашей жизни вскоре и в самом деле оказалось предостаточно. Начать следует с Геннадия Валерьяновича. Он с первых дней обнаружил в себе страсть к преобразованиям, и страсть эта поначалу внушала надежду.
Звуков принёс доски, разложил их на полу и принялся сооружать стремянку. Работа сопровождалась стуком молотка, скрипом древесины и деловитым сопением. Он то и дело выходил из комнаты в коридор, прикладывал одну доску к другой, отступал на шаг, щурился, словно оценивал декорацию перед генеральной репетицией. На мои вопросы отвечал кратко и с достоинством: «Ремонт». По его виду можно было подумать, что через несколько дней вся квартира преобразится до неузнаваемости. Отчасти это предсказание сбылось.
Стремянка получилась крепкая на вид и весьма своеобразная. Геннадий Валерьянович с удовлетворением осматривал её, проверял, не качается ли, и, наконец, прислонил к стене. Казалось, теперь-то и начнётся ремонт комнаты. Однако на этом творческий подъём неожиданно иссяк. Возможно, вся энергия, отведённая судьбой Звукову на хозяйственные подвиги, ушла на изготовление одного деревянного предмета. Свою комнату он пока оставил в покое, зато обратил внимание на коридор и кухню — помещения, которыми пользовались все жильцы.
Посоветоваться с соседями Геннадий Валерьянович не счёл нужным. Однажды я вышел в коридор и увидел, что обои со стен содраны. На полу лежали клочья бумаги, пахло пылью и краской. Сам Звуков, сосредоточенный и несколько торжественный, наносил прямо на цемент тёмно-синюю краску. Он действовал с таким видом, будто выполнял давно утверждённый художественным советом замысел. Впрочем, художественного совета у нас не существовало, а если бы он существовал, Звуков едва ли стал бы ждать его решения.
— Геннадий Валерьянович, — спросил я, стараясь не наступить на мокрый пол, — а почему именно синий?
— Цвет серьёзный, — ответил он. — Не раздражает глаз.
— Это смотря чей глаз.
Он посмотрел на меня поверх кисти и, не пожелав спорить, продолжил работу.
На кухне дело пошло тем же порядком. Там, где ещё вчера виднелись привычные обои, проступила суровая синяя поверхность. Запах краски держался упорно; он смешивался с запахами супа, жареного лука и влажных тряпок, создавая ни с чем не сравнимый запах коммунального ремонта. Мы обходили ведро и старались не задеть стену плечом. Дети Корнеевой с любопытством заглядывали в коридор, а взрослые, каждый по-своему, оценивали последствия внезапного ремонта.
Краска, нанесённая прямо на цемент, вскоре показала, что одного художественного замысла для ремонта недостаточно. Местами она облупилась, открыв серое основание, местами потемнела почти до черноты. Стены приобрели вид декораций к пьесе, действие которой должно происходить в сыром подвале. Звуков, кажется, не испытывал ни особенного огорчения, ни желания всё переделать. Мы тоже не стали устраивать собрание жильцов. В нашей квартире хватало причин для споров и без обсуждения оттенков синего. Так ремонт и остался — наглядным памятником решительности одного человека и терпению остальных.
Вскоре я узнал, что Геннадий Валерьянович — человек творческий, пенсионер, а до выхода на пенсию, по его собственным словам, служил главным режиссёром Московского Академического Замечательно Устроенного Театра. Именно так он называл своё прежнее место работы. Проверять название я не стал: за что купил, за то и продаю. Звуков произносил его с таким достоинством, что сомневаться в существовании театра казалось почти невежливым. А вот обстоятельства его ухода из театра оставались для меня неясными. По тому, как он говорил о прошлом, расставание с должностью далось ему нелегко. Но наступили новые времена, и старые правила перестали быть обязательными.
О прощании с театром Звуков рассказывал с переменным чувством: то с обидой, то с горькой усмешкой. Сослуживцы — или подчинённые, тут уж кому какое слово приятнее — подарили ему надувное кресло. В этом подарке можно было усмотреть тонкий намёк. Прежде под начальником находилось кресло основательное, устойчивое, не требовавшее от хозяина никаких усилий. Теперь же, чтобы сохранить за собой место, приходилось время от времени браться за насос. Сиденье без постоянной поддержки обещало постепенно исчезнуть. Символ получился такой выразительный, что даже мне, человеку постороннему, было трудно не оценить режиссёрской находки.
По словам Геннадия Валерьяновича, дарители предусмотрительно добавили, что на этом кресле можно ещё и плавать в бассейне. Возможно, этой шуткой они надеялись смягчить неловкость прощания. Звуков передавал их слова с заметным презрением. Сам он в бассейн не ходил. Кресло предназначалось не для водных процедур, а для тихого домашнего существования — и в этом качестве вскоре обнаружило все свои особенности.
После истории со стремянкой и синими стенами Геннадий Валерьянович будто разом утратил охоту что-либо предпринимать. Ещё недавно он ходил по квартире с инструментами, рассуждал о ремонте и оставлял за собой запах свежей краски. Теперь сидел в комнате перед телевизором. Другой мебели у него в ту пору не было. Голый пол, стены, экран и надувное кресло — вот почти всё его хозяйство. Время от времени из-за двери доносились голоса телевизионных ведущих, сменявшие друг друга с такой бодростью, какой хозяин комнаты явно не разделял.
Поначалу кресло держалось молодцом. Звуков устраивался в нём с видом человека, который наконец получил заслуженное право никуда не спешить. Но воздух — ненадёжная опора для человеческого достоинства. День за днём кресло становилось ниже, складки на его боках глубже, а поза сидящего всё менее начальственной. Геннадий Валерьянович, вместо того чтобы подкачать своё имущество, лишь перемещался вместе с ним ближе к полу. Заглядывая к нему, я всякий раз замечал, что он сидит всё ниже.
— Подкачать бы вам кресло, — заметил я однажды.
— Потом, Сергей Сидорович, — отозвался он, не отрывая глаз от телевизора.
«Потом» наступало, но насос в его руках так и не появлялся. Кресло продолжало оседать, словно тоже разочаровалось в жизни. В конце концов я увидел Геннадия Валерьяновича почти лежащим на полу. Он повернулся на бок лицом к стене, а остатки надувного сооружения жалко сморщились под ним.
Картина могла бы показаться смешной, если бы не выражение его лица. В нём не было досады человека, у которого испортилась вещь. Скорее усталость и такое безразличие, что мне стало не по себе. Я остановился на пороге и не сразу нашёл, что сказать. В прежнем театре Геннадий Валерьянович, вероятно, привык распоряжаться людьми, светом, музыкой и выходами артистов. Теперь же не находил сил распорядиться даже воздухом в собственном кресле. А за стеной продолжалась обычная квартирная жизнь: кто-то ставил чайник, на кухне звякнула посуда, в коридоре пробежал ребёнок. Никто не объявлял антракта.
Я ещё не знал, насколько глубоко зашло его уныние. Тогда мне казалось, что достаточно накормить человека, разговорить, предложить ему какое-нибудь дело — и он постепенно придёт в себя. Но с Геннадием Валерьяновичем всё оказалось сложнее. Вскоре начались долгие беседы: он с необыкновенным красноречием объяснял, почему жизнь утратила смысл, а я — с куда меньшим красноречием — пытался убедить его, что отказываться от неё рано.
Однажды я снова застал Геннадия Валерьяновича на сдувшемся кресле. Он лежал так неподвижно, что поначалу я принял его за спящего. Телевизор продолжал бубнить, на экране мелькали чужие счастливые лица, а хозяин комнаты, повернувшись к стене, будто отказался принимать участие даже в этом незатейливом представлении. Я постоял на пороге, прислушиваясь к его дыханию. За моей спиной на кухне звякнула посуда; в коридоре кто-то прошёл, осторожно обходя оставленные после ремонта доски. Жизнь квартиры шла своим чередом и не собиралась ждать, пока бывший главный режиссёр вновь пожелает в ней участвовать.
В последнее время я стал заходить к соседу чаще. Он почти не выходил из комнаты, и, судя по всему, всё реже ходил за продуктами. Не стану утверждать, будто понимал причину его уныния. Человеку, который ещё недавно распоряжался театром, вероятно, нелегко привыкнуть к одиночеству, но Звуков и прежде умел превращать любую житейскую неприятность в трагедию с обстоятельным монологом. Меня беспокоило другое: за красивыми словами всё явственнее проступала настоящая беспомощность.
— Я перестал стараться о своём улучшении, — бормотал Геннадий Валерьянович себе под нос, повернувшись на бок лицом к стене, — и мне всё хуже и хуже. Если бы знали вы, Сергей Сидорович, как много я потерял. Прежде желания мои были чистые, понятия — честные, поступки — добрые. Я читал мудрые книги, слушал классическую музыку и радовался, имея примером Толстого и Чехова, Чайковского и Рахманинова. Теперь же читаю бульварное чтиво, так называемую «жёлтую прессу» и слушаю шансон. Разговоры и дела мои стали постыдны. Я потерял самое главное, — перестал любить добро и правду. Вы, наверное, думаете, что потери бывают только вещественными? Нет, есть потери худшие, — духовные. Теряются чистые помыслы, хорошие желания, доброе поведение. И людям, потерявшим всё это, всегда бывает скверно. Я замечаю это за собой даже теперь, когда заблудился. Знаю, что кончу плохо. А ведь было время, когда я боялся только одного, — как бы не перестать правильно мыслить, говорить, поступать. Я сам себя сейчас обкрадываю ежеминутно.
Он говорил глухо, не оборачиваясь. Имена Толстого и Чехова произносил с особенной горечью, словно эти почтенные люди могли заглянуть в его комнату и лично засвидетельствовать нравственное падение хозяина. Я принёс ему горячий суп, пахнувший картошкой, укропом и лавровым листом. В обстановке, где всё состояло из телевизора и обмякшего кресла, тарелка выглядела чуть ли не самым надёжным предметом мебели.
— Так самое время вам опомниться и спасти себя, — заметил я, ставя у его изголовья тарелку с супом. Продукты я приносил ему уже не впервые. — Почему вы не хотите спасти себя от себя самого?
— Утрачена совесть, — садясь на пол и принимаясь есть, отвечал мне Геннадий Валерьянович. — Связь с Богом потеряна, драгоценный вы мой человек.
— Так ищите её, восстанавливайте связь. Заставьте себя, направьте свой рассудок в правильную сторону.
Звуков взял ложку, попробовал суп и на минуту умолк. Я воспользовался этой передышкой, надеясь, что горячая еда окажется убедительнее моих доводов. Но он утолил первый голод и снова вернулся к рассуждениям о гибели нравственности. Слушать его было тяжело не потому, что он говорил глупости. Напротив, в некоторых признаниях чувствовалась искренняя боль. Беда заключалась в том, что всякий предложенный выход он отвергал прежде, чем я успевал его объяснить.
— Не знаю, война, что ли, началась бы, — ожесточаясь на мои слова, проворчал Звуков, — или какие другие всемирные великие события. Чтобы наши дела, наша тухлая жизнь, наконец, померкла в их очищающем свете и перестала существовать.
— В свете ядерного взрыва? — не выдержал я. — Страшные вещи говорите.
Я посмотрел на него внимательнее. Мне не хотелось поддерживать разговор о всемирной катастрофе, который сосед затеял с таким странным оживлением. Война не могла, по моему разумению, служить лекарством от тоски одного человека, даже если человек этот прежде ставил большие спектакли. Звуков же, видимо, решил, что мои возражения подтверждают полное отсутствие взаимопонимания между нами.
— Что может быть страшнее моего теперешнего существования? Как там соседка наша, Елена Петровна поживает? Всё ещё возится со своими горшками с геранью? Из-за них я не могу на кухне находиться, задыхаюсь.
— Я передал ей вашу жалобу, и она унесла герань в свою комнату.
— Значит, «садов Семирамиды» больше нет?
— Почему же? Она старается, как может, украсила кухню новыми цветами.
Геннадий Валерьянович переменился в лице.
— Не к моим ли похоронам готовится?
— Вы всем говорите, что скоро умрёте. Может, и в самом деле стала готовиться, — не выдержал я занудства соседа.
На кухне действительно стояли цветы Елены Петровны. Сначала горшки с геранью занимали подоконник, потом соседка перенесла их к себе, уступив жалобам Звукова. Однако пустовать подоконник долго не мог: появились другие растения. Корнеева ухаживала за ними с той же добросовестностью, с какой проверяла ученические тетради. Звуков воспринимал всякий новый листок как личное оскорбление. Мне приходилось выступать посредником между человеком, мечтавшим о полном исчезновении запахов, и женщиной, которая считала цветы самым безобидным способом украсить общую кухню.
Когда я пошутил насчёт похорон, он обиженно отвернулся. Шутка получилась неудачная, и я это сразу понял. Но в его жалобах было столько настойчивости, что терпение порой изменяло и мне. Я не собирался ни высмеивать его беду, ни соглашаться с тем, будто любое проявление жизни в соседней комнате направлено против него.
— Конечно, вы считаете, что я занимаюсь самораспятием, — продолжал Звуков. — Да, мне это свойственно, и ничего меня уже не изменит.
— Трудиться вам надо, Геннадий Валерьянович. Если и не творчеством, то обычным трудом себя занимать. Чтобы силы уходили, а вместе с ними и мысли дурные.
— Да-да. Именно такая жизнь ко мне приблизилась, — возмутился Звуков. — Когда, не чувствуя радости, не видя ясных перспектив, придётся, как вол на пашне, впрягаться в ярмо и тянуть лямку постылых будней. Ни тебе самосозерцания, ни углублённого анализа поступков. Ничего этого уже не будет. Боюсь, я — один из тех, кто не выдержал пробы на жизнь. Подобные мне недостойны топтать землю своими ногами. Не утешайте меня, мне от ваших слов только горше становится и сильнее не хочется жить.
— Будет завтрашний день, может, он принесёт что-то новое. Свежие мысли, свежие желания. Не торопитесь ставить точку.
— Добрый вы человек, Сергей Сидорович. Мало того, что будущего у меня нет, у меня такое ощущение, что и прошлого не было. Просто какое-то «царство безнадёги». Это будет даже похуже тоски. Вы-то переживёте это непонятное непрошеное время, в котором всякая жизнь словно остановилась. Нет смысла, нет ничего. Всё, конечно, вернётся, только я до этого не доживу. Мёрзну, чувствую близкую смерть. Знаете что? Куплю-ка я на последние деньги себе блудницу. Осуждаете? Дело ваше. Только знайте, что я не дотронусь до неё даже пальцем. Просто положу её рядом, сам даже раздеваться не стану. Дыханием её согреюсь. О! Слышите? Даже от одной правильной мысли уже весь трепещу, звеню, как натянутая струна. Едва сдерживаю порывы, поднимающейся во мне молодой крови.
Последнее признание он произнёс уже совсем другим голосом. Я ещё не успел осмыслить внезапный переход от духовных потерь к намерению купить себе спутницу на ночь, а Геннадий Валерьянович выпрямился, расправил плечи и даже поправил ворот рубашки. Казалось, собственная идея подействовала на него сильнее всех моих разговоров о завтрашнем дне. Человек, который минуту назад не находил сил подняться с пола, теперь оживлённо рассуждал о молодой крови. Сходство с театром было несомненное: смена настроения произошла без антракта.
— Ты же старик, откуда у тебя кровь молодая? — раздался из коридора смех и голос соседки, Елены Петровны Корнеевой.
— Любовь делает мою кровь молодой, — крикнул в сторону коридора Звуков. — Любовь превращает старика в юношу! Любовь творит чудеса! Паралитики встают на ноги, мертвецы поднимаются из гробов. Решено! Пущу к себе жить бабу, надо же кому-то пол подметать.
Елена Петровна показалась в дверях с полотенцем в руках. Я не знаю, давно ли она прислушивалась к нашей беседе, но последнюю фразу, очевидно, услышала отчётливо. Звуков, ещё недавно жаловавшийся на её цветы, нисколько не смутился. Напротив, теперь он обращался к соседке с торжественностью оратора, объявляющего открытие новой эпохи. Корнеева покачала головой и ушла к себе, оставив нас наедине с последствиями этого внезапного любовного пробуждения.
— Пол подметать вы и сами могли бы, — заметил я, когда в коридоре стихли шаги.
— Вы всё сводите к хозяйству, Сергей Сидорович, — ответил он с прежней режиссёрской важностью. — А речь идёт о возрождении человека.
Я не стал спорить. В конце концов, если мысль о близком человеке способна заставить Звукова встать, одеться и выйти на улицу, то уже за одно это ей следовало отдать должное. Но и в чудеса я верил с осторожностью: слишком хорошо помнил, как быстро у соседа иссякли силы после изготовления стремянки.
Вскоре Геннадий Валерьянович привёл молодую симпатичную женщину. В тот вечер соседи ещё не знали, надолго ли она останется.
Я и сам поначалу решил, что гостья зашла ненадолго. Геннадий Валерьянович держался рядом с ней непривычно подтянуто, суетился, предлагал то одно, то другое и всё время поглядывал на нас, словно ожидал признания своего успеха. Женщина отвечала спокойно, без его театральных жестов. Я узнал, что зовут её Вероникой, несколько позднее. Откуда она пришла и как они познакомились, расспрашивать не стал: в нашей квартире чужая личная жизнь и без того слишком часто становилась общим достоянием.
Позднее оба надолго скрылись в общей ванной. Дверь была заперта, из-за неё доносился плеск воды, а временами — громкий, какой-то нервный смех Звукова. Несколько раз он выкрикнул: «Стой на месте, я тебе денег дам». Я не мог видеть, что там происходило, и не собирался строить догадки. Зато видел, как по коридору проходили соседи, бросая на запертую дверь взгляды, в которых любопытство боролось с желанием сохранить приличия. В коммунальной квартире даже обычная ванна редко оставалась совершенно частным делом.
Утром Звуков выглядел человеком, которого вновь приняли в труппу и доверили ему главную роль. Он заговорил громче, стал чаще выходить из комнаты и уже не напоминал беспомощного пленника сдувшегося кресла. Я опасался, что это возбуждение быстро пройдёт, но дальнейшие события опровергли мои сомнения: вскоре Геннадий Валерьянович женился на Веронике.
Женитьба, насколько я мог судить, стала для него не только переменой семейного положения, но и поводом заново устроить быт. Он приоделся, взбодрился и попросил меня помочь перевезти вещи из прежнего жилья. После долгих недель, когда вся обстановка его комнаты умещалась между телевизором и надувным креслом, предстоящая перевозка показалась мне почти переселением целого театра.
Мы таскали платяной шкаф, сервант, комод, кровать, большой овальный стол, старинное кресло и стулья. Затем пошли коробки с посудой и всякие предметы, назначение которых выяснялось уже после того, как их удавалось пронести через дверной проём. Шкаф упрямо цеплялся за косяк, стол приходилось поворачивать на лестнице, а Звуков руководил движением с таким жаром, будто от точности наших манёвров зависел успех премьеры. Я, прижимая к груди тяжёлый ящик, думал, что любовь, конечно, возвращает молодость, но переносить мебель всё равно приходится руками.
Особенно бережно Геннадий Валерьянович обращался с бронзовой статуэткой женщины с павлином и с большой картиной в золочёной раме — увеличенной масляной копией «Свежего кавалера» Павла Андреевича Федотова. Место для этих вещей он выбирал сам, отступал на несколько шагов, прищуривался и снова велел передвинуть. Комната понемногу переставала походить на временное пристанище человека, утратившего интерес к жизни. В ней появились предметы с историей, привычками прежнего владельца и, главное, с намерением остаться надолго.
Вероника выгладила и повесила бархатные шторы брусничного цвета. Они смягчили северный свет, и даже старая мебель приобрела более домашний вид. На столе появилась посуда, а на стульях теперь можно было сидеть, не опасаясь, что из них внезапно выйдет воздух. О прежнем кресле мы почти перестали вспоминать. Его существование казалось теперь не столько символом упадка, сколько неудачной шуткой, которая слишком затянулась.
Наши беседы с Геннадием Валерьяновичем после этого изменились. Он по-прежнему любил рассуждать, делал паузы, выбирал выражения и иногда говорил так, будто перед ним не один сосед, а полный зрительный зал. Но из его голоса ушла та безнадёжность, с которой он ещё недавно просил меня оставить его в покое. Я не берусь утверждать, что любовь исправила его характер или разрешила все душевные противоречия. Она сделала нечто более простое и оттого более убедительное: вернула ему интерес к завтрашнему дню.
И всякий раз, проходя мимо его двери, я невольно вспоминал ту тарелку супа на табуретке и сдувшееся кресло. Тогда мне казалось, что для спасения человека необходимы правильные слова. Оказалось, слова могут ничего не изменить, а чьё-то присутствие — изменить многое. Впрочем, в нашей квартире я давно зарёкся делать окончательные выводы о людях. Соседи умели опровергать их с поразительной быстротой.
С Еленой Петровной Корнеевой мы познакомились как с новой соседкой, но очень скоро выяснилось, что одной этой должности — соседки по коммунальной квартире — ей решительно мало. Она была учительницей, историком, матерью, бабушкой, сочинительницей стихов и, главное, человеком, которому всегда находилось что рассказать. Не то чтобы она специально искала слушателей. Просто стоило ей заговорить о прошлом, как оно само являлось в нашу кухню вместе с названиями городов, именами полководцев, воспоминаниями давно исчезнувших гарнизонов и запахом чая, который мы забывали разлить по чашкам.
Отец Елены Петровны был военным. Он служил всю жизнь, воевал у озера Хасан, участвовал в Финской войне, застал блокаду Ленинграда и прошёл Великую Отечественную. Для постороннего человека это перечень событий, каждое из которых занимает в учебнике истории отдельную главу. Для маленькой девочки, ехавшей вслед за отцом с матерью и семейными пожитками, всё складывалось иначе: сегодня за окном вагона степь, завтра сопки, потом сырой прибалтийский ветер, а где-то между переездами — школа, в которой едва успеваешь запомнить соседку по парте.
Елена Петровна рассказывала, что в раннем детстве вручала цветы командарму Блюхеру на Дальнем Востоке. При этом она вовсе не старалась придать себе значительности. Скорее удивлялась, как в одной жизни могли уместиться и букет в детских руках, и военные дороги, и ленинградские тревоги, и последующие десятилетия за учительским столом. Позднее она окончила Пятигорский государственный педагогический институт и всю жизнь преподавала. Я заметил, что педагогическая привычка у неё не исчезала даже дома: всякий рассказ она умела начать с обстоятельств, продолжить исторической справкой и закончить вопросом, проверяющим, внимательно ли ты слушал.
Однажды Елена Петровна объявила, что попробовала изложить свою биографию в стихах. Она сказала это с той деловитой серьёзностью, с какой другие хозяйки сообщают, что поставили тесто или перестирали бельё. Я приготовился слушать. За дверью комнаты Звукова послышались шаги: Геннадий Валерьянович тоже, по-видимому, заинтересовался, хотя сперва не подавал виду.
— Только не судите строго, Сергей Сидорович, — предупредила соседка. — Я не поэт, я историк. Мне важно, чтобы всё было правильно.
Я заверил её, что историческую точность ценю. Она расправила листок и прочла:
Я дочерью военного была, всё детство на колёсах провела.
Нигде больше года не жили. По стране везде колесили.
Чёрное море, Северный Кавказ, Байкал и Тихий океан.
В Средней Азии побывали, на Балтике много где проживали.
Везде к войне поспевали, Хасан и „Финскую“ испытали.
К началу Отечественной войны в Карелии пребывали мы.
На второй день войны в Ленинграде очутились мы.
Мама в госпитале пропадала, отца совсем я не видала.
У соседки проживала, её мальчишек опекала.
В бомбоубежище их водила, уму-разуму учила.
В третий класс лишь перешла, стала взрослой вдруг сама
Последнюю строку Елена Петровна произнесла тише остальных. За стихотворением, в котором рифмы порой торопились и сталкивались, словно пассажиры при посадке в переполненный вагон, стояла жизнь, не нуждавшаяся в украшениях. Я похвалил соседку. Похвалил искренне: не за безупречный стихотворный размер, на который она и не претендовала, а за то, что за каждым неловким оборотом слышался живой человек.
— А на реке Халхин-Гол не были? — поинтересовался Звуков, вклинившись в нашу беседу. Он появился в дверях так неожиданно, будто услышал условный театральный звонок и вышел на реплику.
— Нет. Халхин-Гол — это Монголия, — ответила Елена Петровна.
— То есть вы на озере Хасан были, потом сразу «Финская»?
Корнеева отложила листок. В её взгляде мелькнуло знакомое мне выражение: ученик задал вопрос, а учительница уже готова развернуть карту и объяснить всё по порядку.
— Ну, до этого ещё на Дальнем Востоке побывали в трёх местах. Сначала в Уссурийском заповеднике. Сергеевка. Потом перебрались в город Хороль, оттуда во Владивосток. И сразу в Вологду, а затем крутились вокруг Балтики. Это Кингисепп, Петрозаводск, Карела, Кексгольм.
Она перечисляла названия без запинки, будто с тех пор прошли не десятилетия, а считаные дни. Я подумал, что для неё карта страны была не набором условных обозначений, а семейным альбомом: за одним названием — квартира, за другим — школьный двор, за третьим — прощание с людьми, которых больше никогда не увидишь.
— Вы говорили, что в Ленинграде войну застали. Я сам питерский, оттуда родом. Где жили там, помните? — заинтересовался Геннадий Валерьянович.
Его голос заметно переменился. Исчезла прежняя театральная насмешливость, с которой он порой встречал чужие воспоминания. Ленинград для него, похоже, был не отвлечённой темой, а частью собственной жизни.
— А как же, сейчас скажу. Я улицу не помню, а знаю. Московский проспект. Надо доехать до «Электросилы». Там свернуть от проспекта. Я не знаю, была ли там улица, может, микрорайон.
— А дом какой там?
— Да. Был, по-моему, пятиэтажный, каменный. Высокие потолки. Может, ещё в девятнадцатом веке построенный. Помню, сама ходила в булочную за хлебом. А чего? Я оставалась одна с малолетними детьми. Говорила им: «Димка, Шурка, сидите. Я сейчас в булочную пойду». Широкий такой, проспект Московский.
На слове «булочная» она чуть задержалась. Я не стал спрашивать, легко ли тогда было достать хлеб. За её словами и без расспросов угадывалась война. Удивительно было другое: она помнила не столько собственный страх, сколько детей, которым велела сидеть и ждать её возвращения.
— Сколько вам лет было? — спросил Звуков.
— Я ж говорю, только сама в третий класс перешла.
— Я вас, может быть, разочарую, — сказал Звуков, — но я ещё ребёнком-дошколёнком самостоятельно в булочную ходил.
Похоже, Геннадию Валерьяновичу трудно было уступить кому-нибудь внимание слушателей. Даже детские походы за хлебом он сумел превратить в своеобразное состязание, хотя приз за него никто не назначал.
— Милый мой, у меня Сашенька тоже до школы ходила. Она всё знала в доме, что — чего, и говорила: «Мама, у нас сахар заканчивается». А вы, Геннадий Валерьянович, в Ленинграде где жили?
Соседка произнесла это без обиды и без желания спорить. Она лишь вернула разговор к тому, что было интересно обоим. Звуков охотно подхватил приглашение.
— Улица Наличная. Это на Васильевском острове. Если ехать из центра, так вот Нева идёт, туда...
Он поднял руки и принялся рисовать в воздухе невидимую карту. Масштаб этой карты, впрочем, непрерывно менялся. Зимний дворец помещался у самого локтя, Петропавловская крепость возникала возле чашки, а Васильевский остров простирался едва ли не до дверного косяка.
— Вот это Зимний дворец, это Петропавловская крепость. Начинается стрелка, Васильевский остров. На Васильевском острове это Кунсткамера, там, значит, музей искусств, там львы. Потом заворачиваешь, Технологический институт. Там дальше бывшая Двенадцать коллегий. Идёшь, идёшь, идёшь. Ну как? Трамваем. Потом заворачиваешь и вот так едешь.
Я следил за его руками, но вскоре окончательно потерял направление. Елена Петровна, привыкшая выслушивать ученические ответы до конца, проявляла завидное терпение.
— А откуда едешь, с вокзала?
— Из центра. И, значит, улица Наличная. Там много зелени, деревьев, там я родился, провёл детство и юность. Жил до тех пор, пока в ГИТИС не поступил и не перебрался в Москву.
Последние слова он произнёс уже без жестов. Как ни петлял его воображаемый трамвай, всё-таки привёз Геннадия Валерьяновича к самому главному — к улице, на которой прошло его детство. На мгновение два наших соседа перестали быть людьми, делящими кухню и коридор. Мне вдруг представились мальчик с Васильевского острова и девочка, которую военные переезды однажды привели в Ленинград.
Звуков извинился и ушёл к себе: он ожидал гостей и собирался отметить новоселье на новом месте. Уходя, ещё раз напомнил, что Наличная улица была очень зелёной. Вероятно, ему хотелось, чтобы мы запомнили её именно такой.
Елена Петровна сложила листок со стихами, поправила его края и убрала к себе. Мы ещё немного поговорили о том, как странно устроена память. Она хранит названия гарнизонов, лица давно ушедших людей, дорогу к булочной, а вчерашние мелочи порой ускользают. Корнеева сказала, что историю надо беречь, пока есть кому её рассказать. С этим я спорить не стал.
Так я постепенно узнавал новую соседку. За её привычкой поучать, за обстоятельными объяснениями и не всегда ладными стихами стояла долгая, беспокойная жизнь. Я ещё не знал, сколько наставлений мне предстоит от неё выслушать, но уже понимал: в нашей квартире появился человек, для которого прошлое оставалось живой частью настоящего.
Елене Петровне Корнеевой было шестьдесят два года, однако назвать её пенсионеркой язык не поворачивался. Пенсия для неё существовала, по-видимому, лишь как запись в каких-то официальных бумагах. Сама же она по-прежнему жила по школьному расписанию: вставала рано, торопилась по делам, приносила домой тетради и могла посреди самого мирного разговора вдруг вспомнить, что завтра у девятого класса контрольная. Тогда лицо её становилось озабоченным, будто от этой контрольной зависела по меньшей мере судьба отечественного просвещения.
На новом месте Елена Петровна не стала долго осматриваться и жаловаться на обстоятельства. Устроилась в ближайшую школу преподавать историю. Школа находилась неподалёку, и соседка ценила это удобство: теперь можно было успеть на урок, даже если утром задержишься у плиты, разыскивая крышку от кастрюли, или у двери, пытаясь вспомнить, куда положила ключи. Возвращалась она с привычной учительской сумкой, в которой помещались учебники, тетради, записки, какие-то вырезки и, казалось, неизменное убеждение, что человеку необходимо учиться до последнего дня жизни.
Вскоре к школьным занятиям прибавилось репетиторство. Старшеклассники готовились поступать в институты, родители тревожились, а Елена Петровна готовила их с таким усердием, будто сама собиралась сдавать вступительные экзамены. Из её комнаты доносились даты, фамилии полководцев, названия сражений и требовательное:
— Нет, вы мне не просто год назовите. Вы объясните, почему это произошло. История, молодой человек, не таблица умножения.
Иногда ученик отвечал так тихо, что слов было не разобрать. Зато возражения Елены Петровны прекрасно слышались в коридоре. Я невольно усваивал отдельные сведения, которые в школьные годы, возможно, прошли мимо меня. Неудобство состояло только в том, что экзаменовать она при случае готова была и меня.
Учительская привычка объяснять не оставляла Корнееву за порогом школы. Она могла терпеливо выслушать чужую беду, а затем, едва собеседник умолкал, немедленно разложить её по пунктам, словно перед ней лежало плохо составленное сочинение. Особенно благодатным слушателем, а заодно постоянным учеником оказался Виталий Долгов.
Елена Петровна, дочь и вдова военных людей, отнеслась к его судьбе с живейшим участием. Виталий давно увяз в судебных разбирательствах с женой. Супруги делили имущество, спорили об алиментах, добивались пересмотра прежних решений; конца этим разбирательствам не предвиделось. Впрочем, если бы даже суды вдруг прекратились, Долгов, думаю, ещё долго приходил бы к Корнеевой по привычке — сообщать о том, что собирается предпринять дальше.
Он появлялся с папкой бумаг под мышкой, снимал обувь в прихожей и, ещё не успев толком поздороваться, объявлял:
— Елена Петровна, вы только послушайте, что они теперь придумали!
Под словом «они» могли подразумеваться жена, её родственники, суд или сразу всё человечество, отказавшееся войти в его положение. Соседка усаживала гостя, просила не горячиться и начинала выяснять обстоятельства. Её не устраивали общие жалобы. Ей нужны были даты, фамилии, содержание заявлений и, по возможности, ясная последовательность событий.
— Виталий, — говорила она, перебирая принесённые листки, — вы опять начинаете с обиды. А начните с того, что произошло. Судья ведь не может вынести решение только потому, что вам горько.
Виталий вздыхал, соглашался и спустя минуту снова принимался рассказывать, как с ним несправедливо обошлись. Елена Петровна возвращала его к существу дела с терпением, которое, вероятно, вырабатывается за десятилетия общения с учениками, не выучившими урок.
Бывало, Долгов прибегал не с судебными бумагами, а с просьбой помочь составить резюме для поиска работы. Тогда на столе вместо исковых заявлений появлялся чистый лист, и соседка выясняла, чем он занимался прежде, что умеет и почему в очередной раз вынужден искать место. Сам Виталий предпочёл бы, кажется, написать в графе «личные качества» подробный отчёт о своих семейных несчастьях. Но Корнеева требовала краткости.
— Работодателю нужно знать, что вы умеете делать, — объясняла она. — А не сколько раз вы ходили в суд.
Он и тут не спорил. Только смотрел на неё с таким видом, словно отказаться от упоминания судебных тяжб означало вычеркнуть из собственной биографии наиболее значительную её часть.
Порой Долгов приносил соленья или консервные банки. Эти дары появлялись на кухонном столе неожиданно, среди чашек и хлебных крошек, и служили знаком благодарности за очередную консультацию. Елена Петровна принимала их без церемоний, но обязательно спрашивала, ел ли он сам и как поживает его мать. Виталий рассказывал, как возил её в больницу на перевязки, сколько пришлось ждать и каких усилий стоило всё устроить. И это Корнеева выслушивала внимательно, не поглядывая на часы.
Со стороны можно было решить, что бесконечные посещения Долгова должны её утомить. Меня, во всяком случае, одни только повторения его судебных историй утомляли изрядно. Однако Елена Петровна не проявляла нетерпения. Быть может, за путаницей жалоб она видела человека, которому не с кем поговорить. А может, просто не умела оставить ближнего без наставления. Судить об этом наверняка я не берусь; знаю только, что Виталий продолжал ходить к ней регулярно.
Не избежал педагогического внимания и я. Узнав, что занимаюсь литературой, Елена Петровна обрадовалась так, будто в квартире обнаружился ученик, мысли которого ещё можно направить в нужную сторону. С этого времени она стала рассказывать мне, какие книги следует писать, о чём обязан думать писатель и каких тем ему лучше не касаться без серьёзной подготовки.
— Сергей, — говорила она, заглянув ко мне с очередной подборкой материалов, — вы ведь хотите написать хорошую книгу? Так вот, без знания истории хорошей книги не получится.
— Я и не спорю, Елена Петровна.
— Вы не спорите, а я вижу, что вы уже готовы возражать. Сначала прочитайте.
Она вручала мне статьи, выписки, заметки и вырезки, происхождение которых порой оставалось для меня загадкой. Всё это, по её убеждению, должно было непременно помочь моей работе. Я благодарил, откладывал бумаги до свободной минуты, а через день она интересовалась, что именно я из них понял. Приходилось либо признаваться, что ещё не успел прочесть, либо вступать в разговор, который быстро превращался в обстоятельную лекцию.
Книги Елена Петровна советовала мне писать основательные, полезные, с ясной нравственной задачей. Мне же порой хотелось напомнить, что живые люди редко поступают так, как положено по учебнику. Но соседка и это принимала за повод для дальнейшего объяснения: именно потому, говорила она, писателю и следует понимать человека во всей его исторической сложности.
Впрочем, она не только учила других писать, но и сама сочиняла стихи. За стихи она садилась тогда, когда большинство людей уже собиралось спать. Часам к двум ночи Елена Петровна завершала свои поэтические занятия и отправлялась спать. В нашей квартире это никого особенно не удивляло: здесь каждый жил по собственному расписанию, и поздний свет под дверью давно перестал казаться чем-то необыкновенным.
Иногда мы заговаривались до самого утра. Вернее, разговаривали мы оба, но главную роль в беседе неизменно играла Елена Петровна. Она разъясняла мне, что такое человек, какое место он занимает в истории, почему одни общественные порядки сменяются другими и отчего современники так редко извлекают пользу из прошлого. Я пытался вставлять замечания, приводил примеры из жизни, иной раз шутил. Соседка улыбалась, но тут же возвращала разговор к главной теме.
— Вот вы смеётесь, Сергей, — замечала она. — А вопрос-то серьёзный.
— Я серьёзность вопроса признаю. Только у меня завтра тоже дела.
— У всех дела. Но думать-то когда-нибудь надо.
И мы продолжали думать, пока за окном не начинало светлеть и первые жильцы дома не отправлялись по утренним делам. После таких бесед я чувствовал себя человеком, который прослушал целый университетский курс, не покидая собственной кухни. Елена Петровна же, казалось, нисколько не уставала. Утром ей предстояли школьные занятия, и это обстоятельство волновало её гораздо меньше, чем моё недостаточное знакомство с очередной исторической проблемой.
Учительские заботы соседки не ограничивались историей, литературой и семейными тяжбами Долгова. Она считала необходимым следить также за нашим здоровьем. Особенное внимание доставалось маме, Марье Андреевне, и мне. Елена Петровна приносила витамины, объясняла, когда их принимать, и требовала не относиться к этому легкомысленно.
— Марья Андреевна, вы сегодня выпили? — спрашивала она, заглядывая к нам.
Мама отвечала по обстоятельствам, а я заранее знал, что следом спросят и меня.
— Сергей, и вы не забывайте. Здоровье само собой не сохранится.
Я пытался отшутиться, но шутка от необходимости принять витамины не избавляла. Корнеева терпеливо ждала, пока мы выполним её распоряжение, и лишь после этого уходила заниматься следующими неотложными делами.
При всём своём стремлении наставлять она не производила впечатления человека равнодушного к окружающим. Напротив, чужие заботы занимали в её жизни такое же прочное место, как уроки, репетиторство и стихи. Другое дело, что забота эта нередко принимала форму указания, а сочувствие сопровождалось подробным объяснением, как именно следовало поступить. Кому-то такое участие могло показаться назойливым. Но отказать Елене Петровне в искренности я не мог.
Я привык видеть её деятельной, уверенной, всегда готовой дать совет и кому-нибудь помочь. И потому не сразу разглядел, сколько тревог скрывалось за дверью её комнаты. Елена Петровна охотно разбиралась в чужих затруднениях, однако собственные семейные беды далеко не всегда поддавались тому же ясному и строгому порядку, какой она старалась установить вокруг себя.
Дочь Елены Петровны, Александру, все звали Сашенькой, и уменьшительное имя подходило ей так хорошо, что назвать её Александрой казалось почти неловко. Между тем ей было двадцать девять лет, она успела получить высшее образование, выйти замуж, родить двоих детей и пережить немало тяжёлого. С виду же Сашенька оставалась девочкой: невысокая, тоненькая, с узкими плечами, маленькими руками и удивительно ясным взглядом. Когда она проходила по коридору в домашнем платье, я всякий раз испытывал странное желание спросить, почему школьница не на уроках.
Детей её звали Катя и Миша. Оба были ещё дошкольниками и, как нередко бывает с детьми этого возраста, умели превратить восемнадцатиметровую комнату в целую страну, где под кроватью располагался гараж, на стуле — больница для кукол, а за шкафом, по всей вероятности, пролегала государственная граница. Из комнаты Корнеевых доносились то топот, то шёпот заговорщиков, то возмущённый голос Кати, обвинявшей брата в преступлении против её игрушечного хозяйства. Сашенька разрешала споры тихо, почти шёпотом; порой казалось, что дети говорят увереннее матери.
Мне всё никак не удавалось привыкнуть к мысли, что эта хрупкая молодая женщина — мать двоих детей. Случалось, я высказывал своё сомнение вслух. Сашенька сначала смущалась, потом сердилась и принималась искать паспорт. Она показывала мне страницу с годом рождения, затем записи о детях, словно предъявляла строгому чиновнику доказательства собственной взрослости. Я разглядывал документ с нарочитой серьёзностью и всё равно качал головой. Тогда она прятала паспорт и, обиженно улыбнувшись, говорила, что со мной невозможно разговаривать. Теперь понимаю: в шутке, которую я считал безобидной, была и доля невнимательности. Я видел её хрупкость, но не замечал, как тяжело ей приходилось.
Сашенька окончила в Москве Историко-архивный институт и некоторое время работала архивариусом. Мне представлялось, что это занятие ей подходит: терпеливо разбирать бумаги, различать едва заметные оттенки старых чернил, находить нужное место для каждого имени и каждой даты. Она рассказывала о своей прежней работе без восторга, но с уважением. В архиве, говорила она, всё должно иметь основание: не можешь подтвердить — не утверждай. В собственной жизни, к несчастью, такого порядка ей добиться не удалось.
Обстоятельства заставили её оставить привычное дело и устроиться официанткой в ресторан. О том времени Сашенька вспоминала неохотно. Я знал лишь, что работа была утомительная: весь день на ногах, чужие просьбы, чужие замечания, необходимость улыбаться даже тогда, когда улыбаться совершенно не хочется. В ресторане она и познакомилась с известным и состоятельным человеком. Он ухаживал настойчиво, дарил подарки, окружал вниманием, не скупился на красивые жесты. Потом они поженились. Родились Катя и Миша.
Со стороны такая история могла показаться счастливой. Молодая женщина, не имевшая ни богатства, ни влиятельных знакомых, встретила человека, способного обеспечить ей и детям спокойную жизнь. Но чужое счастье, если смотреть на него из окна соседней квартиры, почти всегда кажется устроенным проще, чем оно есть. Что происходило между супругами, я в ту пору не знал. Судить об их отношениях по подаркам и внешнему достатку было бы так же нелепо, как определять содержание книги по дорогому переплёту.
Сашенька между тем всё чаще говорила о своей несостоявшейся жизни. Ей представлялось, что замужество лишило её какого-то иного, более высокого счастья. Она мечтала о человеке одухотворённом, возвышенном, с которым можно было бы говорить не о покупках и счетах, а о вещах, имеющих для неё подлинное значение. Муж, по её словам, привязал её к себе деньгами и подарками, а затем она обнаружила, что живёт совсем не той жизнью, которую когда-то воображала. Я не берусь утверждать, насколько справедливы были эти обвинения. Я слышал лишь её рассказ — да и тот уже после того, как семейный разлад зашёл слишком далеко.
Она настояла на разводе. Потом запретила бывшему мужу встречаться с детьми, отвергала его помощь и отказалась от алиментов. В этих поступках чувствовалась такая отчаянная решимость, что даже Елена Петровна, привыкшая уверенно распоряжаться чужими делами, не всегда находила нужные слова. Мне кажется, Сашенька тогда воевала не столько с мужем, сколько с собственным прошлым. Она хотела доказать, что ничего ему не должна, что сумеет начать жизнь заново. Но вместе с обидой и гордостью в её распоряжении оставались двое маленьких детей, которым были нужны не доказательства, а обычные вещи: еда, одежда, спокойный сон и взрослые, умеющие договариваться.
Так она и поселилась с Катей и Мишей у матери, в комнате, которую прежде занимали мы с Галиной и Полечкой. Мне было странно видеть там чужие детские башмачки, чужие одеяла и коробки с игрушками. Не потому, что новые жильцы были мне неприятны. Просто квартира упрямо хранила память о прежней жизни. Каждая перестановка напоминала, как окончательно изменилось то, что ещё недавно казалось постоянным.
Елена Петровна с утра отправлялась в школу, потом занималась с учениками, готовила уроки и находила силы наставлять всех нас. Дети требовали внимания, словно сговорившись требовать его по очереди: стоило успокоить Катю, как Миша обнаруживал новую причину для слёз. Сашенька кормила их, одевала, укладывала спать, но делала всё словно через силу. Временами она застывала посреди комнаты, держа в руке какую-нибудь детскую вещь, и долго смотрела в одну точку. Потом спохватывалась и принималась за дело с поспешностью человека, испугавшегося собственной остановки.
Прежде она хотя бы улыбалась на мои шутки о паспорте. Теперь улыбка исчезла. В коридоре Сашенька старалась проскользнуть мимо соседей незаметно. На вопросы отвечала коротко. Елена Петровна, обычно не знавшая недостатка в словах, возле дочери тоже становилась осторожнее. Я слышал, как по вечерам она негромко спрашивала, поела ли Саша, и как та отвечала: «Потом, мама». Это «потом» повторялось так часто, что давно уже перестало обозначать определённое время.
Однажды Сашенька пришла ко мне сама. Она остановилась на пороге, не решаясь войти, и я по её виду догадался, что пришла она не за обычным соседским разговором. Я предложил ей сесть. Она опустилась на край стула, сложила руки на коленях и долго молчала. Я не торопил её. В комнате было слышно, как за стеной переставляют посуду и как кто-то прошёл по коридору, осторожно прикрыв дверь.
— Сергей Сидорович, — сказала она наконец, — я боюсь оставаться одна со своими мыслями.
Я спросил, что её пугает. Она ответила не сразу. Сначала заговорила о разводе, о муже, о том, что сама разрушила прежнюю жизнь, а теперь не понимает, как жить дальше. Слова давались ей с трудом; иногда она обрывала фразу и смотрела на меня, будто проверяла, не осуждаю ли я её.
Потом Сашенька призналась, что у неё появились навязчивые мысли о собственной смерти. По её словам, однажды она даже услышала у себя в голове чужой голос, подталкивавший её к гибели. Она произнесла это почти беззвучно и тут же испуганно взглянула на дверь. Я не стал расспрашивать о подробностях. По тому, как она говорила, я понимал, каких усилий стоило ей это признание. Передо мной сидела не капризная молодая женщина, разочаровавшаяся в удачном браке, а человек, которому страшно от того, что происходит с ним самим.
Мне захотелось сказать что-нибудь ободряющее, убедить её, что всё непременно наладится. Но обещать этого я не мог. Я сказал только, что она правильно сделала, придя ко мне, и с такими переживаниями нельзя оставаться одной. Мы немного посидели молча. Потом я предложил вместе навестить Ерофея Владимировича Ермакова. Сашенька согласилась. Я не знал, поможет ли разговор, но надеялся, что Ермаков сумеет выслушать её без насмешки и осуждения.
Ерофей Владимирович принял нас спокойно. Он не удивлялся, не перебивал и не торопился высказывать суждения. Сашенька рассказывала ему то же, что мне, только подробнее. Он слушал внимательно, а когда она умолкла, заговорил о том, что нельзя принимать мучительные мысли за приговор и тем более следовать им. Сам он называл подобные внушения советами «лукавого». Так он объяснял происходящее; Сашеньке его слова, по-видимому, были понятны и близки. Я же видел прежде всего её страх и надеялся, что доверительный разговор хотя бы немного его ослабит.
Ерофей Владимирович предложил ей пойти в церковь. Они сходили на исповедь, и Сашенька причастилась. Не берусь утверждать, будто одно это посещение сразу её исцелило, и не знаю, что ещё происходило в её душе после нашего разговора. Но позднее я заметил, что она начала понемногу возвращаться к обычной жизни. Стала чаще выходить из комнаты, внимательнее слушать детей, отвечать на вопросы не одним словом. Порой на её лице снова появлялось выражение той прежней Сашеньки, которая с серьёзным видом показывала мне паспорт и требовала признать её взрослым человеком.
Но самым трудным, вероятно, оставалось другое: перестать видеть в бывшем муже одного лишь виновника всех своих несчастий. К этому решению она пришла не сразу. Однажды Сашенька сказала мне, что хочет поговорить с ним и разрешить ему встречаться с детьми. Она произнесла это с такой осторожностью, словно боялась спугнуть собственную мысль. Я не стал поздравлять её с мудростью. Я слишком мало знал о том браке, чтобы решать за неё, что правильно. Но в желании перестать наказывать детей разлукой с отцом мне слышалось начало перемены.
Позднее я узнал, что она извинилась перед мужем и сказала, что во всём случившемся виновата сама. Не думаю, что в семейной беде непременно виноват кто-то один; да и мне не дано было разобраться в их жизни до конца. Однако для Сашеньки эти слова означали отказ от прежней ожесточённости. Она предложила мужу видеться с Катей и Мишей, помогать им, платить алименты, покупать игрушки. Решение было её собственным, и я радовался прежде всего тому, что она снова могла принимать решения, думая не только о своей боли.
На этом история Сашеньки ещё не закончилась. Впереди оставался разговор супругов и вопрос, смогут ли они вернуть утраченное доверие. Но в нашей квартире уже чувствовалось, что тяжёлое молчание, поселившееся в комнате Корнеевых, стало понемногу отступать. Катя и Миша по-прежнему шумели, спорили из-за игрушек и требовали внимания. Только теперь их мать иногда смеялась вместе с ними. После всего, что мне довелось услышать, этот негромкий смех значил для меня больше многих шумных происшествий нашего дома.
Вскоре Сашенькин муж приехал за женой и детьми. Ещё недавно никто из нас не решился бы предсказать такое примирение. Не знаю, сколько раз они успели поговорить прежде и какими словами объяснялись. В семейные переговоры я не вмешивался. Мне было достаточно видеть, что Александра больше не шарахается от каждого упоминания о муже и что Катя с Мишей, которым взрослые долгое время отказывали в понятных объяснениях, наконец услышали: папа приедет.
Елена Петровна, обычно распоряжавшаяся жизнью окружающих с уверенностью директора школы перед началом учебного года, в эти дни заметно притихла. Она то раскладывала детские вещи по стопкам, то проверяла, не забыли ли положить в сумку тёплые носки, то вдруг принималась искать какой-нибудь пустяк, без которого, по её убеждению, переезд казался ей решительно невозможным. Я подозревал, что хлопоты были ей нужны ещё и затем, чтобы не показывать волнения. Ведь совсем недавно она опасалась за дочь, а теперь та собиралась вернуться в семью, которую сама же сочла разрушенной навсегда.
— Главное, чтобы они друг друга услышали, — сказала мне Елена Петровна, когда мы встретились в коридоре. В руках у неё была стопка детских книжек, перевязанная тесёмкой. — Можно ведь всю жизнь прожить рядом и ни разу толком не поговорить.
От человека, способного без труда говорить за троих, это прозвучало неожиданно. Я не удержался и заметил, что в таком случае её зятю, вернувшемуся в семью, следовало бы записаться к ней на особые занятия. Она посмотрела на меня поверх книжек, но не обиделась.
— Сергей Сидорович, вы всё шутите. А тут дело серьёзное.
— Я и не спорю, Елена Петровна. Просто рад, что у вас появилась причина хлопотать о чемоданах, а не о беде.
Когда муж Сашеньки приехал, я видел его лишь мельком. Не стану описывать его чувства и намерения: мы были знакомы слишком мало, чтобы я мог о них судить. Он помогал выносить вещи, подхватывал то сумку, то детскую куртку, отвечал на вопросы Елены Петровны и, кажется, старался не привлекать к себе лишнего внимания. Катя держалась поблизости от матери, а Миша то и дело выбегал в коридор посмотреть, не осталось ли чего-нибудь интересного на прежнем месте.
Сашенька задержалась у дверей комнаты. Ещё недавно она проходила здесь с опущенными глазами, словно надеялась стать незаметной даже для стен. Теперь в её лице не было прежней безысходности, хотя и безоблачного счастья на её лице тоже не было. Она выглядела усталой и сосредоточенной. Наверное, примирение после тяжёлой ссоры не похоже на торжественный финал спектакля: никто не опускает занавес, никто не гарантирует, что завтра не придётся снова учиться терпению.
— Спасибо вам, Сергей Сидорович, — сказала она негромко.
Я хотел было ответить, что благодарить надо не меня, но удержался. В подобных случаях длинные объяснения только мешают. Я пожелал ей и детям добра, а она кивнула и пошла вслед за остальными. Через несколько минут в коридоре стало непривычно просторно. Не слышалось ни спора из-за игрушек, ни беготни маленьких ног. Даже дверные ручки, казалось, перестали дрожать от постоянных детских набегов.
В восемнадцатиметровой комнате с окнами на север осталась одна Елена Петровна. Она объясняла это просто: школа, в которой преподавала, находилась рядом, и менять удобное место жительства из-за семейных перемен дочери не имело смысла. Я не стал выяснять, одной ли близостью школы объяснялось её решение. У каждого человека есть право оставить часть своих соображений при себе. К тому же соседка не собиралась становиться отшельницей. Наоборот, теперь, когда в комнате освободилось место, её голос в общих помещениях стал слышен ещё отчётливее.
Звуков отъезд детей встретил по-своему. Он не высказывал особенной радости, но однажды заметил, что коридор снова обрёл акустику, пригодную для человеческой речи. Елена Петровна немедленно возразила: дети не мешали никому, кто умеет вести себя прилично. Геннадий Валерьянович ответил, что именно поэтому он и старался вести себя как можно тише. На этом спор мог бы закончиться, однако соседи ещё некоторое время обменивались замечаниями о воспитании, культуре и праве взрослого человека разговаривать в собственном доме.
У нас вообще была удивительная способность превращать самый ничтожный повод в общественное обсуждение. Чья-нибудь мокрая тряпка у двери могла вызвать диспут о санитарии; забытая на кухне ложка — о нравственности; незакрытая форточка — о том, что современная молодёжь утратила уважение к старшим. Слушая всё это, я порой думал, что коммунальная квартира — учреждение особого рода: каждый её обитатель одновременно и жилец, и контролёр, и обиженная сторона.
Среди вещей, переживших в нашей квартире не одну перестановку, было моё старое кресло-кровать. Родители купили его мне ещё много лет назад. Оно давно перестало выглядеть нарядным, но оставалось исправным и занимало больше места, чем мне хотелось. Я несколько раз собирался от него избавиться, а однажды уже почти решился вынести на помойку. Геннадий Валерьянович отговорил меня с такой убеждённостью, будто речь шла не о потёртой мебели, а о последнем сохранившемся экземпляре редкой театральной декорации.
— Зачем же выбрасывать хорошую вещь? — удивился он. — Она ещё послужит. Надо только найти ей правильное место.
Правильное место отыскалось за квартирной дверью. На лестничной площадке, возле окна, был угол, куда кресло встало так удачно, словно его когда-то специально для этого и изготовили. Между четвёртым и пятым этажами потолок поднимался высоко, а дневной свет из окна делал площадку гораздо приятнее обычной лестничной клетки. Я вынес туда кресло, придвинул к стене и отступил на шаг, оценивая результат. Так у нашей квартиры появилась, можно сказать, маленькая гостиная без дверей, открытая всем соседям.
У этого нововведения была своя предыстория. Пока у Корнеевых жили маленькие дети, Елена Петровна приучила Звукова и его гостей выходить для долгих разговоров на лестничную площадку. В тесном коридоре беседа мешала детям, а в комнате Геннадия Валерьяновича не всегда хватало места и воздуха для всех желающих высказаться. Гости сперва выходили на минуту, затем задерживались, увлекались воспоминаниями, спорили о театре и возвращались уже после того, как успевали забыть, зачем покинули квартиру. Кресло оказалось кстати: теперь хотя бы один участник таких разговоров мог сидеть.
Впрочем, я вскоре обнаружил, что кресло полезно не только любителям бесед. В свободные минуты я сам выходил из квартиры, усаживался в него и оставался один. Ничем особенным я там не занимался. Я не читал газету, не составлял планов и не подслушивал соседские разговоры. Сидел, смотрел в окно или на высокие стены лестничного пролёта и думал о своём.
Сначала мне казалось странным, что отдыхать удобнее не в собственной комнате, а за дверью квартиры, на площадке, где время от времени кто-нибудь проходит с сумками или поднимается по лестнице. Но именно в этом и было его преимущество. Прохожий здоровался и шёл дальше. Никто не начинал обсуждать чужие семейные обстоятельства, не просил оценить свежие стихи и не требовал немедленно разрешить вопрос, который ещё вчера считался неотложным. На лестнице люди почему-то признавали за человеком право просто сидеть.
Я вспоминал Сашеньку с детьми и Елену Петровну, оставшуюся в комнате одна. Думал о Звукове, которому, несмотря на театральное прошлое и склонность к громким рассуждениям, тоже требовались самые обыкновенные вещи: чтобы рядом был близкий человек, чтобы в доме не было бесконечной ссоры, чтобы нашлось место для старого кресла. Думал, конечно, и о себе. За последние годы наша квартира видела столько перемен, что иногда я с трудом узнавал её. Люди приходили, уходили, делили комнаты, мирились и ссорились, а стены оставались на месте, словно терпеливо дожидались следующей истории.
Однажды я откинул голову и посмотрел вверх. Между четвёртым и пятым этажами потолок казался таким высоким, что его вполне можно было принять за маленькое домашнее небо. Ни облаков, ни звёзд, разумеется, на нём не было — только штукатурка, местами потемневшая от времени. И мне почему-то стало хорошо. Не потому, что исчезли заботы или разрешились все вопросы. Просто в эту минуту никто ничего от меня не хотел.
Я улыбнулся и подумал, как же мало человеку иногда требуется для счастья. Совсем немного: чтобы хотя бы на пять минут в день его оставляли в покое.
Глава пятнадцатая. Сундаралов о Королевиче
Весной тысяча девятьсот девяносто седьмого года я встретился с актёром Герардом Сундараловым. Повод для этой встречи радостным назвать было трудно. Андрей исчез, и долгое время о нём не было никаких вестей. Не то чтобы прежде брат отличался усердием в переписке или любил звонить родственникам с отчётом о прожитом дне, но одно дело — привычное молчание, а другое — полное неизвестие. От него не приходило ни писем, ни телефонных звонков, и всякая попытка представить, где он теперь и что с ним происходит, заканчивалась предположениями одно другого мрачнее.
И вдруг от его друга я узнал, что Королевич объявился. Новость была столь неожиданной, что я, прежде чем обрадоваться, несколько раз переспросил, действительно ли речь идёт об Андрее. С Герардом мы коротко переговорили по телефону и условились встретиться на Тверском бульваре: актёру так было удобнее. Я не стал возражать. Когда человек может рассказать тебе о пропавшем брате, место встречи представляется самой несущественной подробностью.
На бульваре стояла весна — та московская весна, когда ещё не вполне доверяешь теплу и потому прохожие одеты кто во что горазд: один уже расстегнул пальто, другой упрямо держится за зимний шарф. Под деревьями лежали прошлогодние листья, перемешанные с влажной землёй, а с проезжей части доносился привычный шум машин. Я пришёл немного раньше и несколько раз прошёл вдоль скамеек. Сесть не решался: казалось, стоит устроиться поудобнее, и Герард непременно появится с другой стороны бульвара, а я его не замечу.
Он действительно появился неожиданно — быстрым шагом, с выражением человека, который уже куда-то опаздывает, хотя до назначенного времени оставалось несколько минут. Мы обнялись. Я вгляделся в его лицо, пытаясь по нему одному определить, хорошие или дурные новости он принёс. Но лицо Сундаралова выражало только радость встречи и усталость от собственных хлопот. Мы сели на скамейку. Я хотел спросить сразу обо всём: жив ли Андрей, здоров ли, где ночует, есть ли у него деньги, почему он не даёт о себе знать. Вышло совсем иначе.
— Говоришь, пьянствует? Вслух стихи читает? — спросил я, всё ещё не вполне справившись с волнением. — Ты его хоть на магнитофон запиши. Там никакого магнитофона у вас нет?
— У Андрея есть, — улыбаясь, ответил Сундаралов.
— Запиши его декламацию. Брат, поросёнок эдакий, скрывается — хоть голос его послушаем. Да и сам, глядишь, воспламенится. Жалко, когда гибнет, пропадает талант. Я помню его актёрские работы, некоторые были просто гениальны.
Слова эти я произнёс без намерения приукрасить прошлое. У Андрея действительно был редкий дар: стоило ему выйти перед зрителями, и человек, которого я знал с детства со всеми его слабостями и упрямством, вдруг словно переставал быть моим братом. Он умел заставить слушать себя. Я помнил не только роли, но и то особое внимание, которое возникало вокруг него, когда он начинал говорить со сцены. Потому-то меня и мучило известие о его теперешней жизни. Не каждому дано обладать таким даром; тем горше видеть, как небрежно он с ним обходится.
— Да, в том товариществе, где было «вольное поселение художников», Крапивинский переулок помнишь? — спросил Герард.
— Я там не был.
— Так вот, там поэт Евгений Рейн, услышав, как Андрей читает стихи Бродского, сердечно его благодарил. Сказал: «Хорошо ты читал стихи». Даже теперь, когда Королевич начинает заниматься чем-то, имеющим отношение к театру, очень интересно получается.
Герард говорил с тем воодушевлением, какое возникает у актёра, когда он вспоминает чужую удачную работу и на минуту забывает обо всём, что случилось после неё. Я же зацепился за слово «теперь». Значит, талант не исчез, не был окончательно растерян. За нынешней неустроенностью ещё угадывался тот самый Андрей, которого когда-то слушали затаив дыхание.
— То есть своим делом, — подсказал я Герарду. — Он же жизнь свою фактически на это положил. Как можно было бросить?
— Да-да, я об этом и говорю. Когда он что-нибудь рассказывает, какую-то теорию излагает, вспоминает театральные байки — это очень интересно. Я его всегда подбадриваю, говорю: «Людей-то много, которые тебя любят и помнят, но надо ж хотя бы в порядок себя привести».
— И начать трудиться, самовыражаться. Актёру публика нужна. Кто его вспомнит, узнает, если он, как ты говоришь, безвылазно сидит в тёмной комнате?
Я произнёс это с раздражением, хотя отлично понимал, что сердиться на отсутствующего Андрея сейчас бессмысленно. Герард терпеливо выслушал меня. На бульваре рядом прошла женщина с хозяйственной сумкой, где-то за спиной рассмеялись молодые люди, а мы сидели и обсуждали человека, который, как нам обоим казалось, мог бы стоять на сцене и принимать аплодисменты, но предпочитал прятаться от собственной жизни.
— Как вы с ним встретились? — спросил я наконец.
— Купил я пару билетов на многообещающую премьеру, — начал Сундаралов, — в надежде их хорошо продать и немного «наварить» на разнице. Надо же иногда пользоваться своим положением.
Он произнёс это без малейшего смущения, словно речь шла не о торговле театральными билетами, а о совершенно естественной части актёрского ремесла. Я усмехнулся: Герард умел рассказывать о собственных затеях так, что даже неудачи превращались в маленькие комические сцены.
— И почему-то не получилось у меня их продать, — продолжал он. — А билеты дорогие. Поехал я в день спектакля к театру в надежде, что их кто-то возьмёт, пусть даже за свою цену. Не берут.
Я представил его у входа: в одной руке билеты, вокруг публика, которой непременно нужно попасть на премьеру, но почему-то никому не нужны именно эти два места. Наверное, Герард уже подсчитывал убытки и с каждой минутой всё меньше надеялся найти покупателя. Однако самое невероятное случилось не с билетами.
— И тут, прямо у входа, материализовался Королевич, — сказал он. — «Ге-Ге-Гера! Ты?» Я стою весь в слезах, обнимаемся, не до торговли. И мы с ним по этим дорогим билетам пошли в театр.
Он замолчал и улыбнулся уже совсем иначе. В его голосе не осталось ничего от деловой досады по поводу несостоявшейся продажи. Я невольно представил эту встречу: театральные двери, суета перед спектаклем, люди, торопящиеся сдать пальто, и два старых товарища, которые в один миг забыли обо всём, кроме того, что снова увидели друг друга. Герард не говорил, как выглядел Андрей в ту минуту, а я не стал перебивать вопросами. Было достаточно того, что брат оказался жив и что его появление вызвало у друга слёзы, а не желание перейти на другую сторону улицы.
— А потом, сколько в театр ни собирались сходить, не получалось, — добавил Сундаралов.
— Почему? — не понял я.
— Потому что он практически всегда не в форме. Театра в нём много, а до театра он никак не доберётся.
Герард сказал это почти шутливо, но улыбка быстро исчезла. И я почувствовал, что за удачной формулировкой скрывается совсем не смешная история. Андрей ещё мог говорить о сцене, вспоминать роли, читать стихи и строить планы, но между желанием и поступком образовалось расстояние, которое, похоже, ему становилось всё труднее преодолеть.
Я посмотрел на своего собеседника. Мне хотелось попросить его не останавливаться, рассказать всё, даже самое неприятное. Теперь, когда Андрей нашёлся, неизвестность не исчезла: теперь за ней проступали подробности чужой, почти неузнаваемой жизни брата. Я немного помолчал и задал следующий вопрос:
— А вы с Андреем живёте в лагере? Там же, где ты раньше обитал?
— Да-да-да. То есть, перед тем, как к матери в деревню съездить, я его туда пристроил.
Герард ответил не сразу. Он поправил воротник и посмотрел куда-то поверх моего плеча, словно за шумом бульвара пытался различить далёкий лесной лагерь. Слово «живёте» я произнёс нарочно: мне хотелось понять, есть ли у брата хоть какое-то постоянное пристанище. После всего, что произошло с нашей квартирой, вопрос о крыше над головой перестал казаться мне пустяком.
— В смысле, «пристроил»? Там у вас старший кто-то есть, кто за этим всем следит?
«Пристроил» — слово хозяйственное, уместное скорее в разговоре о чемодане или старой мебели. Услышать его применительно к Андрею было неприятно. Впрочем, я понимал: Герард не хотел обидеть друга. Он, видимо, сделал то, чего сам Андрей сделать уже не мог, — договорился, попросил, нашёл место.
— Конечно. В лагерь, собственно говоря, просто так и не войдёшь. Он принадлежит организации. Михал Михалыч там бессменный менеджер, как теперь говорят.
Я слишком хорошо знал жизнь в коммунальной квартире, чтобы поверить в лесное братство, существующее без всяких правил. Если люди живут вместе, рано или поздно появляется тот, кто следит за порядком, деньгами и чужими привычками. Меня интересовало, кто отвечает за Андрея, когда он пропадает на несколько дней или возвращается не в состоянии объяснить, где был.
— Он деньги с вас берёт за проживание?
Герард произнёс имя Михал Михалыча с уважением, с каким обычно говорят о человеке, способном одним разговором решить десяток бытовых вопросов. Я представил не столько менеджера, сколько сторожа, завхоза и миротворца в одном лице. Но это было только моё воображение: самого Михал Михалыча я не видел.
— Сначала ничего не брал, а сейчас мы немного ему приплачиваем. Там хорошее место, птиц много. Приезжай, как время будет, погуляем, искупаемся. Там есть озерцо.
Слово «приплачиваем» меня несколько успокоило. Бесплатное гостеприимство нередко кончается в самый неподходящий момент; пусть лучше за жильё берут скромную, но понятную плату. Герард заговорил об озерце и птицах так увлечённо, словно приглашал меня на дачу, а не в место, где мой брат пытался пережить очередной поворот судьбы.
— Ты про брата расскажи.
Я перебил его, пожалуй, резче, чем следовало. Птицы, вода и летние прогулки могли подождать. Мне нужно было узнать, как Андрей проводит дни, чем питается, с кем разговаривает и не оставил ли окончательно мысли о сцене. Герард не обиделся. Он и сам, кажется, понимал, ради чего я назначил встречу.
— Андрей мне всё предлагал: «Может, что-нибудь сделаем?» Говорю: «Вот есть пьеса для двух актёров — Мрожек, „Эмигранты“». Обсудили, даже несколько раз с ним репетировали. И он втягивался в работу, увлекался, вопросы задавал. А за последние два месяца, наверное, раз десять, часов в одиннадцать вечера, говорил мне: «Гера, я прошу тебя, давай завтра порепетируем».
При слове «репетировали» я невольно подался вперёд. Наконец в рассказе возникло что-то, имеющее отношение не к ночлегу и выпивке, а к настоящему делу. Мне было важно услышать, что брат ещё способен сосредоточиться, услышать партнёра, довести сцену до конца. Пьеса для двух актёров казалась удачным началом: ни большой труппы, ни сложных декораций, только люди и их работа.
— Про вас отдельно надо пьесу пис;ть, — засмеялся я. — Один посещает церковь, выбрал духовный путь развития, другой — заплутавший, пьющий. Мыться не хочет, стираться не хочет.
Я рассмеялся, но смех вышел невесёлым. Герард и впрямь держался за какую-то внутреннюю дисциплину, искал духовную опору; Андрей же, насколько я мог судить по последним известиям, избегал всякой дисциплины. Смешная сценическая пара получалась лишь до тех пор, пока не вспоминалось, что речь идёт о живых людях, а не о вымышленных персонажах.
— Скорее, не может, — поправил Сундаралов.
Поправка была короткой, но я её услышал. Говорить о брате «не хочет» было легче, чем допустить «не может». В первом случае виноват только характер, во втором приходится признать, что человек уже не вполне владеет собой. Я не знал, насколько далеко зашло это разрушение, и потому продолжал спрашивать.
— Не может? Допился? Причём это не нищий, а если верить тебе, богатый алкоголик, у которого полмиллиона в кармане лежит.
Полмиллиона я произнёс почти вызывающе. Мать больна, у нас теснота и постоянные хлопоты, а где-то неподалёку ходит Андрей с деньгами, которые могли бы избавить его хотя бы от самых унизительных неудобств. Я понимал, что богатство само по себе не возвращает здоровье и не делает человека разумнее. И всё-таки эта сумма не укладывалась в картину лесного существования.
— Не в кармане, а на банковской карточке. Но он просил меня никому об этом не говорить.
Герард понизил голос. Я заметил, что он словно пожалел о сказанном: ради моего спокойствия он нарушил доверие друга. Однако тайна уже прозвучала, и я не мог сделать вид, будто не расслышал.
— А в конце пьесы его персонаж так и умирает, не истратив деньги. И тебе, своему другу, не даст ими воспользоваться. Не говоря уже о больной матери и ухаживающем за ней брате, о которых не хочет даже вспоминать.
Мне вдруг вспомнилась мать. Я не раз пытался представить, что сказал бы ей Андрей, если бы пришёл к нам без оправданий и претензий. Теперь, слушая Герарда, я всё яснее понимал: деньги служили брату не столько возможностью что-то исправить, сколько способом никому ничего не быть должным. По крайней мере, так мне виделось со стороны.
— Вам с матерью точно не обломится. Он мне об этом очень определённо заявил. Причём ещё полчаса очень эмоционально объяснял, почему не даст.
Герард ответил без колебаний. От этого его слова прозвучали ещё обиднее. Он не спорил со мной о справедливости и не пытался оправдать Андрея; просто передавал то, что услышал сам. А я невольно думал не о рублях, а о годах, которые мать отдала сыну.
— Почему? — заинтересовался я.
Я спросил почти шёпотом. Можно было ожидать любой старой обиды, но мне хотелось хотя бы понять её причину. Герард сидел рядом, и всё же казалось, будто между нами возник третий собеседник — отсутствующий Андрей, который заранее приготовил обвинительную речь, не предполагающую возражений.
— Вы его серьёзно обидели. Ты увёл у него из-под носа Афродиту. Спрашиваю: «А мать?» — «А что она мне хорошего в жизни сделала?» Такой был ответ. Так что вам не даст. А мне уже несколько раз предлагал. Я ему на это отвечал очень зло. Обычно часов в одиннадцать к нему приходит озарение. Он стучится ко мне в дверь и говорит: «Гера, у тебя есть счёт в банке? Я хочу тебе положить на него часть денег» — «Никакого счёта у меня в банке нет и деньги твои мне не нужны!» Я кричу на него и после этого разговора полночи не могу заснуть.
Имя Афродиты прозвучало настолько неожиданно, что я сперва растерялся. В памяти брата, выходит, наша семейная история превратилась в давнюю любовную тяжбу. А слова о матери ударили больнее всего. Я не стал перебивать: Герард рассказывал не о том, что считал справедливым, а о том, что говорил Андрей. Разница была существенная.
— А что так?
Я посмотрел на Герарда внимательнее. Он не производил впечатления человека, рассчитывающего на чужие деньги. И всё-таки его осторожность требовала объяснения: почему он, живя так непросто, отказывается даже от дружеской помощи?
— За этим разговором чувствуется какая-то неискренность, какой-то подвох.
Это был ответ человека, который успел изучить Андреевы порывы. Сегодня Андрей готов расстаться с деньгами, завтра, возможно, вспомнит о них с обидой, а послезавтра решит, что его обманули. Я не знал, случилось бы именно так, но опасение Герарда понимал. Никакая сумма не стоила дружбы, превращённой в бесконечный счёт взаимных претензий.
— И Андрей будет теперь потихоньку пить, пока не пропьёт печёнку или эти полмиллиона.
Мы некоторое время молчали. По дорожке прошла женщина с хозяйственной сумкой; неподалёку зашумели голоса. Обычная московская жизнь шла своим чередом, а я всё пытался соединить два образа брата: талантливого актёра, способного увлечённо говорить о театре, и человека, который живёт в лесном лагере, скрывает деньги и сердится на больную мать. Следующий вопрос напрашивался сам собой: сколько ещё он сможет так существовать?
— Я ему про это уже десять раз сказал. А то приходит и жалуется: «Поверишь ли, Гера, пакет с продуктами у меня отобрали». А я знаю, что не отобрали, а оставил его, по пьяни, в электричке. Он всё время чего-нибудь теряет, забывает. Умудряется сесть не на ту электричку, которая везёт его не в Пушкино, а во Фрязино. Потом уже рассказывает, что познакомился там с хорошим человеком, который в своей машине что-то сломал. Он ему от доброго сердца пожертвовал на ремонт. Добрый человек был счастлив, катал его всю ночь по городу и всё такое.
Я слушал и думал, что для Андрея даже покупка хлеба, по-видимому, превращалась в приключение с непредсказуемым концом.
Сундаралов рассказывал спокойно, но я видел, как часто ему приходится повторять одни и те же увещевания. Можно бесконечно советовать человеку беречь здоровье и деньги; гораздо труднее каждую неделю встречать его с новым объяснением очередной пропажи.
Я вспомнил, каким осторожным был брат прежде. Он замечал чужую рассеянность, мог с насмешкой указать на плохо завязанный шнурок или забытую в гостях вещь. Теперь же сам терял продукты и дорогу. В этой перемене было что-то одновременно нелепое и страшное.
— Если у Андрея с собой были деньги, сел бы на такси и доехал до вашего лагеря.
Мне казалось, что я предлагаю очевидное решение. Деньги у Андрея есть, московские улицы ему знакомы, а дорога до лагеря, по словам Герарда, вовсе не была тайной. Но я уже начинал подозревать, что дело не в отсутствии выхода: брат, возможно, перестал считать неприятности тем, чего следует избегать.
— Ему нравятся приключения. Нравится, когда есть возможность с кем-то пообщаться.
Сундаралов произнёс это без осуждения. Для него случайные попутчики, вокзальные разговоры и бесконечные возвращения были частью нынешней жизни Андрея. Я же пытался понять, как человек, прежде дороживший своим уединением, стал искать общества там, где никто ничего о нём не знал.
— Он полюбил с незнакомыми людьми общаться? — удивился я, помня брата очень осторожным.
Прежде он не спешил доверяться незнакомцам и нередко встречал чужое любопытство колкой репликой. Возможно, среди случайных попутчиков ему было легче: они не знали ни его прошлых ролей, ни семейных обид, ни того, как давно он обещал себе начать всё заново.
— Да-да-да. Ну, то есть с ним всякие истории происходят. Но с другой стороны, у него ещё осталось желание вернуться на сцену. Он говорит: «Знаешь, когда я возвращался в Москву, думал: „Я ж еду в театр. Я хочу играть. Я буду играть“. И что-то странное произошло. Гера, почему я не играю?»
Герард говорил о нём как актёр об актёре. Я слышал, что за жалобами и нелепыми историями он всё ещё различает прежнего Королевича — человека, которому сцена была нужна не меньше воздуха. Мне хотелось поверить в эту надежду, но чем дальше шёл разговор, тем сильнее она напоминала обещание, которое Андрей даёт прежде всего самому себе.
Я представил брата в электричке: за окном мелькают платформы, он смотрит на своё отражение в стекле и мысленно произносит слова о возвращении в театр. Какое-то время в этих словах, наверное, есть настоящая решимость. А потом поезд прибывает, начинается суета, кто-нибудь заговаривает с ним — и намерение снова откладывается на неопределённое завтра.
— Судя по твоим рассказам, он не то, что играть, дойти до театра не может.
Вопрос вырвался у меня резче, чем хотелось. Я сердился не на Герарда, который делал для Андрея больше многих, а на бессилие всех этих разговоров. У брата ещё оставалась профессия, к которой он мог обратиться, но даже путь к ней оказался загромождён мелкими ежедневными поражениями.
— Да. Жалуется: «Ну, я сейчас не в форме». А он, действительно… Ты меня прости, у него что-то с мочевым пузырём.
Герард смутился. Я заметил это сразу: о театре он говорил охотно, о потерянных покупках — с усталой усмешкой, а теперь подбирал слова осторожно, словно боялся унизить друга даже в его отсутствие. Мне стало ещё не по себе до того, как я услышал объяснение.
— Когда напьётся — писается?
Я задал вопрос грубо и тут же пожалел о грубости. За ней скрывался страх: если это правда, то Андрей нуждался уже не в советах о чистой рубашке и новых ботинках. Ему нужен был врач. Но я не знал, согласится ли он вообще услышать подобное предложение.
— А вот он говорит, что не во сне, а как-то так, самопроизвольно.
Герард не стал строить догадок и передал лишь слова самого Андрея. Я тоже не мог знать, что именно с ним происходит. И всё же подробность эта многое объясняла: почему брат избегает людных мест, почему откладывает поход в театр, почему даже обычная забота об одежде превратилась для него в мучительную задачу.
— Ужасы рассказываешь, — горько усмехнулся я. — И даже это его не останавливает? Пьёт и пьёт?
Я отвернулся, чтобы скрыть выражение лица. Совсем недавно мы обсуждали стихи Бродского и возможную постановку Мрожека. Теперь разговор дошёл до болезни, о которой брат, вероятно, не хотел говорить даже друзьям. Между этими двумя сторонами его жизни не было никакой разумной границы — одна постоянно вторгалась в другую.
— Ну, он пьёт не каждый день, — заступился за сокурсника Сундаралов. — Где-то раз в три дня. И сильно не упивается. «Гера, я пиво, капельку». Пьёт столько, чтобы можно было на улице стихи читать, заговаривать со всеми. Как-то так. Появляется в лагере часиков в семь вечера и до десяти куролесит. Один раз решил себя обуздать: «Гера, давай договоримся, если я ещё хоть раз напьюсь, то с меня штраф три тысячи». Он потом несколько раз напивался, но про штраф не говорил. Да и я ему про деньги не напоминал. Потом он, видимо, вспомнил, и стал настаивать, чтобы я взял три тысячи. Я отказывался, а потом взял. Заплатил Михал Михалычу за комнату. Потом, смотри, какой живот у меня вырос, это всё из-за твоего брата. Потому, что Андрей на нервной почве кушает хорошо, а я, зная это, готовлю побольше. Да и шоколадками он угощает, а они же калорийные. Он к ним пристрастился, у него во всех углах шоколад валяется. То есть, с едой проблем особых нет.
Сундаралов словно спешил защитить Андрея от окончательного приговора. Он уточнял, сколько тот пьёт, как возвращается в лагерь, что приносит с собой. Я слушал и понимал, что такие подробности стали для Герарда привычным способом следить за состоянием друга: пришёл ли вовремя, не потерялся ли, способен ли разговаривать связно.
Особенно меня поразили шоколадки. Я представил брата, входящего вечером в свою комнату с карманами, набитыми сладостями. В этой почти детской привычке было что-то жалкое. Возможно, он искал в ней простое удовольствие, не требующее усилий и решений. Но почему именно он покупал столько шоколада, мы с Герардом наверняка знать не могли.
— Шоколадом, наверное, с алкоголем борется, — предположил я.
Я попытался объяснить себе эту странность хотя бы чем-то понятным. Впрочем, произнеся предположение вслух, сам почувствовал, насколько оно шатко. Слишком мало я знал о нынешней жизни Андрея, чтобы уверенно судить даже о таких пустяках.
— Ну да. Хотя тоже возникает определённого рода зависимость. Знаешь, у Андрея ещё что-то с головой. Представляешь, он временами тебя не помнит. Я в разговоре упоминаю о тебе, а он спрашивает: «Какой брат?» — «Родной твой брат, Сергей Сермягин. Не помнишь?» — «Может, увижу — вспомню». Ты на него не сердись. Когда человек начинает со всеми подряд знакомиться на улице, то у него, конечно, уже вся память смывается.
Слова о памяти заставили меня забыть и об электричках, и о шоколаде. Я посмотрел на Герарда, надеясь, что он сейчас поправится или объяснит всё неудачной шуткой. Но он говорил серьёзно.
Я невольно вспомнил наши детские годы, знакомые комнаты, материнский голос, ссоры и примирения, которых за жизнь накопилось немало. Можно отвернуться от семьи, не отвечать на письма, не желать встречаться. Но что значит — не помнить собственного брата? Я не знал, было ли это настоящим провалом памяти, болезненной спутанностью или способом уйти от неприятного разговора. Герард тоже не мог дать ответа.
Обиду вытеснила тревога. Отношения между нами были тяжёлыми, но сейчас мне хотелось прежде всего понять, насколько далеко зашла его болезнь. Я помолчал, а затем спросил о человеке, которого Андрей, казалось бы, забыть не мог.
— А отца помнит? — спросил я наконец. После рассказа о том, что Андрей временами не может вспомнить родного брата, мне хотелось нащупать хотя бы одну нить, связывавшую его с прежней жизнью.
Герард посмотрел на меня внимательно, словно прикидывал, что я надеюсь услышать. Потом заговорил оживлённее: воспоминание об Андрее потянуло за собой другую, ещё более невероятную историю.
— Говорит: «Позвонил Сидору Степановичу из Сыктывкара. Представляешь, ответил мне. Мы говорили с ним двадцать минут, и он даже прислал мне три тысячи рублей». Это сейчас у него полмиллиона, потому что продал квартиру в Сыктывкаре. А тогда ещё денег не было. Там с квартирой уникальная история. Его ведь «чёрные риелторы» в охапку взяли. Зашли в квартиру два человека спортивного вида, а вышли вместе с ним. Они взяли его, пьяненького, привезли в какую-то свою квартиру под предлогом того, что они из ЖЭКа и занимаются приведением в порядок его жилища. Какое-то время он у них жил, они поили его, об этом писала потом местная пресса.
Я оглядел бульвар. Мимо нашей скамейки шли люди, кто-то спешил к метро, кто-то неторопливо прогуливался под деревьями. Обыкновенная московская жизнь продолжалась своим чередом, и тем неправдоподобнее звучал рассказ о брате, некогда так уверенно чувствовавшем себя на сцене.
— Постой, — перебил я. — Они явились как работники ЖЭКа, а Андрей даже не потребовал документов?
— Я при этом не присутствовал, Серёжа, — возразил Герард. — Рассказываю, что знаю с его слов и что потом писали. Он был пьян. Кто теперь скажет, как именно его убедили?
Мне хотелось представить всё в подробностях: лестничную площадку, чужие ботинки у порога, разговор, после которого хозяин уходит вместе с незваными гостями. Но ни я, ни Герард этого не видели. Достраивать чужую беду догадками было бы слишком легко.
— Убить его хотели?
— Не знаю, хотели убить или нет. Он жил у них, а тем временем квартиру его готовили к продаже. Мебель всю вывезли. Действительно, сделали ремонт. А ту квартиру, в которой его держали, атаковала с крыши на тросиках группа захвата «Альфа».
Сундаралов рассказывал почти буднично, словно речь шла о затянувшемся ремонте у знакомого. Я же никак не мог совместить два обстоятельства: мошенники, по его словам, действительно приводили квартиру в порядок и одновременно держали хозяина в другом месте, лишив его возможности распоряжаться собственной жизнью.
— Значит, пока Андрей сидел у них, в его квартире уже распоряжались посторонние? — уточнил я.
— Именно так. Мебель вывезли, ремонт сделали. А дальше вмешалась милиция.
— Ничего себе. Наверное, всё же не «Альфа», а местный ОМОН?
Я не пытался спорить ради спора. Рассказ о бойцах, спускавшихся с крыши на тросах, напоминал сцену из боевика. Герард не настаивал на названии подразделения: ему было важно другое — Андрея удалось освободить.
— Короче, разбили окно, освободили, а из разбойников на тот момент в квартире никого не было. И корреспонденты сделали фото: стоит Андрей на коленях, руки заложены за голову, а на заднем фоне — продавленный диван, на котором он спал. Все это было позапрошлогодним летом, в девяносто пятом году. Разбойников, этих «чёрных риэлторов», всё же нашли, состоялся над ними суд. Ну и короче, какая-то фирма взялась прошлым летом, продала ему квартиру, а до этого он жил в общежитии у милиционеров. Какой-то добрый полковник подарил ему свой старый штатский костюм.
Перед глазами возникла газетная фотография, хотя самого снимка я не видел: Андрей на коленях, руки за головой, позади продавленный диван. В такой позе человек выглядит скорее задержанным, чем спасённым. Я представил, как он мог растеряться перед вооружёнными людьми, но тут же одёрнул себя: об этом Герард ничего не говорил.
— В общежитии не пил?
— Умудрялся вечерами. Хотя больших денег у него ещё не было. Но как-то умудрялся.
— Стало быть, и после такого приключения не остановился, — сказал я. — Удивительное упорство. На сцену вернуться не может, а выпить возможность всегда найдёт.
Герард не улыбнулся. Я и сам почувствовал неловкость: за язвительным замечанием стояло не раздражение чужими странностями, а бессилие перед бедой родного брата.
— Да, квартиру вернули, и он там какое-то время жил. А как оказался? Пропил свою московскую. Также обманули, обменяли на сыктывкарскую с доплатой. Он говорит: «Даже не заметил смену города». А в прошлом году фирма эту сыктывкарскую квартиру продала, деньги в банк на его счет положили. С помощью банковской карточки он может деньги снимать, что и делает. Когда пять, когда три, когда шесть тысяч снимает.
— «Даже не заметил смену города», — повторил я. — Андрей это всерьёз говорил или смеялся над собой?
— Он умеет так рассказывать, что не поймёшь, — ответил Герард. — Иногда шутит, иногда будто сам не видит, насколько всё страшно.
Я попытался восстановить последовательность событий. Сначала Андрей лишился московской квартиры, согласившись на обмен с доплатой и оказавшись в Сыктывкаре. Затем туда явились новые мошенники, увели его под предлогом ремонта и стали готовить жильё к продаже. После освобождения квартира к нему вернулась; позднее её продали, а вырученные деньги положили в банк. В этом пересказе всё укладывалось в несколько предложений. В жизни брата за каждым стояли месяцы, о которых я почти ничего не знал.
Названная сумма казалась внушительной. Но после всего услышанного деньги представлялись не столько спасением, сколько новой опасностью. Человек, способный забыть покупки в электричке и довериться случайным знакомым, теперь мог самостоятельно снимать со счёта тысячи рублей.
Я вспомнил рассказы о репетициях «Эмигрантов», о том, как Андрей просил Герарда снова и снова возвращаться к пьесе. И рядом возникала другая картина — не воспоминание, а воображаемая сцена: чужие люди уводят брата из квартиры. Как совместить в одном человеке талантливого актёра и эту пугающую доверчивость?
— Ты знаешь, — сказал я после паузы, — мне всё время кажется, что он ещё может опомниться. И всякий раз твои рассказы убеждают меня в обратном. Ведь квартиру ему вернули, деньги у него есть. Казалось бы, начни сначала. Но куда он теперь пойдёт с этими деньгами?
Герард развёл руками. Похоже, он тоже не знал ответа. Мы незаметно подошли к самому трудному вопросу: как помочь человеку, который временами просит помощи, а затем уклоняется от каждого конкретного шага.
— Это для пьющего человека — самое страшное, — сказал я. — Когда деньги есть, их можно тратить, не спрашивая себя, на что будешь жить завтра. Понадобилась бутылка — купил. Захотелось ещё — снова купил. И так день за днём. Получается ловушка, причём устроенная из собственных денег.
Герард слушал, чуть наклонив голову. По бульвару спешили люди; возле газетного киоска женщина уговаривала ребёнка не наступать в лужу. Я невольно позавидовал прохожим: каждый знал, куда направляется. О брате моём такого сказать было нельзя.
— Может, он и хотел бы протрезветь, — продолжал я, — заняться театром, привести себя в порядок. Но как откажешься от денег, когда они лежат на карточке и их в любую минуту можно снять? Разве что отдать их тебе на хранение. Скажем, попросить: «Гера, не выдавай мне больше необходимого». Только кто поручится, что на другой день он не потребует всё обратно?
— Нет, — сразу возразил Сундаралов. — Мы с ним это обсуждали. Он сам мне предлагал взять деньги. Я отказался.
— Почему?
— А зачем мне такая ответственность? Сегодня он доверяет, завтра обидится. Начнёт считать, сколько было и сколько осталось. Ты ведь знаешь Андрея. Он может произнести прекрасную речь о дружбе, а через час увидеть в любом слове оскорбление.
Я не стал спорить. Мне вспомнились семейные ссоры, в которых Андрей легко перекладывал ответственность за свои поступки на других. Впрочем, судить о нём по прежним ссорам было несправедливо: мы давно не виделись. Герард же встречался с ним почти ежедневно. Именно поэтому мне хотелось вытянуть из собеседника не общие оценки, а хоть какое-нибудь свидетельство того, что брат способен изменить свою жизнь.
— Значит, дело даже не в деньгах, — сказал я. — В нём самом нет решимости. Чтобы однажды встать и сказать: «Всё. С сегодняшнего дня начинаю сначала». Ведь для актёра существует такое понятие — сверхзадача. Вот её-то Андрей себе и не поставил.
— Он ставит, — заметил Герард, — только на словах. Говорит: «Работа меня спасёт». И я с ним согласен. Но как он собирается работать? Надо сперва вымыться, постирать одежду, привести себя в человеческий вид. А он ходит чёрт знает в чём. Ботинки ему Михал Михалыч отдал. Денег на счёте много, а посмотреть на него — будто всё имущество в этих ботинках и заключается.
Я вспомнил Андрея театральных лет: он умел держаться перед людьми, тщательно подбирал слова, мог часами рассуждать о роли, о пластике, об интонации. И вдруг — чужие башмаки, несвежая одежда, постоянная готовность объяснить, почему сегодня он ещё не может приступить к работе. Жалость к брату перемешалась с раздражением.
— А ты спроси его, почему он не купит себе приличный костюм. Может, сходишь с ним в магазин? Один он, конечно, никуда не соберётся. Не так уж дорого обойдётся сменить облик. Ему ведь надо хотя бы дойти до театра и показаться людям, которые его помнят.
Герард замялся. По его лицу я понял, что дело не только в одежде.
— Тут другая беда, Серёжа. У него с мочевым пузырём что-то неладно. Бывает, не удерживает. Испачкает одежду — и всё насмарку.
— Он что-то себе повредил? — спросил я после паузы.
— Не знаю. Я ему говорил: сходи к врачу, обследуйся. Он выслушает, кивнёт и опять ничего не делает.
Я не сразу нашёлся с ответом. Мне хотелось спросить, давно ли это началось, бывает ли такое только после выпивки, понимает ли сам Андрей, насколько серьёзно положение. Но Герард не был врачом, да и брат, судя по всему, не торопился рассказывать ему всё. Делать выводы из случайных признаний было бы бессмысленно.
— Может, это лечится, — сказал я наконец. — По крайней мере, надо узнать. Ты его убеди, что обследование не приговор. Не пугай, а успокой. Если он боится врачей, так тем более нельзя оставлять всё как есть.
— Я ему именно это и твержу.
— И жильё ему подбери. На эти полмиллиона, о которых ты говоришь, пусть купит хотя бы комнату. Нас с матерью он загнал в коммуналку — ничего, живём. Вот и сам пусть поживёт в комнате. Будет свой угол, дверь, которую можно закрыть, кровать, шкаф. Человеку ведь нужно куда-то возвращаться.
Слова прозвучали резче, чем я хотел. Перед глазами возникла наша квартира, разделённая на чужие владения, и матушка, которая всё реже понимала происходящее вокруг. Андрей не помогал нам; теперь выходило, что помогать ему должен Герард, едва сводивший концы с концами. В этой несправедливости было что-то почти комическое, но смеяться мне не хотелось.
— Я искал ему во Фрязино, — ответил Сундаралов. — Там, в старых домах, за такие деньги можно было комнату подобрать. Смотрел объявления, звонил. Только его надолго не хватает.
— Что значит — не хватает? Он передумывает?
— Именно. Сначала слушает внимательно. Спрашивает, сколько до станции, какая комната, какие соседи. А когда я говорю: «Вот адрес, поедем посмотрим», — сразу: «О-о, нет, Гера. Потом. Не сегодня». И так всякий раз.
— Так ты сам звони, — посоветовал я. — Не жди, пока он созреет. Тебе, как другу, это зачтётся на небесах.
Герард устало улыбнулся.
— Я и звоню. По разным адресам звонил. И варианты ему пересказывал. Даже если всё устраивает, он отвечает: «Потом посмотрим». Знаешь, иногда кажется, что он боится не покупки, а самой необходимости принять решение. Пока ничего не решено, можно воображать, что завтра всё устроится само собой.
Мне стало неловко: Герард делал для моего брата то, на что у меня самого давно не оставалось ни сил, ни желания. Мы оба знали, что Андрей живёт как придётся, но именно Герард разыскивал комнаты, уговаривал его мыться и идти к врачу. Я же мог только давать советы, да ещё обижаться, что брат отвернулся от матери.
— У него сейчас есть крыша над головой, — сказал я. — Есть деньги на водку. Что ещё пьющему человеку нужно? До тех пор, пока всё это имеется, он и не почувствует, что надо торопиться.
— Я ему примерно так и объясняю, — оживился Сундаралов. — Говорю: «Твой ум тебе подсказывает: всё в порядке. Денег много. Года три могу вообще ни о чём не думать». А потом спрашиваю: «И что ты будешь делать, когда эти три года кончатся?» Он отмахивается. Ему неприятно думать о конце.
Три года. Для здорового человека срок не такой уж большой. Для Андрея, каким его описывал Герард, он мог оказаться и вовсе недостижимым. Я подумал о сыне и дочери Андрея, которые росли без отца. О том, что у них, наверное, тоже были свои заботы, болезни, праздники, школьные истории, в которых Андрею не находилось места.
— У него же сын и дочь без отца растут, — сказал я. — Он о них думает? Хоть спрашивает, как они живут? А эти три года при такой жизни могут стать последними.
— Я ему говорю: «В конце концов, ты под забором умрёшь». А он вдруг: «Ой, Гера, я в ад не хочу». Я отвечаю: «Так делай что-нибудь. Не хочешь такой участи — начни с самого простого».
— Ты уж, смотрю, запугал его, — заметил я.
— Да нет же. Я ему про ад не говорил. Он сам это придумал. Или, может, я что-то рассказывал, теперь не помню. Мы ведь много разговариваем. Иногда ночью он так разговорится, что не остановишь.
— Не запугивай, — повторил я. — Страха у него, похоже, и без того достаточно. Только толку от этого страха мало.
Мы помолчали. Мимо прошёл пожилой мужчина с газетой под мышкой. Вдалеке раздался смех. Тверской бульвар жил своей весенней жизнью, и мне было странно, что среди этого движения мы так долго обсуждаем человека, который будто добровольно вышел из жизни и теперь наблюдает за ней издалека.
Я хотел спросить Герарда, что Андрей говорит о сцене, когда остаётся трезвым; верит ли ещё, что сумеет сыграть хоть небольшую роль; не вспоминает ли иногда о матери. Но все эти вопросы мы уже задавали друг другу в разных выражениях. Ответы оставались прежними: хочет, обещает, откладывает.
Мы оба поняли, что разговор подошёл к концу, хотя ни он, ни я так и не сумели ответить на главный вопрос: что делать с Андреем? Мы говорили о его деньгах, привычках, болезнях, театральных надеждах, даже о будущем жилье во Фрязино, но сам Андрей словно оставался где-то в стороне от наших рассуждений.
— Передай ему от меня привет, — попросил я. — Скажи, что я о нём спрашивал.
— Если вспомнит, — ответил Герард.
Он сказал это без злобы, попытался улыбнуться, но улыбка вышла усталой. Впрочем, Сундаралов тотчас встрепенулся, поправил воротник и заспешил по своим актёрским делам. Я проводил его взглядом. Он шёл быстро, привычно лавируя между прохожими, а я ещё некоторое время оставался на скамейке. После долгого разговора бульвар казался необыкновенно шумным. Где-то хлопнула дверца автомобиля, за деревьями загудел троллейбус, по дорожке прошла женщина с хозяйственной сумкой. Люди спешили по делам, и у каждого, надо думать, хватало собственных забот.
Меня мучило не только известие о бедственном положении Андрея, но и собственное бессилие. Сундаралов мог позвать его к врачу, подобрать комнату, предложить репетировать пьесу. Я мог передать привет, попытаться разыскать брата, уговорить его вспомнить о матери и детях. Но всякий раз наступал тот момент, когда Андрей должен был сделать хоть один шаг самостоятельно. Именно этого шага он и не делал.
Домой я вернулся с тяжёлым чувством. В нашей квартире всё шло своим чередом: на кухне звякала посуда, из-за двери доносились голоса соседей, в коридоре пахло чаем и чем-то жареным. Здесь никто не знал, что мой брат, некогда подававший надежды артист, живёт в лесном лагере и порой не может вспомнить, как зовут его родного брата. Впрочем, не знал — слишком сильно сказано. О наших семейных несчастьях соседи были осведомлены лучше, чем мне иногда хотелось.
Вскоре после возвращения я встретил Елену Петровну Корнееву. Она, как всегда, была готова выслушать чужую историю и тут же предложить выход. Я рассказал ей, что Андрей нашёлся, что живёт неподалёку от Москвы, что у него остались деньги от проданной квартиры и что его друг тщетно пытается пристроить его к какому-нибудь делу.
Корнеева слушала внимательно. Она не видела Андрея ни разу, зато от нашей матушки успела услышать о нём достаточно, чтобы составить собственное мнение. Впрочем, Елена Петровна редко нуждалась в личном знакомстве, если речь заходила о возможности дать полезный совет.
— В школу пускай идёт, — решительно сказала она. — Драматический кружок вести. Актёр ведь? Вот пусть детей и учит.
Я представил Андрея перед классом школьников — человека, который, по словам Герарда, с трудом следил даже за собственными вещами. В воображении возникла сцена: брат торжественно объясняет детям устройство театра, а потом забывает, зачем пришёл. Представление получилось настолько печальным, что улыбаться не захотелось.
— Передам ему, когда увижу, — ответил я без особенного энтузиазма.
— В школе теперь можно и платный кружок открыть, — продолжала Корнеева. — У самой школы денег нет, это верно. Но родители иногда готовы платить за занятия. Особенно если человек настоящий артист.
— Сейчас у него другие трудности, Елена Петровна. Похоже, ему трудно даже до театра дойти. Какой уж тут кружок.
— Так надо начинать с малого! Не обязательно сразу главную роль играть. Пусть хоть выйдет на сцену и скажет: «Кушать подано». Уже будет при деле.
— Не станет Андрей говорить «Кушать подано», — невольно рассмеялся я.
— Почему это? — удивилась она. — Есть же проходные роли. Артисты с чего-то начинают.
— Он давно уже начал. И, боюсь, сейчас не в том состоянии, чтобы начинать заново. Психологические у него трудности. Примерно как у вашего Виталия Долгова, только обстоятельства другие. Сил на собственное дело у него не хватает.
— Его дело — актёрское, — повторила Корнеева с тем терпением, с каким учителя повторяют правило ученику, не выучившему его с первого раза. — А вы его слишком слушаете. Не надо выслушивать бесконечные жалобы.
— Я его не выслушиваю. Я уже сколько времени о нём ничего не знал.
— Вот и правильно, — сказала она, хотя я вовсе не был уверен, что поступал правильно.
Елена Петровна ненадолго задумалась. Потом, словно вспомнив собственный опыт, заговорила уже не о брате, а о Виталии Долгове, чьи судебные хлопоты отнимали у неё немало времени и душевных сил.
— Он в меня, как в помойку, свои отрицательные эмоции выкидывает, — пожаловалась она. — Приходит, рассказывает одно и то же, всё у него безнадёжно, все кругом виноваты. А у меня потом напряжение, бессонница. Сашенька сердится: «Мама, зачем тебе это надо?» А я ей отвечаю: «Кто же ему поможет?»
Слушая её, я невольно вспоминал Сундаралова. Тот тоже не мог оставить человека, которому помогал, и тоже уставал от этой помощи. Разница заключалась в том, что Герард говорил о своей усталости редко, а Елена Петровна, едва почувствовав её, немедленно превращала в предмет обстоятельной беседы.
— Я ведь Виталику не столько психологическую помощь оказываю, сколько юридическую, правовую, — продолжала она. — Только история затянулась. И главное, он сам себя обманывает. Начинается всё с того, что человек подменяет одно другим: средства принимает за цели, а цели за средства. Потом и с окружающими так же разговаривает, будто всё у него правильно, а виноваты другие.
Она говорила быстро, с привычной уверенностью учителя. Между делом вспомнила передачу, которую недавно слушала: будто люди охотно тянутся к удачливым, надеясь заразиться их уверенностью, а от тех, кто постоянно жалуется, постепенно отдаляются. Елена Петровна пересказала услышанное как жизненное правило, хотя сама ежедневно его нарушала, продолжая помогать Долгову.
— Вот я и думаю, — сказала она, — сколько же можно чужие несчастья на себе носить? Человек должен и сам что-то делать. А у нас выходит, что один жалуется, другой его спасает, а потом оба без сна сидят.
— Это вы верно заметили, — ответил я. — Только сказать легче, чем исполнить.
— Конечно, легче. А ещё физическая работа помогает. В армии ведь как? Приходят разные ребята, некоторые с такими нервами, что смотреть страшно, а дисциплина и упражнения приводят их в чувство.
Спорить я не стал. Корнеева и сама не утверждала, что всякую беду можно вылечить строевой подготовкой, но её вера в воспитательную силу распорядка была поистине непоколебима.
— Хорошо хоть Виталик не спился, — добавила она. — Правда, курить стал много. Вот эту заразу ему надо бросить. А брату своему скажите: «Пока ты сам за себя не возьмёшься, никто тебе не поможет».
Я посмотрел на неё. Точно такую же мысль, только другими словами, мы с Герардом повторяли на Тверском бульваре не один раз. От повторения эта мысль не теряла смысла, но и Андрею от неё легче не становилось.
— Андрей всё это знает, Елена Петровна, — сказал я. — Не хуже нас с вами знает. Но я же не могу за него его жизнь прожить.
Она хотела возразить, уже набрала воздуха, однако промолчала. Может быть, впервые за весь разговор ей не нашлось подходящего наставления. Я поблагодарил её за участие и ушёл к себе.
Оставалось сказать матери, что Андрей нашёлся. Я откладывал этот разговор, не зная, какую часть услышанного стоит передать. Рассказать о деньгах? О том, что брат живёт среди случайных людей? О том, что он иногда не помнит меня? Матери и без того хватало тревог. С другой стороны, она столько времени не имела о сыне никаких известий, что скрывать сам факт его появления казалось жестоким.
Я дождался минуты, когда Марья Андреевна сидела спокойно и ничем не была занята. В комнате было тихо. На столе лежали привычные домашние мелочи, за окном слышался далёкий уличный шум. Я сел поближе и, стараясь говорить просто, сказал:
— Мама, наш Андрей нашёлся.
Я ожидал, что она оживится, станет спрашивать, где он, как живёт, почему не приходит. Я приготовился отвечать осторожно, не пугая её лишними подробностями. Но мать посмотрела на меня с искренним недоумением, словно я назвал человека, о котором она никогда прежде не слышала.
— А кто это такой?
Глава шестнадцатая. Звуков о театре
Я сидел в комнате Звукова за овальным столом, накрытым белой скатертью, пил чай из фарфоровой чашки, а Геннадий Валерьянович, глядя на свою молодую жену, витийствовал:
У Звуковых было спокойно и уютно. Белая скатерть немного сбилась у края стола, чай уже не обжигал губы. Вероника слушала мужа с терпеливым любопытством, словно заранее знала, куда заведёт его очередное рассуждение.
— Надо быть смелым, признать раз и навсегда, что впереди тебя ожидает «ничто» и жить спокойно, без очарований и разочарований.
— Мыслящий человек не станет жить, если признает, что впереди его ждёт «ничто». Это глупость какая-то, — вырвалось у меня.
Я сказал это резче, чем собирался: слишком уж легко он говорил о небытии, словно обсуждал погоду. Но Геннадий Валерьянович не обиделся, а, напротив, оживился.
— Вы правы, но нас настолько отравили атеизмом, что мне легче так. Но, признаюсь, не могу представить этого мира без себя. Кажется, что я был всегда, даже тогда, когда меня не было. И буду всегда, даже тогда, когда над моей могилкой водрузят деревянный крест. Расскажите лучше, как к театру вы пристрастились, многоуважаемый Сергей Сидорович? С чего началось ваше вовлечение в эту тему?
Последние слова он произнёс с такой торжественной учтивостью, что я невольно улыбнулся. Вероника опустила глаза к чашке. Философский спор иссяк, и разговор незаметно перешёл к театру.
— Моё вовлечение, — подыгрывая ему, отвечал я, — можно разбить или разделить на три этапа. В школе был хороший классный руководитель, который сам был театралом и нас водил на спектакли. Деньги давали родители, театральный билет стоил тогда копейки. В ТЮЗ мы ходили. Это была моя первая любовь — Театр юного зрителя. Много хороших спектаклей я там посмотрел. Второй этап — мама работала в детском саду, а это был не простой детский сад, а элитный, на Смоленке. И в этот детский сад приводили своих детей так называемые «звезды». Например, был такой артист МХАТа Алексей Борзунов, «Друг мой Колька». Он очень много на радио работал и всё время приглашал на спектакли во МХАТ. Тогда я влюбился в игру Евгения Евстигнеева. Ходил на «Сталевары» много раз. Какие-то ещё спектакли смотрел, которые сейчас уже не вспомню.
Стоило мне заговорить о школьных походах в театр, как я снова увидел нашу компанию у входа в ТЮЗ. Мы шумели, рассматривали афиши, спорили о местах и старались держаться солидно, что удавалось плохо. Классный руководитель следил, чтобы никто не потерял билет и не отстал. Взрослым, наверное, казалось, что нас просто выводят из школы на культурное мероприятие; для меня же открывался мир, в котором обычная комната могла стать дворцом, улицей или далёкой страной.
— Напомните, кого Евстигнеев в «Сталеварах» играл?
— Рабочего играл. Спектакль мне казался не очень интересным, но когда на сцену выходил Евстигнеев, то всё преображалось. Его пластика, юмор, он на сцене был абсолютным работягой. Очень органичен был. Играл смешно, интересно. А ещё в детский сад приводил свою внучку знаменитый Захава, который играл Кутузова в фильме Сергея Бондарчука «Война и мир». Он был в то время ректором Щукинского театрального училища. А его дочка, если не ошибаюсь, была актрисой Ленкома. И она всё время приглашала в свой театр. И вот, после ТЮЗа, — МХАТ, Ленком. Я несколько раз смотрел «В списках не значится» с Виктором Проскуриным в главной роли, затем — «Тиль Уленшпигель», «Юнона и Авось», «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты».
Вспоминая Евстигнеева, я заговорил быстрее. Некоторые актёры запоминаются ролью, другие — голосом или лицом. Он запомнился мне ощущением полной правды: стоило ему появиться, как сцена оживала.
Мать приносила домой рассказы о людях, чьи фамилии я прежде встречал только на афишах. Для неё это были родители воспитанников, которым, как и всем, приходилось утром торопиться, раздевать детей, разыскивать потерявшуюся варежку. Для меня — посланцы загадочного мира, куда хотелось попасть снова и снова.
— Всё это ты посмотрел? — с недоверием осведомился Звуков, незаметно переходя на «ты».
— Да, всё посмотрел, и не по одному разу. Причём я не один ходил, а вместе с братом, который, впечатлённый увиденным, и сам впоследствии стал актёром.
На слове «брат» я невольно запнулся. Мы когда-то сидели рядом в театре, ждали третьего звонка, разглядывали занавес и по дороге домой перебивали друг друга, вспоминая удачные сцены. Тогда нам не приходило в голову, насколько разными окажутся наши судьбы.
— Это были самые кассовые спектакли, на них было не попасть.
— Вот, а родственница Захавы нас не просто проводила, она нам делала наиболее хорошие места. В седьмом, в восьмом ряду мы с братом сидели.
— А третий период увлечённости театром?
— Третий период — когда брат поступил в ГИТИС и учился там на актёра. Я подружился с ребятами с его курса, и не только с его. Собственно, дневал и ночевал там. Потом, я же в то время учился в Университете, а мой друг работал осветителем в театре Маяковского, что называется, в самый расцвет творчества Андрея Александровича Гончарова. И я из световой будки смотрел все спектакли мастера. Как к себе домой ходил. Да ещё и с актёрами познакомился.
В ГИТИСе, как я вскоре убедился, время текло по своим законам. Там можно прийти на минуту и задержаться до позднего вечера: кто-нибудь обязательно репетирует, спорит о роли, ищет партнёра для отрывка или просто обсуждает увиденный спектакль. Я не был студентом ГИТИСа, но чувствовал себя среди этих людей своим.
— Какие актёры запомнились? Павлов, Джигарханян?
— Павлова там уже не было, Джигарханяна застал. Фатюшин, Александр Лазарев, Немоляева. Самое сильное впечатление — Алла Балтер, «Трамвай „Желание“». С Гундаревой хорошие спектакли были. Так что к театру душа моя прилепилась давно и навсегда.
Я замолчал и отпил остывшего чаю. Рассказ вышел длиннее, чем я предполагал. Звуков слушал внимательно; Вероника поправила блюдце возле его чашки.
— Так что же вам от меня надо?
— Хочу написать книгу, художественную. Прошу вашей помощи, — обратился я к Звукову.
— Что от меня требуется? — поинтересовался Геннадий Валерьянович.
— Просвещение в тех вопросах театральной жизни, в которых я не сведущ.
Я знал театр со стороны зрительного зала и немного — из-за кулис, где когда-то наблюдал за работой осветителей. Но между впечатлениями от спектаклей и пониманием повседневной театральной жизни оставалась пропасть.
— Окажем всестороннюю поддержку, — пообещал вмиг оживший сосед и, отодвинув от себя пустую чашку, немедленно принялся меня просвещать. — Есть такой страшный человек, завпост — заведующий постановочной частью. Это человек, который отвечает за всё, что происходит на сцене. В больших театрах ему есть подспорье, — инженер по технике безопасности, какой-нибудь ещё инженер. В маленьких театрах как-то без всего этого обходятся. Зато завпост там — царь и бог. Если хороший завпост, то театр храним богом. Это сучья должность, это человек, который отвечает за всё, и при его маленькой зарплате, они, как правило, люди, обделённые вниманием. Больше всего пинков от главного режиссёра, от художника, достается им. А его обязанности, — чтобы вся эта неповоротливая махина начала работать. В его подчинении цех;. Это люди, которые собирают декорацию до спектакля, обслуживают спектакль, если есть перестановки декорации во время представления и разбирают декорации после. Как правило, есть там главный монтировщик, — «завмонт». И есть «монты», обыкновенные ребята-монтировщики. Это люди, находящиеся на ничтожной зарплате. Или временно работающие, или влюблённые в театр. Состав достаточно текучий. Есть мебельщики. Отдельный мебельный цех. Например, нужен стол. Вот это — дело мебельщиков.
— А разве столярная мастерская при театре не сделает стол? — спросил я, желая показать, что тоже кое-что о театре знаю.
— Ну, как? Мастерская его сделала, но когда рабочие стол вынесли на сцену, и главный мебельщик сказал: «Хорошо, вот здесь подмазать, и будет замечательно. Мне нравится». Всё. Дальше стол уже уходит в цех мебельщиков. Они его выносят на спектакль, двигают во время перестановок и после спектакля уносят. Бывают очень курьёзные случаи. Когда на монтировочный цех на большие декорации приходится невероятное количество работы. А в этом громадном спектакле, где дикие перестановки, где одна сцена в бронепоезде, вторая — в скалах, третья — на пустынном берегу моря, и при этом ни одной табуретки, мебели вообще нет. Есть такие идиотские постановки.
Я представил этот стол — ещё пахнущий свежей краской, но уже поступивший в распоряжение другого цеха. В театре, оказывается, мало изготовить вещь: нужно ещё определить, кто имеет право выносить её на сцену.
— Да? — рассмеялся я.
— Ага, — с удовольствием подтвердил Звуков. — И монтировщики в этот момент дико ненавидят мебельщиков, которые в это время сидят и покуривают. Или одна какая-нибудь табуреточка и пуфик. И всё! И больше ничего! А монтировщики пашут весь вечер в мыле, а эти вынесут тихонечко и курят.
Я рассмеялся не столько над самой нелепостью, сколько над тем, как Звуков разыгрывал невидимую публике вражду. Стоило ему произнести слово «монтировщики», как голос становился тяжёлым и раздражённым; заговорив о мебельщиках, он, напротив, изображал неторопливое довольство людей, которым в этот вечер почти нечего делать. Вероника улыбнулась, но не перебивала. Похоже, муж, найдя благодарного слушателя, мог рассказывать о закулисных порядках до самого вечера.
Геннадий Валерьянович закурил и, явно наслаждаясь разговором, продолжил:
— Бывает, наоборот. Лёгкий занавес, знаете ли, одна колоночка и дикое количество мебели, по сто стульев каких-то витых. Здесь обратная ситуация. Два мебельщика упираются «рогами», а «монты» повесили занав;сик, который можно одной рукой открыть, курят и на них посматривают иронически. Потом есть реквизиторский цех, это всё, что пришло с бутафории. Чашки, кубки, всё, что уже закреплено за спектаклем. На каждый спектакль свои коробки, и работники реквизиторского цеха их разносят и раскладывают содержимое. В том числе исходящий реквизит. Это то, что поедается на сцене. Вот то, что мы сейчас с тобой пьём и кушаем. Реквизит носильный, — всякие там часы, шлемы, письма. И габарит, — реквизит, который стоит на сцене. Тот же самый кубок, который герой возьмёт, повертит в руках и поставит на место. Их задача — всё это принести, а потом это оборудование унести. И есть ещё два цеха, которые не зависят от машинерии сценической. Это свет и звук. Свет в театре — это очень важная вещь. Это почти во всех театрах грандиозная проблема. Люди, которые театральным светом занимаются, это уникальные люди. В любом мало-мальски уважающем себя театре есть художник по свету. Это отдельная должность, несмотря на то, что его обязанности, — всего лишь выстроить свет на спектакль. Но это настолько ответственно, настолько тонко, настолько это невероятно сложная профессия, что даже в Москве эти люди считанные. Их просто единицы. Правильный свет ведь оживляет даже плохую декорацию. Каким-то контражуром, какими-то туманами. Ну, что там говорить. Конечно, по сравнению с западными театрами, с их оснащённостью, у нас это каменный век. Потому что там такие эффекты есть… Человек подходит к окну, открывает ставни, и в комнату врывается дневной свет, настоящий. Стопроцентное ощущение, что за окном светит солнце. Это особый прожектор, который ст;ит невероятных денег. У нас таких нет. Ну, звук, понятно, есть человек, который сидит на магнитофоне, тот, кто пускает музыку, так называемый «кнопкодав». Есть заведующий цехом.
Вероника дождалась паузы. Ей, видно, захотелось перевести разговор от невидимых зрителю забот к тому, что слышно в зале.
— А музыку режиссёр подбирает сам? — поинтересовалась Вероника.
— Как правило, музыку режиссёр подбирает сам. Если очень сложный спектакль, приглашает человека, который оформляет спектакль музыкально. Есть такая должность — «завмуз» в театре. Сейчас, я думаю, она очень мало где сохранилась, поскольку можно и без неё обойтись. Режиссёр сам всё делает. «Здесь — Чайковского, здесь — Рахманинова, здесь — Пинк Флойд, — поехали!»
— Хочу описать академический театр. В нём есть «завмуз»? — уточнил я.
— Есть не просто «завмуз», а даже оркестр, — ошарашил меня Звуков.
— А драматический театр финансово может содержать оркестр? — не поверил я его словам.
— Сейчас — нет, — согласился Геннадий Валерьянович. — Сейчас — ни в коем случае. Или содержание на каких-то паритетных условиях. Например, оркестр может быть в штате театра, но при этом активно халтурит и ставит свои условия. «Составляйте график, неисключительно, чтобы под нас, но чтобы наши интересы тоже учитывались. Фифти-фифти». И театры сейчас идут на это, поскольку, действительно… Оркестр минимум шестнадцать человек, даже нищенскую зарплату если платить, допустим, по три тысячи, театру, все равно, это очень накладно. А что такое «три тысячи»? Не проживёшь же. Человеку, у которого семья… Конечно, они халтурят на стороне. Сейчас вообще всё по-другому. Театры закупают электронную аппаратуру, это выгоднее, чем держать оркестр. Но, конечно, ничто не заменит звук живой скрипки из оркестровой ямы, и это все понимают. Я так скажу, — если тебе это нужно для книги, то оркестр в театре может быть. Влачащий полунищенское существование, торгующийся с театром, скандалящий с главным режиссёром.
— Вы готовый сюжет подбрасываете. Главреж поругался со скрипачом, выгнал его и привёл своего, а тот напился и играл отвратительно и своей плохой игрой на скрипке запорол великолепный спектакль.
Он увлёкся моей выдумкой так, словно мы обсуждали уже состоявшуюся премьеру. Только что он рассуждал о штатном расписании, а теперь с удовольствием разыгрывал историю провалившегося спектакля. Но стоило прозвучать слову «завтруппой», как в его голосе появилась особая, чуть язвительная весёлость. Судя по всему, эта должность обещала ещё больше историй, чем оркестровая яма.
— Замечательно! Прекрасно! — подхватил Звуков. — Конечно! Главреж дал задание завмузу. Тот привёл своего старинного друга, сказал: «Классный мужик!» Он же не знал, что скрипач «развязал». Он десять лет назад его знал, но это был единственный знакомый ему хороший музыкант, который согласился играть за тысячу в месяц. А тот хлебнул перед спектаклем и поплыл. Да, такая ситуация вполне может быть. Вот я тебе примерно, грубо, описал все театральные цеха. Ещё есть такая страшная должность, — «завтруппой». Это, как правило, тётка. В академических театрах бывает мужик. Это человек, который отвечает за чёткость работы актерского цеха, то есть труппы. Он отвечает за то, чтобы вызвать актёра на репетицию, отвечает за явку актёров на спектакль. Он отвечает за вывешивание расписания репетиций. И, поскольку он является передаточным звеном между актёрской труппой и всяческим начальством, то очень сильно этим пользуется. То есть, на этом месте выживают самые… Не подберу приличного слова, чтобы выразить, кто. Нормального человека очень быстро съедают, а вот такие, которые могут сказать главному режиссёру: «Иван Иванович, этот сказал про вас это самое, а вон тот — это самое». Такие люди на этом месте выживают. Это просто должность на выживание. Нормальный человек не выживет. Потому что кто во всём виноват? Завтруппой. Текст не напечатали. Как так? Завтруппой виноват. В списках поставили меня лишний раз, — завтруппы виноват. Потом, у актёров же бывают переработки. Театр — сложная организация. Кому-то очень хочется играть, и кому-то деньги от переработок очень сильно помогают в быту. А кто-то наоборот, устал играть или нашёл халтуру на стороне. Допустим, ведёт два драмкружка в школах. И ему по совокупности это гораздо выгоднее, поэтому от завтруппы очень многое зависит. В частности, распределение. То есть тебя распределили в нелюбимый спектакль или в спектакль, который мешает тебе заниматься халтурой. Если с завтруппы дружишь, то он всегда тебя отмажет, а если не дружишь, то перед главным режиссёром у тебя прикрытия нет. Он вызывает тебя на репетицию, и первый раз ты можешь пойти, взять бюллетень. Пойти в районную поликлинику, сказать, что ты артист, что у тебя горло болит. Насколько бюллетень выписывается?
— На три дня.
Звуков посмотрел на меня с одобрением, словно я удачно подал ему реплику. Вероника, напротив, приподняла брови: разговор о больничных листах стал подозрительно напоминать практическую инструкцию.
— На три дня. Через три дня должен опять идти. Если хорошие отношения с врачом…
— Денег дать, — подсказала Вероника.
Я попытался представить себе артиста, который днём не в состоянии явиться на репетицию из-за больного горла, а вечером произносит длинный монолог перед полным залом. Получалась комедия, но для завтруппы, обязанного объяснять подобные чудеса начальству, в ней, вероятно, было мало смешного.
— Какие у актёра деньги? На обаянии. «На спектакль приглашу». Ну, проболеешь ты, к примеру, ещё две недели. А к тому же в это время идут спектакли, в которых тебе нравится играть. И очень странно. С одной стороны, ты, вроде на репетиции ходить не можешь, а с другой стороны — на спектакли можешь. Тебя вечером главный режиссёр подкарауливает и спрашивает: «А чего это вы на репетицию не пришли, а спектакль играть пришли?» Это страшная вещь. А если дружишь с завтруппы, он тебя всегда отмажет. Были просто такие артисты в московских театрах, которые делали карьеры только потому, что спали с завтруппы.
— Ой! — вскрикнула Вероника.
Вероника отставила чашку. Звуков, заметив её возмущение, нисколько не смутился и продолжал в том же задиристом тоне. Я понимал, что его беспощадные характеристики — часть его артистического рассказа, а не точная характеристика всех театральных служащих. И всё же за преувеличениями угадывались неприятные особенности театральной жизни, в которой расписание репетиций порой давало человеку больше власти, чем творческие заслуги.
— Да, завтруппы — это, как правило, пожилые, присадистые, низкозадые бабенции, которых, чтобы «того»… Да лучше повеситься. Но были артисты, которые это «того» с ними делали. Они карьеру на этом совершали. Это великий человек — завтруппы. Слабый человек здесь не выдержит, на него валят все беды на собраниях. Есть творческие собрания, ежегодные и ежеквартальные. Там все кричат друг на друга, ссорятся, а в результате приходят к утешающему для всех выводу: «Все беды у нас от того, что завтруппы — „г… но“». Такие обвинения в свой адрес выдержит не каждый. Выдерживает только человек, у которого есть зубы и все другие причиндалы. Рано или поздно эту должность занимает человек, который «нашим и вашим», прожжённый, мощный, сильный, очень ловкий, очень хитрый. И через короткое время от него в театре зависит если не всё, то очень многое. И даже главреж. Главный режиссёр — это очень сложная профессия. Это не командир в части. Он, с одной стороны, начальник, а с другой стороны лицо, настолько от всех зависимое, — какой-нибудь монтёр его запросто может «поставить на рога».
— Сбить все конструкции? — смеясь, предположил я.
Я смотрел на Геннадия Валерьяновича и думал, что театральная иерархия мало похожа на обычную лестницу начальников и подчинённых. Каждый зависел от каждого: артист от расписания, режиссёр от артиста, завпост от рабочих, а рабочие от очередного замысла режиссёра. В этом запутанном хозяйстве приходилось одновременно распоряжаться людьми и зависеть от них.
— Да-да. Терять-то нечего, — с радостью принял эту версию Геннадий Валерьянович. — Мизерную зарплату свою терять? Он на любом заводе может получить больше. Такие случаи бывали. Так что, понимаешь, главный режиссёр — это очень своеобразная должность. Это в любом случае — мученик. Кроме творческого процесса он должен думать о массе вещей.
— Чтобы как-то актёра подбодрить? — подсказала Вероника.
Он говорил уже без улыбки. Вероника, ещё недавно смеявшаяся над закулисными интригами, слушала внимательно. Я и сам на время забыл о будущих страницах романа: в его раздражённом монологе вдруг открылась та сторона театра, ради которой люди, должно быть, и терпят обиды, склоки и скудные заработки. Речь шла не о должностях, а о том, как один человек пытается добиться доверия другого.
— Какой в ж…у «подбодрить»? — вышел вдруг из себя Звуков, — чтобы не сожрали самого. Театр, дети мои, несёт в себе невероятные возможности. И всё зависит от режиссёра, от его видения, понимания. И он должен актёра убедить. Актёр должен режиссёру поверить. Это самая важная и самая сложная штука. Даже у больших режиссёров на этом месте часто случался облом. Потому что психофизика актёра, — она абсолютно не восприимчива. Она всегда боится, что её обманут, что её обкрадут, и она всегда закрывается, всегда режиссёру не верит. И вот режиссёр должен каким-то способом заставить актёра раскрыться. Раскрыться в нужном ему моменте. Это то же самое, что заставить целомудренную четырнадцатилетнюю девственницу раздеться перед мужчиной. Не смейтесь. Причём это каждый раз так. Даже если это прокуренный шестидесятилетний мужик, переигравший массу ролей, всё равно он — эта самая девочка в этот момент. Потому что самое страшное, что может быть, — это приступать к роли. И вот от этих первых моментов, дальше как пойдёт, бывает, актёр сразу схватывает, что хочет режиссёр, а бывает, долго мучается и мучает… Конечно, я сейчас говорю о таланте, о творческом процессе. Талантливый режиссёр, как правило, предлагает парадоксальное решение. Не каждый актёр ещё может выполнить то, что режиссёр придумал. Здесь режиссёр тоже должен понимать, — этот актёр это может сыграть, а этот, — ну, не может. Понимаешь, Сергей, любой актёр может что-то сыграть. Вопрос в том, чтобы режиссёр угадал, что именно этот актёр может сыграть на этом пространстве. Хороший актёр сыграет глубоко. Скажет: «Я люблю тебя» тихо, но так, что зал вздрогнет. Плохой актёр заорет дурным голосом. Но при этом режиссёр может так сделать, так поставить сюжет, — что его дурной голос будет пронзителен. Но это, конечно, высший пилотаж. Это очень сложно. Режиссёр должен быть очень свободным человеком. Понимаешь, Серёжа, ведь режиссёр придумал эту сцену, он её родил, он же ночи не спал, думал у себя там, дома. Водку пил или обнимался с женой по ночам, — он всё время думал. И вот, он придумал сцену, которая кажется ему гениальной. Он приходит утром на репетицию и говорит: «Вот, я решил так». Начинает репетировать и вдруг понимает, что Сергей Сермягин, — он замечательный актёр, но вот этого, чего режиссёр придумал, он не может. И здесь — конфликт.
— Это почему это я не могу? — притворно возмутился я, подыгрывая соседу.
Звуков уже разговаривал со мной как с воображаемым артистом, и я невольно втягивался в предложенную игру. Было смешно слышать собственную фамилию в его режиссёрских жалобах, но вместе с тем я начинал понимать, как легко творческий спор оборачивается личной обидой. Режиссёр не может прямо признаться, что придумал неподходящий ход; актёр не желает отказаться от того, что ему уже обещали. Каждый защищает своё самолюбие, хотя оба, возможно, добиваются одного — чтобы сцена получилась.
— Да-да. Или нет. Режиссёр — полный идиот, если он говорит: «Сергей, вы этого не можете». Как правило, режиссёр понимает это и говорит: «Серёженька, давайте попробуем что-то другое». Серёженька почувствовал что-то неладное и упирается: «Нет, давайте так». К тому же, если Серёже понравилось то, что режиссёр рассказал теоретически. И начинается борьба. Уже, знаешь, борьба за то, чтобы сбить Серёжу с этого рисунка, который он не выполнит. Не потому, что плохой актёр, просто психофизика его такова, что на его месте меленький с большими ушами это сделает, а высокий, красивый Сергей — нет. Это будет смешно, а мне нужны слёзы. А Серж уже вцепился в эту идею. Он смотрит на меня подозрительно: «А почему это нельзя и не так?» А я тогда начинаю быстро что-то придумывать и предлагаю какую-то хренотень. И сам понимаю, и Сергей понимает. Возникает недоговорённость, и всё рушится. И скандал. И все уходят неудовлетворённые. И ночью все не спят и так далее. И конечно, Серёга, всё это — творчество! Я не беру ситуацию, когда приходит равнодушный режиссёр, равнодушные актёры. Актриса, утомлённая тремя детьми и мужем-алкоголиком. Это, конечно, совсем другая история. Такой режиссёр флегматично объясняет: «Вы — сюда, сюда, сюда. Вот здесь — заплакать. Да?» — «Конечно», — отвечает такой же флегматичный актёр. Актёр-то неплохой, и режиссёр знает, что какой-то зритель здесь вздрогнет, и Сермягин этот момент не завалит. Это просто два разных мира.
Разговор о режиссёрах, начавшийся с театральных интриг, незаметно превратился в спор о самом актёрском ремесле. Я всё ещё представлял себе артиста, которому сначала обещали хорошую роль, а потом под благовидным предлогом отнимали её. Геннадий Валерьянович рассказывал так живо, что я едва удерживался от возражений. Однако меня занимал и другой вопрос.
— А к Станиславскому в театре какое сейчас отношение? — поинтересовался я.
— Скептическое. Умные люди понимают, что Станиславский — это гениальный человек. Всё-таки они с Немировичем-Данченко создали величайший театр в мире, и долгое время эту планку держали. Они медленно старились, обрастали маразмом, обрастали легендами, при этом всё равно они прорывались. В принципе, они оба — героические люди. Станиславский увёз театр в Америку и хотел остаться там, эмигрировать. МХАТ, в то время переживающий большой кризис, успеха там не имел, сборов не делал, на что рассчитывал Станиславский. Он с болью принял решение, что необходимо возвращаться обратно, в полной уверенности, что его расстреляют. Донесут и расстреляют. Донесли. Сталин знал о намерениях Станиславского. Константин Сергеевич ведь очень упирался, задержал возвращение труппы на три месяца, сам в это время срочно дописывал книгу «Моя жизнь в искусстве», чтобы она вышла на западе и произвела фурор. Книга вышла, фурора не произвела, потому что путанная и тёмная. Да-да. Он же — купец, человек необразованный. Поэтому то, что он хотел написать, у него не получилось. Не передал того, что чувствовал. А вот последователи Станиславского, люди, которые занимались этюдным методом, они говорили, что этого гениального старика не нужно воспринимать буквально. Станиславский чувствовал одно, а рука выводила другое. У него, например, есть термин, до сих пор вызывающий массу вопросов, — «магическое „если бы“». Вот, все воспринимали так: «Если бы я был Гамлетом, и что?» Вот, чушь собачья! Представляют себя Гамлетом и ходят по сцене слоновьими ногами. А суть в чём этого «если бы»? Допустим, Сергей — Гамлет, а я играю роль Лаэрта. Что бы было, если бы Сергей Сермягин, человек, которого я хорошо знаю, покусился на мою сестру в буквальном смысле слова? То есть, я, Геннадий Звуков, должен нафантазировать себе обстоятельства, при которых я захочу вызвать на дуэль и убить не какого-то там вымышленного Гамлета, а Сергея Сермягина. Вот в чём разница. И тут, сами понимаете, — небо и земля. Пр;пасть.
Имя Станиславского Звуков произнёс с особым уважением, хотя и без обычного для поклонников благоговения. В его голосе слышалась готовность спорить с великим режиссёром так, словно тот мог сейчас войти в комнату и ответить.
Я слушал его резкие оценки, не со всем соглашаясь. Проверить сказанное здесь, за чайным столом, я не мог, да и затевать спор не собирался. Но стоило Звукову заговорить о Гамлете, Лаэрте и моей собственной фамилии, как отвлечённые рассуждения о системе Станиславского сделались неожиданно наглядными.
Вероника отставила чашку и с любопытством посмотрела на меня. Я улыбнулся, хотя разговор вновь уводил нас в сторону. Хотелось понять не только отношение театральных людей к своим великим предшественникам, но и то, с чего начинается работа над спектаклем.
— Вы мне расскажите, как пьеса на театре ставится. Расскажите о репетиционном периоде.
— Как пьеса ставится? Режиссёр договаривается с художником о своём видении. Художник подумал, принёс зарисовочки. Говорит: «Вот так, вот так, вот так». Режиссёр что-то поправил там, если конечно они сошлись. Дальше художник делает макет. Макет — это трёхмерное пространство. И по этому макету, если режиссёр принимает и ему нравится, они начинают работать. Есть такое понятие — худсовет. Сейчас в театре его нет. А раньше это был очень весомый орган, который в театре многое определял. Битва шла за то, чтобы стать членом худсовета. Главный режиссёр протаскивал своих людей, директор своих.
Слово «макет» Звуков произнёс буднично, словно речь шла о вещи, знакомой каждому. Я представил маленькую сцену, лестницы и двери, за которыми пока нет ни актёров, ни зрителей. Публика видит готовый спектакль; для его создателей всё начинается с набросков и споров о том, где поставить стену.
При упоминании худсовета Геннадий Валерьянович заметно оживился. До сих пор в его рассказах спорили из-за ролей и театральных порядков; теперь выяснялось, что не меньше страстей вызывает обсуждение самого замысла спектакля.
— А сколько человек в него входило? Пятнадцать? Шестнадцать?
Я попытался представить себе художественный совет. Казалось бы, там должны рассуждать прежде всего о пьесе, актёрах и режиссёрском замысле. Но в изложении Звукова он порой напоминал собрание жильцов, которым никак не удаётся договориться о ремонте подъезда.
— По-разному. Зависит от труппы. Во МХАТе, где труппа триста человек, худсовет может насчитывать пятьдесят. Да. В Астраханском театре, к примеру, труппа была семьдесят человек — худсовет был двенадцать. В него обязательно входил директор с двумя голосами, главный режиссёр с двумя голосами, несколько актёров с правом одного голоса. Худсовет выбирался ежегодным собранием. От того, как выберут худсовет, очень сильно зависела политика театра. Бывало такое. Главный режиссёр неугоден труппе, не хотят его. Труппа ненавидит. Вот его назначили, приехал и не сложилось. И в худсовет выбирают людей, которые его дрючат. И вместе с директором они его сжирают.
Вероника слушала, подперев щёку ладонью. Судя по улыбке, театральные страсти были ей знакомы. Геннадий Валерьянович заметил её внимание и продолжал с ещё большим воодушевлением.
— Эфроса на Таганке так сожрали?
Я вспомнил Эфроса, едва Звуков заговорил о борьбе внутри труппы. Но собеседник не дал мне задержаться на этом примере: он уверенно продолжал свою историю. Я уже привык отделять его живые воспоминания от оценок, с которыми можно было и поспорить.
— Его сожрали так в родном театре на Бронной. И значит, — худсовет. Худсовет, — он принимает спектакли.
— Готовые?
Я нахмурился: выходило, что худсовет обсуждает и будущий спектакль, и уже готовый. Мне, человеку со стороны, следовало разобраться в этой последовательности, прежде чем описывать подобное заседание в романе.
— Готовые. Это первая инстанция, которая принимает.
— Погодите! До худсовета, как спектакль делают?
— Режиссёр вместе с художником создал макет, и они утверждают это дело на худсовете.
— Сразу же худсовет? До работы с актёрами?
— До всего. Да. Это не обязательная форма, и, как правило, худсовет они проходят формально, поскольку всё главное определяется на репетиции. Ну к примеру, если пьеса «Зойкина квартира», а на сцене стоит бронепоезд, то худсовет очень сложно убедить, что это будет спектакль об этом. То есть на каком-то уровне они приглядывают. Они до этого все читают пьесу, приходят и задают вопросы. Подчас идиотские, подчас очень толковые, иногда помогают каким-то советом, если творческое состояние. Но бывает такое, что макет не принимают.
Геннадий Валерьянович развёл руками. Пример с бронепоездом в «Зойкиной квартире» заставил меня улыбнуться: я представил художника, торжественно вносящего макет, и членов совета, которые пытаются разглядеть среди железной громады квартиру.
За шуткой обнаружилась прозаическая сторона дела: доски, ткань, краска и труд мастеров стоили денег. Даже самый вдохновенный режиссёр не мог отменить расходов на декорации.
— Даже так?
— Директор говорит: «Очень красивый макет, очень замечательный. Но простите, я уже говорил режиссёру, художнику, — это будет таких денег стоить. Вот к примеру, какая здесь фактура, на этом макете? Что это?» Режиссёр отвечает: «Ну это холст забелённый» — «А вы знаете сколько холст стоит? Давайте придумаем что-то подешевле». И масса таких вещей.
Рассказывая о директоре, Звуков смягчил голос, придав ему почти сочувственную интонацию. Вероника рассмеялась. Я подумал, что рукопись можно переписывать много раз, а уже изготовленную декорацию не так-то просто переделать без новых затрат.
— В худсовете сидят только люди из театра или могут быть и чиновники из министерства?
— Это очень сложная ситуация. Художественный совет театра — это, как правило, дело внутри театра. Но! Бывали разные — но! Например, в театре у Мейерхольда, в ГосТиМе. В Государственном театре имени Мейерхольда. Был не художественный совет, а художественно-политический. Да! Куда на правах приглашённых членов, без права голоса, это было условием создания театра, приглашались очень большие люди. Маяковский, например. Он мог прийти на обсуждение любого спектакля и высказать своё мнение. И на чём Мейерхольд погорел? Он в своё время, на свою беду, ввёл в художественно-политический совет Троцкого.
Разговор о художественном совете вывел нас к Мейерхольду. Звуков свободно переходил от устройства театра к истории и политике, перескакивая через десятилетия. Я слушал, стараясь не смешивать его воспоминания, догадки и уверенные суждения.
— А-а…
— Да. Мейерхольд же был очень политизированный. Свершилась явная несправедливость. Советская власть расправилась с самым ярким и самым талантливым своим приспешником. И только почему?
— За Троцкого?
— Конечно. Безусловно. Мейерхольд не угадал. Назови он почётным членом Сталина и вся бы театральная история изменилась бы совершенно. Было бы совсем всё по-другому. Сталин не простил. Просто Мейерхольд не понял. Он был романтиком и Троцкий был романтиком. И они по своему духу были близки друг другу. Сталин в глазах Мейерхольда был мелкой фигнёй, каким-то чиновником. Кто же знал? А потом уже было поздно. Вот. Понимаешь? И традиция худсоветов, — она везде была разной. Всегда есть особый какой-то театр, в члены худсовета которого может входить какой-нибудь ветеран. Но вообще худсовет, художественный совет театра — это дело внутри. Поскольку определял политику театра. Там голосованием определялось. Приняли спектакль. Режиссёр докладывал худсовету, грубо говоря, экспликацию. О чём он хочет ставить спектакль, рассказывал о распределении актёров. Тут худсовет может тоже кое-что посоветовать. И после того, как распределили актёров, начинаются репетиции. Художник начинает осуществлять свою фигню макетную со всеми задействованными в этом деле цехами, режиссёр с актёрами приступает к творческому моменту. Режиссёр собирает актёров, показывает им макет, говорит: «Вот здесь будет так. В этой стороне так. Здесь лестница перевернётся. Вот здесь, Марья Ивановна, вы упадёте».
В разговоре о Троцком и Сталине Звуков сделался особенно категоричен. Мне казалось слишком простым объяснять трагическую судьбу Мейерхольда одним выбором почётного члена совета. Но спорить я не стал: это была версия Геннадия Валерьяновича, а не установленное объяснение случившегося.
Разговор вернулся к созданию спектакля. Я уже представлял последовательность работы: художник приносит макет, директор оценивает расходы, худсовет обсуждает замысел. Теперь хотелось понять, когда к делу приступают актёры.
Геннадий Валерьянович показывал руками воображаемую сцену: тут лестница, там площадка, здесь актрисе предстоит падать. Я следил за его жестами и думал, что для будущего романа мне полезно прежде всего это ощущение живого, шумного театра, где творческий замысел непрерывно сталкивается с человеческими характерами и хозяйственными заботами. Но один вопрос оставался: когда же актёры впервые садятся вместе читать пьесу?
— Да? С макета режиссёр начинает? Я думал, с читки.
— Ну, в идеале, когда идёт производство, актёры должны уже примерно текст знать. Редко когда бывает читка. Теперь редкий режиссёр позволяет себе в начале читать пьесу с актёрами.
Я представлял себе начало театральной работы иначе: большой стол, артисты с раскрытыми пьесами, первые реплики, произнесённые с осторожностью, словно каждый прислушивается не только к партнёру, но и к самому себе. Вероятно, такое представление осталось у меня со студенческих лет, когда я видел лишь отдельные мгновения театральной жизни. Звуков же говорил о деле, подчинённом календарю, смете и рабочим часам.
— Да вы что? Я уверен был, что всё с читки начинается.
— В провинциальных театрах есть такое понятие — план. От первой читки по ролям до выпуска спектакля, премьера которого уже назначена — всего три месяца. И это спектакль не на два актёра, а мощный, на пятнадцать ролей. Это очень сложная штука. Например, «Варвары» Горького. Тридцать ролей и все главные. А ставили такое дело вовсю за три месяца.
— Три месяца на такую махину? — переспросил я. — Ведь им ещё нужно договориться, кто кого любит, кто ненавидит и зачем вообще выходит на сцену.
— Постойте. Расскажите про застольный период, про читку пьесы с актёрами.
— Застольный период. Режиссёр читает пьесу с актёрами. Как правило, среди распределённых актёров половина — распределённых насильно. Кому-то хочется играть, кому-то не хочется, — но есть в театре такое понятие, как творческая дисциплина. В любом маленьком коллективе, которым является спектакль, обязательно есть и антагонисты. Очень редко, когда изначально собирается группа, которая от работы, от репетиций, ловит кайф. И причём, учти, когда такая группа собирается, которая с самого начала ловит кайф от работы, — конец, как правило, не очень хороший. Это закон любого творческого дела. Есть такой страшный закон театра. Когда репетируют комедию и на репетициях все смеются, — на премьере страшно. И наоборот, когда репетируют комедию и актёры кричат: «Это не смешно!» Потом это всё работает. Есть такой закон. Вечная обманка. Вот почему режиссёр должен быть очень хорошим психологом. Психологию зала должен понимать. Он должен знать, что на этом месте будет смех. А актёр не понимает, что здесь смешно.
Слово «насильно» меня задело. Я привык думать, что роль — награда, за которую артисты готовы бороться, а выходило, что иной раз она становится повинностью. Геннадий Валерьянович заметил моё выражение лица и усмехнулся.
Особенно запомнились мне его слова о смехе. Мы с Вероникой улыбались, слушая театральные неурядицы, но зрители будут смеяться или молчать уже в другом зале, при другом освещении, среди незнакомых людей. То, что забавляло артистов на репетиции, вовсе не обязательно рассмешит публику. Я мысленно сделал себе пометку: когда возьмусь за роман, нельзя путать удовольствие участников с впечатлением зрителей.
— И всё же расскажите про застольный период.
— Это отдельный разговор. Отдельный вечер. Я сейчас схематически постараюсь объяснить.
— Моё время закончилось? — смеясь, поинтересовался я.
Геннадий Валерьянович откинулся на спинку стула, словно собирался прочесть лекцию. Но едва он заговорил о репетициях, как руки снова пришли в движение, а голос зазвучал так, будто он одновременно изображал режиссёра, актёров и рабочих сцены.
— Дело не в этом. Просто я думаю, тебе пока хватит. Итак, схематично. Они садятся за стол, и начинается читка пьесы. Сколько режиссёров, столько и методов репетиции.
— Всё от режиссёра зависит?
— Безусловно. Существуют разные способы внедрения в пьесу. Есть такой чудовищный для актёра, страшный способ, — этюдный метод. Метод действенного анализа. Прочитали пьесу на голоса, режиссёр рассказал, что он представляет, думает. Потом взяли пьесу на троих. Нет на двоих, я режиссёр. Вы с Вероникой её прочитали, я ещё раз рассказал. Вы мне задали вопросы, я ответил. Потом говорю: «Ну-ка, ребята, пожалуйста. Вот просто мне покажите. Вы ещё текста не знаете…». Самое страшное для актёра — выйти и чего-то сделать. Актёр, понимаешь, любой актёр, плохой ли, хороший, — он же чистый лист бумаги. Он же не может, он не личность. Он силён тогда, когда точно знает, что он сделает, куда пойдёт. И хороший актёр отличается от плохого тем, что он знает, для чего он туда идёт. Не для того, чтобы партнёршу заменить, а как зал на это среагирует. Поэтому актёру важно текст выучить. Они обожают ходить с текстом, обожают задавать вопросы: «А вот здесь что я делаю? Здесь я её обнимаю, здесь ненавижу». Как правило, на первом этапе всё это для режиссёра ужасно. Но потом это всё обживается, наживается и от уровня таланта и актёра и режиссёра, от того что он в этой сцене видит… Понимаешь? Репетируют сцену за сценочкой, — всё в репзале. Потом устраивается совершенно жуткая вещь. Называется прогон акта в репзале. Когда все сцены должны идти одна за другой. Тут, как правило, всё рушится. Режиссёр сидит, смотрит и говорит сквернохульные слова актёрам. Обещает всех кастрировать и уйти навсегда из театра. Спектакль, вообще, умирает три раза. Первый раз — это первый прогон в репетиционном зале. Потом идёт второй, третий, четвёртый прогон в репзале — всё налаживается. При переносе на сцену, — он опять умирает. Всё, что в репзале получилось, все живые дела, всё, — вышли на сцену… Режиссёр сел в зал и понял, что всё это не то. Всё, что напридумывал — ничего не понятно. Потому что Серёжа Сермягин с Вероникой ходят где-то там, там, там… И ты понимаешь, что всё, что было в репзале, это всё не то. В этом пространстве не читается. Всё умерло! Всё нужно делать заново. Ты думаешь, почему режиссёры мрут? Режиссёр выходит на сцену и начинает всё перестраивать.
Я представил нас с Вероникой посреди пустого репетиционного зала. За домашним столом можно сколько угодно рассуждать о чувствах героев, но выйти перед посторонними и показать эти чувства — совсем другое дело. Звуков говорил о страхе актёра так уверенно, словно много раз видел, как опытный артист теряется перед простой просьбой: «Ну-ка, попробуйте».
Чем дальше рассказывал Звуков, тем яснее становилось, что репетиция — не ровная дорога к премьере, а постоянное возвращение к уже сделанному. Сцены по отдельности удаются, а вместе не складываются; потом всё налаживается, но стоит перейти в другое пространство — и прежние находки перестают работать. Я вспомнил, как перечитывал собственную страницу и удивлялся: вчера она казалась законченной, сегодня же в ней не хватало самого главного.
— Вы что?
— Конечно. Придумывает другие мизансцены. А в это время на сцене декорация ещё не стоит, а стоит выгородка. Какие-то пять стульев старых, вместо кушетки стоит приступочка. А на этой приступочке героям нужно половой акт делать… До последнего момента, буквально до премьеры, когда эта кушетка будет готова. Пахнущая нитрокраской. Ставят её за два дня. Какой за два дня, за два часа до генеральной репетиции. И актёр с актрисой, у которых сложнейшая мизансцена на этой штуке… А они уже привыкли на стульях репетировать, — и конечно пиз..ц! И в третий раз спектакль умирает, когда уже в костюмах, уже с декорацией, со светом идёт первый прогон. Это самый пиз… ц! Это чудовищный скандал в театре. Скандал, где скандалят все. Где все, извини, еб..т всех. Режиссёр актёров, все цеха, директор режиссёра. Художник ругается со световиком, световик ругается с бутафором. Это, как правило, после генеральной репетиции или во время, или перед ней.
Я взглянул на белую скатерть и чашки. Здесь всё стояло на своих местах; никто не требовал заменить стол, перекрасить стену или за два часа придумать новый способ пройти через комнату. Тем труднее было представить театр накануне премьеры.
Я хотел спросить, что происходит после такого прогона, когда спектакль, по выражению Звукова, «умирает» в третий раз. Но он не дал мне вставить слово и сам перешёл к последним часам перед премьерой.
Я вспомнил генеральную репетицию, на которой мне довелось побывать. В зале тогда царила особенная тревога: люди ещё сидели на своих местах, но то и дело поднимались, переговаривались, уходили за кулисы. На сцене уже стояли декорации, но ничто ещё не казалось окончательным. Режиссёр, к которому обращались с вопросами, смотрел так, словно каждый новый вопрос отнимал у него последние силы.
— Я был на генеральной репетиции. На все вопросы режиссёр отвечал, как заведённый, одно и то же: «Ну, простите меня. Ну, сделайте так, чтобы я хоть сегодня не волновался».
Я попробовал передать его интонацию, и Вероника засмеялась. Звуков же, услышав знакомую фразу, оживился: он явно припомнил случай ещё выразительнее. При всей своей любви к обстоятельным объяснениям Геннадий Валерьянович был прирождённым исполнителем. Стоило ему заговорить о каком-нибудь человеке, как менялись его лицо, посадка головы, даже взгляд. За столом словно появлялся ещё один человек — невидимый, но удивительно узнаваемый.
— А есть ещё лучше ответ, — включился в игру Звуков. — Задай мне какой-нибудь вопрос.
— Геннадий Валерьянович?
Звуков выпрямился, посмотрел сквозь меня и замахал рукой, как человек, который одновременно слушает пять разных распоряжений и ни одного не слышит. Его ответ прозвучал торопливо, с такой готовностью обещать, что верить этим обещаниям было невозможно.
— «Да-да-да-да, конечно, конечно. Всё будет», — продемонстрировал Звуков, показывая, что он весь в себе и практически не замечает собеседника. — И есть другая степень. Задай мне вопрос.
Вероника прикрыла улыбку ладонью. Я послушно принял предложенную роль, хотя ещё не знал, какую роль он мне отвёл.
— Геннадий Валерьянович? Ну, что вы молчите, я к вам обращаюсь?
Звуков мгновенно отвернулся. Он уже не просто изображал рассеянного режиссёра — он словно оказался посреди сцены, где всё одновременно выходило из строя. Его глаза метались по комнате, будто он искал за шкафом монтировщика, а за дверью осветителя. Я сидел прямо перед ним, но для него словно перестал существовать.
— «Иван Иванович! — глядя мне за спину, кричал Звуков. — Почему эта вставка не работает?» И человек, с которым ты три месяца жил, страдал, репетировал, — он тебя бросил, не замечает. Для него уже не существует такого Сермягина в природе. Понимаешь? Общается с кем угодно, только не с тобой. И все эти обиды, все эти нервы выливаются в страшный, жуткий скандал. Вот это третий этап, и если это пережили… И, как правило, генеральная репетиция должна завалиться. Актёры забывают роли, свет мигает. Актёр перед выходом подходит за кулисами к режиссёру и говорит: «Я пустой». И с этим идёт на сцену. И все три месяца работы с ним, сотни разговоров по душам — всё насмарку.
Он произнёс «я пустой» совсем другим голосом — негромким, почти жалобным. Только что перед нами был раздражённый постановщик, требовавший немедленно исправить неполадку, а теперь стоял актёр, у которого за минуту до выхода на сцену исчезли из памяти и слова, и движения. Эта перемена была так убедительна, что мы с Вероникой расхохотались. Звуков выдержал паузу, довольный произведённым впечатлением, но улыбка у него была не только торжествующая. За смешной историей угадывалось что-то пережитое им самим.
Когда смех улёгся, я заметил, как сильно мы увлеклись. Чай остыл, за окном изменился свет. Я старался запомнить не столько театральные термины, сколько людей, которые стояли за ними.
— Обо всём этом я тебе потом подробно расскажу, — пообещал Геннадий Валерьянович, заключая тем самым нашу приятную беседу. — Самому хочется о театре поговорить, но молодая жена тащит меня на смотрины к своей родне. Прости, но нам сейчас нужно одеваться и собираться.
Он говорил с искренним сожалением. Мне тоже не хотелось уходить, но задерживать хозяев было бы невежливо. Я поднялся и поблагодарил Веронику за чай, а Геннадия Валерьяновича — за обстоятельный разговор.
В прихожей я некоторое время возился с одеждой. Беседа закончилась, а у меня в голове всё ещё спорили актёры, возмущались монтировщики, ругался режиссёр. Я понял, что для романа мало знать, кто и как устроен в театре: нужно увидеть за этим характеры и судьбы.
Оставив Звуковых со смешанным чувством радости и грусти, я размышлял: «Что я придумал? Какой роман? Кто даст мне его писать? Но мечта — от неё же не спрячешься. Мечта влечёт».
Я вышел на лестничную площадку. После тёплой комнаты здесь было прохладнее и тише. За окном виднелся знакомый двор, а на лестнице не слышалось ничьих шагов. Я поднялся к площадке с окном и присел в стоявшее там кресло-кровать. Не кабинет и не гостиная, а уголок между этажами, где в любую минуту мог появиться сосед. И всё-таки именно здесь мне захотелось задержаться, чтобы не растерять услышанное.
Я подумал о том, что мне очень повезло с соседями. Ведь могли бы быть не такие хорошие люди, как Звуков и Корнеева, и тогда моя жизнь превратилась бы в ад. Тому были примеры, как любил говорить Геннадий Валерьянович.
Глава семнадцатая. Вениамин Ксендзов
В переходе под Можайским шоссе я встретил своего старого знакомого, Вениамина Ксендзова. Он всё так же, как и пять лет назад, пел под гитару, зарабатывая себе этим на жизнь.
Под сводами перехода гудели голоса и шаги, скрипели колёсики хозяйственных сумок; сверху доносился рокот машин. Ветер, пробиравшийся с улицы, приносил запах сырого асфальта и выхлопных газов. Среди этого шума гитара звучала негромко, но настойчиво.
Я узнал Ксендзова по голосу, ещё не разглядев лица. Он пел с той же серьёзностью, с какой другой человек мог бы выступать перед полным концертным залом. Перед ним лежали деньги, но сам он смотрел не на них, а поверх голов проходивших людей. За пять лет в его жизни, похоже, мало что переменилось.
Мы с Вениамином разговорились. Уличный певец, он же бывший врач-психиатр, предложил мне вместе с ним сочинить сценарий для фильма. Ксендзов клялся, что раскроет все тайны психиатрии, а так как эта тема никем не освоена, то мы сможем на этом «зашибить хорошую деньгу». Он был уверен, что фильм, снятый по нашему сценарию, непременно получит «Оскар». Не столько из-за денег, сколько из интереса я согласился попробовать и в свободное от работы время пригласил Ксендзова в гости.
В переходе было не поговорить. Люди обходили нас, кто-то задерживался на полминуты послушать, а Ксендзов, едва закончив песню, уже говорил о будущем фильме так, словно оставалось только подобрать исполнителей главных ролей. Его уверенность меня забавляла, но отмахнуться от предложения я не спешил. За громкими обещаниями угадывалось желание рассказать о себе.
Устроившись на кухне, мы стали пить чай и беседовать.
Я разлил чай, поставил сахарницу и печенье, отодвинул в сторону газету, освобождая место для тетради. Вениамин устроился напротив и сразу принял вид человека, которого пригласили не в гости, а на важнейшее творческое совещание.
Я хотел прежде всего понять, кто будет героем фильма и что с ним произойдёт. Ксендзов, однако, начал совсем с другого. И едва я потянулся к ручке, он заговорил о персонаже, которого я никак не ожидал встретить в разговоре о психиатрической больнице.
— Надо написать что-то вроде Карлсона, — предложил Вениамин, — это вечная фигура. Там есть интересный момент. Ни с первого, ни со второго, но с третьего раза я обратил на него внимание. Карлсона спрашивают: «Кто ваш отец?» Помнишь?
Он произнёс имя Карлсона с таким уважением, словно ссылался на признанного мыслителя. Я поднял глаза от тетради: при чём тут Карлсон и психиатрия?
— Разве там есть такое?
— Да. Оказывается, что отцом Карлсона был лётчик.
— Может, это в книге?
— Да.
— Постой. Так ты книгу читал?
— Я её перечитываю постоянно, как евангелие. Точно с такой же частотой. И, честно сказать, — нахожу много похожего в общем подходе к миру. Ведь одна из строк евангелия: «Веселитесь и будете угодны Богу». Карлсон угоден Богу. В нём есть что-то…
Он говорил быстро, но на слове «божественное» вдруг замедлился, будто проверял, готов ли я принять столь неожиданное сравнение. Мне было трудно понять, как мы от обещанного разоблачения психиатрии успели добраться до богословия.
— Божественное? — не удержался я от шутки.
— Ну, как минимум в нём нет ни капли озлобления, ни капли зависти, ни капли ревности. Он самодостаточен. Карлсон хулиганит, но никому не желает зла. Похоже, что низменные чувства ему совсем не знакомы.
Ксендзов отставил чашку и принялся загибать пальцы, перечисляя достоинства любимого героя. Карлсона он защищал с неожиданной горячностью. Я не спорил с тем, что сказочный шалун способен поднять настроение. Но чем дольше говорил Вениамин, тем отчётливее становилось: в этом маленьком человеке с пропеллером он видел нечто большее, чем удачную детскую выдумку.
— В сказках — да. В сказках злой герой не нужен. Фрекен Бок, как она?
— Она тоже… Как сказать? Злая ли она?
— Глазами взрослого совсем не злая. А, будучи пятнадцатилетним юношей, когда я смотрел мультфильм, то думал: «Зачем родители к своему чаду такую ведьму пригласили?»
Я невольно улыбнулся, вспомнив детство. Когда я был мальчишкой, Фрекен Бок тоже казалась мне ведьмой. Теперь я смотрел на неё иначе.
— Тебе пора книгу перечитать. Неужели ты не помнишь фразу…
— Я книгу ни разу не читал. Я по мультфильму только сужу.
Я признался в этом без особенного смущения, но Вениамин воспринял мои слова как обнаруженную на экзамене вопиющую неподготовленность. Он подался вперёд, собираясь, видимо, немедленно восполнить этот пробел.
— О-о, с тобой и говорить не о чем. Я, например, Карлсона читал минимум сто раз. Как только на меня нападает тоска, я беру с полки Карлсона. Книга не толстая, в ней максимум страниц восемьдесят. То есть она очень скупая, чем напоминает собой евангелие. Там нет никаких долгих описаний Карлсона. Повествование сразу идёт так, как будто мы давно его знаем. Автор не пытается читателя знакомить с ним. Он тут же прилетает и оказывается. Это магия. Он живёт на чердаке, не знает, что такое электричество. Но он делает окружающих его людей счастливыми. Ту же самую Фрекен Бок, которая выходит замуж. Мультфильм же не охватывает третью часть, самую интересную. Там Фрекен Бок выходит замуж, не смейся, это же самое интересное. Карлсон делает из неё прекрасную женщину. Прелестницу, которую полюбил богач, миллионер, и он же подарил ей счастье. То есть самая великая — это третья часть. Просто не стали снимать, потому что это всё одно, что попытаться евангелие снять в кино. Есть вещи, которые не снимаются.
— Ладно. Давай делом займёмся. Придумаем первую сцену.
Я перелистнул тетрадь. Вениамин не обиделся на мою попытку вернуть разговор к делу. Напротив, он сразу оживился по-новому: вместо сказочного чердака перед его глазами, кажется, уже возникла больничная ординаторская. Я приготовился записывать. Теперь мне предстояло узнать, каким он помнил собственное первое утро в психиатрической клинике.
— Первая сцена. Большая ординаторская, девять утра. Там собираются все врачи. Это система. Это каждый день. Я помню это прекрасно. Первое сентября, моя первая пятиминутка. Я только что закончил ординатуру. Самая удобная сцена для начала фильма. Здесь все врачи. И опытные, пожилые и менее известные, менее опытные. Ординаторы, фактически студенты…
Вениамин отодвинул чашку и провёл ладонью по клеёнке, словно расчищал место для будущей ординаторской. Он уже видел эту историю в кадрах, а мне прежде всего хотелось понять, где кончается воспоминание и начинается вымысел.
— Это больница?
— Да. Это будет первая сцена, где перед лицом зрителя сразу предстанут все герои. То есть здесь и юные девочки, только что закончившие институт, которым по двадцать три года, они только пришли в больницу, совершенно наивные. И вплоть до профессора, который является харизматической фигурой. То есть, когда он появляется, все встают. И вот герой, новенький врач, идёт его представление. После чего профессор вызывает героя к себе и даёт ему «кромешников».
— А как ты пришёл?
— Пришёл сразу на пятиминутку. Я был устроен в эту клинику, сидел в ординаторской, слушал разговоры врачей. Один рассказывал, как он за границу ездил, другие ещё о чём-то говорили. Сразу стало ясно, кто нищий, кто богатый. Между женщинами шли свои разговоры. Затем, без пяти девять, появился профессор. Он вошёл, представил меня: «Знакомьтесь, наш новый работник». Сразу все взгляды устремились на меня.
Он на мгновение умолк. Первое сентября, кажется, запомнилось ему и неловкостью новичка, которому предстояло освоиться среди старших коллег.
— А что это за больница?
— Одна из наших Больших Больниц. В чём тут преимущество, — много отделений, целый город. Это очень хорошо, потому что там много всего. Там и тяжёлые и лёгкие, и просто истерики и судебные. И платные и бесплатные.
Для будущего сценария мне было мало ремарки «психиатрическая клиника». Хотелось понять устройство больницы, её повседневные порядки и отношения между людьми. Вениамин же вспоминал огромное учреждение как отдельный город.
— Больница психиатрическая?
— Да. Но там и неврозы.
— Я имею в виду: ни терапии, ни хирургии нет?
— Нет. Этого нет. Этих отправляли…
— А сколько в Москве психиатрических больниц? Я знаю тринадцатую, четырнадцатую.
— Сейчас больше, порядка пятнадцати. Это общие, не считая отдельных наркологических. И я не следил, но знаю, что построено три новых наркологических больницы. Моя была больница старая. А есть ещё отдельные клиники неврозов.
Я записал несколько слов, но цифры оставил без пометки: Ксендзов называл их по памяти и сам признавался, что давно не следит за переменами.
— А профессор — это главврач?
— Нет. Он профессор в данном отделении. Каждое отделение ведёт свой профессор. Плюс есть ещё главный врач больницы. Иногда я в наших пенатах мог лицезреть и начальника Минздрава.
— Это министр?
— Это зам. министра по психиатрии. Это наш начальник психиатрический. Министра я не видел ни разу. Но вернёмся к сюжету. Это было Отделение острой психопатологии. То есть это шизофрения, эпилепсия тяжёлой формы и алкоголизм. Там алкоголики с белой горячкой, все тяжёлые формы. Это бред, преследования, психозы и так далее.
— А как ты попал туда? Ты в институте выбрал себе специализацию психиатрия и поэтому тебя туда определили?
— Первый год в ординатуре были лекции, занятия. А потом уже каждый выбирал себе отделение. Я попросился именно в это. Почему? Потому что меня интересовало именно это отделение. Хотя оно не самое престижное. Гораздо престижнее наркология или неврозы. А я попросился туда по следующей причине. Тот самый профессор, который читал мне лекции, в своё время поставил мне, девятилетнему ребёнку, диагноз шизофрения. Этот диагноз меня приговорил.
Слово «приговорил» прозвучало резко. За историей молодого врача обнаружилась другая — о мальчике, чью судьбу, по его убеждению, определили чужие медицинские решения. Насколько справедливо он их пересказывал, я судить не мог.
— Да-а. Но от армии, наверное, освободил.
— Там получилось интересней. У меня с психиатрией были удивительные взаимоотношения. Действительно, я в детстве был странноватый. Другое дело, понятно, почему всё это было. Это была моя реакция на сложнейшую домашнюю атмосферу.
Чай остыл. Ксендзов смотрел в сторону окна, но, казалось, видел что-то из далёкого детства. Я попытался вернуть разговору прежнюю лёгкость.
— Не оправдывайся.
— Да, она, вообще… Я могу смело сказать, что вся наша психиатрия создавалась не очень умными людьми. И эта баба, профессор, она ничего не видела. Но дело в том, что у неё муж был академиком и тут всё понятно. У нас в психиатрии есть несколько кланов. Папы, мамы, дети, внуки, — все работают в психиатрии. Им всем дают зелёный свет, синекуру. То есть, по сравнению с ними, все мафии отдыхают. Потому что они захватили несравнимое ни с чем количество денег, наркотиков, власти и так далее. То есть все наши новоиспечённые бандиты — это дети, над которыми они смеются. И эта баба, профессор, уже покойная, умом не отличалась, но её муж был академик. Между прочим, сам шизофреник. Все большие психиатры…
В его рассказе сталкивались опыт бывшего врача и обида человека, который много лет не мог примириться с поставленным в детстве диагнозом. Проверить обвинения в адрес коллег по одному этому рассказу было невозможно.
— В той или иной мере…
— Да. Другого пути туда нет. Это совершенно очевидно. Ну, не будет заниматься трезвенник — алкоголизмом, нормальный человек — психами. Кому это надо? И потом, как можно найти общий язык с шизофреником, если сам не пережил те же самые вещи. Они просто это отрицают. Только если видишь себе подобного, возникает контакт, взаимопонимание. И тогда ты проходишь вместе с ним эти пути. Если бы в жизни моей не было психозов, я бы не смог найти подхода ни к одному больному. Если ты не понимаешь природы психического заболевания, то они это почувствуют и перед тобой не раскроются. Я никогда не боялся психов. Почему? Потому что я их знал. Знал природу этого явления. У меня никогда не было страха. А они чувствуют страх, как животные. И тогда тотчас происходит агрессия. Я никогда не боялся психов, алкоголиков, никого. Это сразу же заметно и небезопасно. Агрессия этих людей — это всегда ответ на страх. Они изначально не агрессивны. Наоборот. Нет людей более безопасных, безобидных, чем психи. Если к ним нормально относиться. И для того, чтобы довести психа до агрессии, надо очень хорошо, в кавычках, постараться. Самые опасные — это так называемые нормальные люди. Псих, на самом деле, — он понятен и ясен. Его реакция предсказуема и понятна, она на уровне рефлекса. Ты сделал ему больно, — он тебе ответил. А так называемый нормальный человек, — он не предсказуем абсолютно.
— А не является ли это главным заблуждением психиатров шизофреников?
— Нет. Самое страшное, что «нормальный» сам себе не может предсказать то, что он в ту или иную минуту сделает. Если ты видишь у психа злость, то ты можешь ретироваться, а нормальный непредсказуем. Он будет улыбаться, а через минуту пальцы тебе переломает. Ответь, что такое психованность? Эти люди, — они видны. Их по лицу можно определять и поэтому в жизни они проигрывают.
С улицы донёсся шум машины. Вениамин переждал его и продолжил, всё заметнее переходя от доверительной беседы к обличительной речи.
— Люди без маски?
— Да. Люди без маски. А «нормальные» — это люди, умеющие надевать маски. Но самое страшное, что маски прирастают. Как это было у Нерона, который улыбался, сжигая Рим. Который всё делал с одинаковым выражением лица. Маска!
Сравнение с Нероном прозвучало эффектно, но мало что объясняло. Я попытался вернуть собеседника к событиям.
— Да. Но нам, чтобы не растекаться по древу…
— Так вот. Сразу же, как пришёл в больницу, я стал эти вещи считывать. Вначале бессознательно.
— Ты о себе ещё хотел рассказать, — напомнил я.
— Что о себе? Я знал, что у меня в медицинской карточке стоит диагноз, и в конце школы у меня начались проблемы, — стал вспоминать Ксендзов. — Я ни в какой институт не мог подать документы. Я лёг в больницу на проверку, с меня сняли диагноз «шизофрения», заменив другим: «возбудимая психопатия». Я-то думал, что это я такой хитрый. Я тогда от армии косил. Потом-то я понял, когда сам уже ставил диагнозы, что никаким я хитрым не был, просто психиатр был добрый. За что меня выгнали из больницы? Да за то, что я тысячу человек от армии освободил. У меня был принцип, — я ставил такой диагноз, который у меня просили. Ну, сам понимаешь. Если бы я кому-нибудь поставил диагноз, а точнее, снял диагноз, и он отправился бы в армию, то я пошёл бы и повесился, зная нашу армию.
Он поднял глаза, проверяя мою реакцию. О врачебных диагнозах и армейских комиссиях Ксендзов рассказывал почти шутливо, хотя в его словах слышалась давняя обида.
— Но ты же её не знаешь.
— Поэтому я всем снимал диагноз, а точнее ставил диагноз. МДП тебе надо? Пожалуйста.
— А что это такое?
— Маниакально депрессивный психоз. Шизоидный? Без проблем. То есть я сначала выяснял, нужно ему поступать в институт или нет? А потом ставил соответствующий диагноз. Пока всё это выяснили и прогнали меня из больницы, я триста человек от армии освободил. Я вспоминал себя, в своё время игравшего роль перед врачом. Врач всё, конечно, понимал, он мог одним движением руки выяснить правду, отправив меня в военную психиатрию. Там через день вывели бы меня на чистую воду, обрили бы наголо, поставили в строй и отправили на смерть. Но врач сделал иначе. Благодаря ему, я армии избежал. Но мне повезло, я смог изменить диагноз. Потому что шизофрения — это диагноз на всю жизнь. И тот врач, который диагноз снял, написал: «Профессор Вруно — идиотка». Потом-то мне прямо говорили эту фразу все те, кто её знал. Потом-то узнал я, кто они такие наши профессора, как к ним относятся. Их просто презирают. Там, в психиатрии, такая мясорубка идёт. Ты даже не представляешь, какие на самом деле там крутятся деньги. Так вот, шизофрения — болезнь врождённая, а психопатия — приобретённая. Кто-то обидел, я возмутился. Диагноз «психопатия», он через три месяца снимается. Я пришёл в диспансер, врач спросил: «Как себя чувствуете?», я сказал: «Хорошо». После чего я поступил в институт. Когда я пришёл в военкомат и сообщил об этом, то у врача там волосы дыбом встали. Они, оказывается, знали, что с меня сняли диагноз «шизофрения» и готовились упечь меня в стройбат. К ним поступила бумага, что я здоров, а то, что я успел проскочить в институт, они не знали. Там с беднягой военкомом творилось что-то неладное. Потому что не любил он меня, угробить хотел. В стройбат, там кирпичом по голове, — и все дела. То есть с психиатрией я вступил в контакт с самого детства. А потом поступил в медвуз и весь первый год обучения Вруно читала мне лекции. Полный идиотизм. Старая бабка, за восемьдесят. С маразмом, но читала. Вот такие люди читают лекции и попробуй, тронь, она же в законе. Ей плевать, что на её лекциях спят. Она, знай своё, несёт ахинею. И с больными так же. А потом мне один больной говорит: «А что? У вас тут половина врачей психи». И он прав.
— А тебе не хотелось институт возглавить? Чтобы твоей фамилией назывался.
Я спросил почти шутя, но Ксендзов отнёсся к вопросу серьёзно. Мне хотелось понять, каким он помнил себя в начале врачебной карьеры.
— Они, эти мысли, стали появляться. Почему? Потому, что там у меня вообще-то неплохо шли дела. Конечно, чудесных исцелений никаких не бывало, но я находил контакт с самыми тяжёлыми больными. Там были больные, к которым заходили разговаривать только с кастетом в кармане. Агрессивные. А меня к ним посылали и всё было нормально.
— То есть ты умел к ним в душу влезть?
Вениамин подался вперёд. Остывшего чая он не замечал.
— Ну, не влезть. Ну, как? Например, мне больной говорит: «Я хочу отсюда выйти». И я ему объяснял, что для этого надо вести себя так и так. И видя вдруг нормальное, человеческое отношение к себе, больной тотчас менялся на глазах. А потом, чтобы погасить агрессию, я предлагал: «давай в шахматы сыграем». И они чувствуют мгновенно доброе к себе отношение, почти любовное. Не даром Фрейд считал, что хорошим врачом может быть только бывший невротик. Я пережил всё это, и белую горячку, и бреды, и всё, что в учебнике написано. Всё у меня было. Люди, например, не понимают, что такое «бред преследования». Думают, что просто человек боится, что ему морду набьют. А на самом деле это такой страх, что боишься из дома выйти, сжимаешься в комок, начинаешь задыхаться. Вот это страх. Вот это ужас. Страх смерти тебя не оставляет ни на мгновенье. Он тебя преследует и доводит до того, что смерть, как исход, тебе кажется чем-то прекрасным. Кажется единственным выходом, избавлением. То есть ты просишь, ты ищешь её как лекарства, как подарка. Мне это понятно. То, что люди называют болью, мученьем, — это ничто. Они не знают, что такое настоящая боль и настоящие мучения. Для большинства психиатров больной — это враг, чужак, другой, непонятный. И по большому счёту, его надо изолировать. Как для Ганушкина был чужим Есенин. Ведь Ганушкин уничтожил Есенина. Я сам видел копии истории болезни и Есенина и Высоцкого. Я знаю всю историю с самого начала, как это было. Есенину предложили лечиться, он не хотел. Ему предложили профессора Ганушкина. Он и сейчас известен, а тогда, когда отменили Бога, был чуть ли не единственным солнцем. Другое дело, что Ганушкин был совершенно больной человек, и плюс к тому — страшный человек. То есть, это немецкая школа психиатрии. Та, которая потом породила фашизм. Собственно, Гитлер мало что сам придумал. Все способы уничтожения людей были придуманы психиатрами. Адольф Алоизович просто прочитал учебники по психиатрии Крепелина. Эмиль Крепелин — это своеобразный психиатрический бог и он писал про уничтожение. То есть, что необходимо уничтожать шизофреников и алкоголиков. Эти учебники до сих пор переиздаются. Там всё то же самое написано. Термин «Врождённая дегенерация» — это его термин. И это всё переходит из учебника в учебник до сих пор. Алкаши и шизофреники — это врождённые дегенераты. И самое лучшее, по мнению Крепелина, — их уничтожать. Потому что для общества это что? Груз. Их надо кормить, строить для них больницы. Изготавливать для них таблетки. Хотя можно всё очень просто решить и сделать. А Ганушкин, он учился в Германии. Все психиатры до революции учились в Германии. Были две современные школы — французская и немецкая. Но немецкая была более сильная. И этот Ганушкин занялся лечением Есенина. Подробности, конечно, не известны, но то, что через неделю после этого лечения Есенин повесился, известно всем. Ну, что за лечение такое? Хорошее ли это лечение? Ответь мне на этот вопрос. Да, пить он бросил. Он был закодирован, он не мог пить. Если бы он выпил, у него бы начался бред преследования. Почему он убежал в Ленинград? Ведь он же просто понёсся туда. Он в Москве не мог находиться. Он, скрываясь, дошёл до вокзала ленинградского, чтобы никто не знал. Спрятался в Англетере, но и там не мог найти себе места. Ходил из угла в угол. Ему бы выпить стакан, и у него бы прошло всё это. При том, что он был не трус, но он стал бояться. Тут дело не в том, трус ты или не трус. Когда «это» находит, здесь уже непонятно. Это не боязнь людей, это боязнь мира, боязнь вообще всего. Нам есть на самом деле чего бояться, — и смерти, и болезни. Чего говорить, столько всего страшного в мире. И представь, всё это разом нахлынуло. А тем более, нерв у тебя обнажённый и нет защиты, нет наркоза в виде спиртного. А он был закодирован, — это психологический запрет пить.
— Я мало верю в это.
— Что ты. Ганушкин владел гипнозом, даже я владел, когда работал. Это несложно. Закодировать может любой. Тем более, когда психически больной подавлен, склонен к подчинению. Из него можно вить верёвки. Он слабее тебя морально, к тому же ты в белом халате, сидишь за столом, за твоей спиной на стене всякие дипломы с печатями. А он подавлен, плюс лекарства определённые. И что для Ганушкина Серёжка Есенин? Он же считал, что его стихи — дерьмо. Так он сам и заявлял. Он относился к Есенину даже не как к поэту. Ганушкин любил Мандельштама, а Есенина нет. Он как поэта, его не уважал. Как и Высоцкого не уважал его лечащий врач. Тоже считал, что так себе поэт, пишет что-то такое низменное. Высоцкого же подсадили на морфий психиатры. Я даже знаю кто. Но морфий — наркотик, и Высоцкий дошёл до пятнадцати ампул в день. А умер-то он почему? Умер от ломки. Он же целый год не пил. Поэтому ничего и не писал. А потом сверху дали сигнал и ему перестали давать морфий. Звонки молчали, достать ему было негде. Два дня и — всё. Страшные мучения. Он пережил ад. А кто? Психиатры. И Ганушкин именно так сделал, что Есенин не мог выпить, а ему это тогда было необходимо. И от страха…
— А говорят, всё это, в смысле пьянства, — ерунда. Говорят, его убили.
Имя поэта неожиданно увело разговор от больничной практики. Я решил не принимать на веру рассказ, основанный, насколько я понимал, не на личных наблюдениях.
— «Убийство». Да, окстись. Когда такой ужас, то человеку наплевать: петля, не петля. Хоть куда-нибудь от всего этого уйти. Такое ужасное состояние… Да, его убили, но сделали это хитрее. Не к чему впрямую убивать, вешать. Ведь можно же закодировать на определённые действия. Если я владею гипнозом, то я могу тебя закодировать так, что ты придёшь домой и бросишься в окно. Причём до минуты твои действия будут проконтролированы. Можно запрограммировать так, что всё это ты сделаешь, через день или через месяц. Чтобы не было подозрительно. Академик Павлов в своё время занимался этим, фашисты спёрли его открытие и ставили эксперименты на людях, передали японцам. Что такое камикадзе? У нормального, не закодированного человека, есть стремление жить и оно первично по сравнению со всеми другими стремлениями. И когда он оказывается один на один с самолётом, будь он не закодирован, стремление жить сработало бы. Желание жить первично, а иначе мы бы не победили энтропию, стремление к саморазрушению. Почему во вселенной, кроме Земли, жизни нигде нет? Потому, что жизнь — аномальное явление для вселенной. Для неё характерно состояние газа.
— По-твоему, для вселенной было бы лучше, если бы на Земле не было людей?
— Да вселенная и не замечает этого странного и случайного стечения обстоятельств. С точки зрения физики, жизнь — это аномальное явление. Это не мои слова, это слова Эйнштейна.
— О физике и Эйнштейне мне есть с кем поговорить, — смеясь, сказал я, имея в виду Боева. — Давай к фильму.
Я рассмеялся, вспомнив Боева. Мы уже добрались от больничных палат до устройства Вселенной, но о фильме так и не заговорили.
— Давай. Так вот профессор меня вызвал и говорит: «Я дам тебе на пробу четырёх человек вести, а там посмотрим».
— Они были приходящие, или в палате лежали?
— В палате. Приходящие уже потом были. Приходящие — это деньги. Там ведь как было? Пациенты делились на две категории. Первая. Это те, которые платили деньги. Вторая. Те, которые просто лежали. У них никаких денег не было и быть не могло. То есть настоящие психи. Там ни о каких деньгах речи, естественно, не шло. Я, как молодой специалист, сразу получил четырёх «кромешных». Одним из них оказался доктор математических наук, он свихнулся на проблеме «пространство — время».
О платных и бесплатных пациентах он говорил буднично. Меня особенно резанули больничные прозвища, которые он употреблял без малейшего смущения.
— Но ты помнишь, что они говорили?
— А я слушал, буквально входил в их мир и всё это видел.
— На корочку записалось?
— Конечно. Это вещи… А иначе нельзя. Либо я вместе с ними участвую в их сне наяву, либо они просто перестают говорить. Большинство шизофреников — они вообще не разговаривают. Они отвечают так: да, нет. То есть их спрашивают: «Вам было плохо?» — «Плохо». Если же ты входишь в его поток, то возникают сцены из жизни. Он начинает с детства или юности вспоминать свою жизнь. Чаще всего слом происходит в юности. Если говорят, что человек заболел шизофренией в сорок лет, то это, скорее, не шизофрения. Яркая шизофрения проявляется в подростковом периоде. Это всегда история, связанная с неудачным сексом, с несчастной любовью. То есть это момент, который ломает. Чего говорить, эти отношения в жизни каждого человека принципиальны. А если ему всего шестнадцать лет, он ещё учится. И тут возникает момент, происходят вещи, которые могут сломать ему психику на всю оставшуюся жизнь. Тогда шизофрения и выплёскивается. И всегда, когда я вникал, всплывали, как правило, две фигуры. Это доминантная мама, эдакая всё подавляющая, которая может обзывать своего сына подонком, говорить: «Положите его в сумасшедший дом, он мне надоел. Он ничего не может, ни на что не годен». Будет обвинять его во всех своих грехах, то есть, обратная сторона самообвинения. Естественно, эта мать понимает, что это они так воспитали сына. Скажу для ясности. Я не верю в то, что есть врождённые психические заболевания, все — исключительно результат воспитания. Нет никаких враждённых! Ген шизофрении ищут, ищут, — и никак найти не могут. И будут искать бесконечно, потому что ищут то, чего найти нельзя, чего не существует. Нет чёрной кошки в этой тёмной комнате. Всё всегда из-за воспитания. Сколько у меня было пациентов, а было их не меньше сотни, всегда всплывали родители, которые буквально об колено ломали своих детей. Ведь в чём смысл воспитания? Ведь мы же всё прекрасно понимаем. Живёт ребёнок в квартире, но ему надо выходить в социум. А это джунгли, это борьба за существование. В том числе борьба за питание, за самок. То есть, это нормальная природа. Если мы выпускаем неподготовленное существо, то его там ломают, съедают. Причём способы съедания очень разнообразные и более чудовищные, чем в животном мире. Это не обязательно физическое уничтожение. У нас есть такие способные, в кавычках, люди, что уничтожат и психологически. Одним словом можно убить. Кстати, я только в психиатрии оценил власть слова. Особенно женщины-психиатры хорошо владеют силой слова, так как обделены физически, не хватает больших кулаков, и это оружие пострашнее кулаков. И всегда срыв связан с тем, что неподготовленное существо выходит в мир. Его буквально выбрасывают. Вот представь, я сейчас возьму и свою домашнюю кошку на улицу выброшу. Иди и живи. Да? А там собаки, злые люди, живодёры и так далее. Долго она там проживёт? Нет. Но ведь это, собственно говоря, то же самое, — выкидывать неподготовленное существо. А ещё, не дай бог, армия или что-то подобное. Но хорошо, даже если не армия, всё равно, есть необходимость как-то себя ставить. Необходимость ориентироваться среди этих агрессивных к нам людей. Это факт. К сожалению, мир агрессивен. Закон Дарвина. Он этот закон вывел, потому что людей на планете Земля больше, чем нужно. Дарвин правильно сказал: «Борьба за существование — это закон жизни». Потому, что гораздо больше желающих, чем имеющих. Это правда. И поэтому в обществе большинство людей к нам агрессивны. Чем больше человек успешен, тем больше агрессии к нему со стороны окружающих. И наоборот, если тебе все улыбаются и тебя все любят, — то значит, есть причина для того, чтобы задуматься. Потому, что это значит, что ты совсем плох. Самое страшное чувство — это жалость. Это значит, что тебе уже вынесли приговор. У Чехова это гениально описано в рассказе «Палата №6». Вещь на все времена. Кстати, с тех пор, совершенно ничего не изменилось. Если тебя начинают жалеть, — то всё. А ведь его стали жалеть. Помнишь?
— Да.
— И всё в воспитании. Именно там корень этого вопроса. Никакого врождённого психического заболевания. Причём даже двух процентов, которые Крепелин поставил, — нет. Только неправильное воспитание.
— А что за два процента?
— Крепелин сказал, что два процента на Земле — это врождённые шизофреники. Сколько-то миллионов людей — изначально дегенераты. Добавь к этому шесть десятых процента алкоголиков и получится два и шесть процентов людей на Земле — лишние. Не мало? Да?
— Не мало.
— Но это, ещё не считая эпилептиков, и так далее, и так далее. А если всех посчитать, то получится около двадцати процентов психически обречённых. То есть, по Крепелину, больше миллиарда. И Гитлер, который никакого образования не имел, взял эту теорию за образец и стал действовать.
— А Крепелин был старше Гитлера?
— Он, во-первых, имел высшее образование. Он был не ефрейтор. И образование-то было какое? Дай боже! Причём, он же закончил Лейпцигский университет. Когда он написал последнюю свою работу, у него за спиной было сорок лет психиатрического стажа. Он был главным психиатром германской империи. Это была величина! Его, как бога, слушали. А что он им говорил? Вот что: «Алкоголиков надо уничтожать, потому что они не способны жить. Для них же будет лучше. Потому что у них жизнь наполнена страхами, а отнять у них алкоголь им ещё хуже будет». Это я не придумываю, это фраза из его учебника. Дело в том, что «Майн кампф» читает толпа, а учебники читают только студенты. А там пострашнее вещи, чем у Гитлера. У Гитлера, собственно говоря, что? Он же не обязан был изучать медицину. Ему говорят: «Так сказал всеми признанный психиатр, которого весь мир считает великим». Значит, что? Для империи что нужно? Империи дегенераты не нужны. А ситуация какая? Если так рассуждать, то и Есенин, и Высоцкий, — тоже дегенераты. И Достоевский, он же был эпилептиком, — значит, тоже дегенерат. Вообще девяносто девять процентов людей, которые в этой жизни что-то создали, по этой теории, — дегенераты. Эта теория породила фашизм. Это очень хорошо надо понимать. Фашизм — детище немецкой психиатрии.
— С Ганушкиным-то что? Чем закончил?
— Он сошёл с ума. Есть воспоминания о двух его срывах на конференциях. То есть его тихо увезли и, как я понимаю, усыпили.
— Как собаку?
— Да. И похоронили с почестями, как всех убиенных в то время.
Я подумал, что столь тяжёлые обвинения потребуют проверки, если дело дойдёт до сценария.
— Ты говорил о кланах в советской психиатрии. Сколько их было? Два?
— Вообще-то четыре. Но это основные, московские. Есть ещё ленинградский клан, киевский. Только не записывай. Они до сих пор всесильны, и мы с тобой можем в один миг исчезнуть. Пойми, это всё не шуточные вещи. Учитывая, какие деньги сейчас там бродят. Люди торгуют наркотиками, они связаны с наркомафией. Причём напрямую. Вот. Эти секреты мне были открыты тогда, когда пытались меня завербовать. Ну, скажем так, ко мне испытывали интерес. Почему? Потому что у меня получалось.
При словах «только не записывай» он понизил голос и оглянулся, хотя мы сидели одни. Тревога на его лице показалась мне неподдельной.
— Давай по порядку. Дали тебе четырёх «кромешников».
— Да, «кромешников», которые пообщавшись со мной, перестали быть «кромешниками». У меня с ними получилось найти общий язык. Они пришли в себя. И родственники стали удивляться. У меня удачное было начало. А после «кромешников» профессор сказал: «молодец». И мне уже дали платного пациента. То есть это были люди, которые приходят. Были там специальные палаты, одиночные. Это была любовница одного партийного босса. То есть палата с телевизором, с санузлом, — всё отдельно. Ну и я с неё имел хорошие деньги. И ещё он мне дал двоих. Это был знак доверия. Ну, как же. Через два месяца работы я купил себе «Жигули». Да, и у меня появился отдельный кабинет. До этого-то у меня была только ординаторская, а там нас сидело человек семь. Очень интересно время проводили, два романа у меня было. А потом уже кабинет отдельный. Большой кабинет. И конечно, это не для всех. Он, профессор, меня полюбил. Потому что пациентка эта была очень богата. А у него простой расчёт. Если она на меня «подсела», — как они говорят, то им деньги идут. Я-то всего треть получал, две трети они себе забирали. А они же видят, что на меня «подсаживаются». И получалось что? Я стал стабильно приносить деньги этому отделению. До сих пор те, кто там работают, скучают. Говорят: «Был бы Ксендзов, при нём хоть пациенты были». И действительно, если уж ко мне приходили, то не уходили. Почему? Потому что вдруг встречали настоящего врача. Обычно пациенты проходят все круги ада. Пытаются спасение найти и в больницах, и в диспансерах. А их обирают, футболят. Они попадают в замкнутый круг, из которого вырваться не могут. И никому уже не верят, не доверяют. И вдруг попадается врач, к которому они проникаются симпатией, которому начинают верить. Другое дело, что болезни, которые годами копятся, они же не излечиваются за один день. А пациенты начинают верить в меня очень сильно и это тяжёлая ноша, большая ответственность. И те мои быстрые успехи… Я их стал бояться. Потому что, повторюсь, то, что годами копится, не решается за один день, даже за месяц.
От пациентов Ксендзов перешёл к кабинету, автомобилю и деньгам. О привилегиях он вспоминал с явным удовольствием.
— Успехов стал бояться или людей?
— Успехов. Потому что люди думают, что так будет и дальше. А эти быстрые успехи проходят и начинается медленная работа. А вот к этому многие не готовы. Понимаешь ли, на этом вот контрасте я чуть ли не чудесные иной раз давал исцеления. Но это не исцеление, — это были всего лишь моменты. И я всегда пытался разъяснить, что то, что годами копится, из того и выходить надо годами. А от меня ждали чуда. И мне коллеги намекали: «Дай чудо». Профессор прямым текстом говорил: «Помнишь фразу: „Если людям нужно чудо, то дай им его“». То есть толкал меня туда, в ту область, где работают сейчас Чумак и Кашпировский. Это же одна шайка-лейка. Профессор так и говорил: «Делай карьеру, у тебя всё для этого есть. Ты можешь импровизировать, можешь к себе расположить».
— Но по большому счёту все, кто работает в той или иной области, мечтают сделать карьеру.
— Девяносто девять процентов — да. Может быть, я один — исключение. Дело в том, что ко всему этому у меня было особое отношение. В раннем детстве была ситуация, травмировавшая мою психику. У меня отец — тяжелейший алкоголик, а мать — действительно психически больной человек. Можно сказать, что всё детство своё я провёл среди душевно больных. Так получилось. И к тому же один. А там ещё и бабушки, и так далее. И я один отдувался перед богом за всех. А там накопились такие проблемы… В-общем, — было. В институте я на втором курсе женился, родился ребёнок. Ведь все обо мне как думали: «Ксендзов идёт в психиатрию, сейчас он будет там деньги лопатой грести». Я мог бы стать миллионером. Мог бы вполне. В клан бы меня, конечно, не взяли. Хотя, кстати сказать, мог бы жениться. Учитывая, что я развёлся со своей женой, мог бы жениться на одной из клана. И это, если смотреть их глазами, для меня был бы очень правильный ход. И я бы мог это сделать легко. Я был довольно симпатичным. Не было бы проблем. Тем более, что все мы в одной структуре. Это не был бы какой-нибудь мезальянс. Тем более, что параллельно я мог бы иметь сколько угодно любовниц, — всё это разрешалось. Нормально. Если бы я женился, это не обязывало бы меня быть верным.
Я пытался представить молодого Ксендзова — женатого студента, начинающего врача, которому открывались неожиданные возможности. Но его рассказ уже поворачивал к детству.
— Почему ты так думаешь?
Вениамин отставил чашку. Ещё минуту назад он вспоминал свою карьеру с явным удовольствием; теперь улыбка исчезла, а голос стал резче.
— Потому что у них нет высоких моральных требований. Они живут в средневековье. Вся больница знала, что профессор спал с молодыми врачихами, с медсёстрами. Но никто ничего страшного в этом не видел. И то, что медсестру увольняли, если она отказывалась переспать с профессором, — это было всем известно. Там каждый имел гарем. Это для них нормально. Но жена у него — это другой разговор. Но для моей карьеры нужно было жениться на ком-нибудь из их клана. Поэтому когда я развёлся, всеми это воспринималось, как правильный шаг. Дескать, наконец-то за ум взялся. У меня жена была простая, из деревни. Я, вообще, по залёту женился. А тут кабинет, машина. У меня гордыня появилась. И потом, у меня действительно получалось, — я чувствовал себя в своей профессии королём. А получалось не только потому, что у меня харизма. Я много читал, много учился, психиатрия меня интересовала. У меня было то, чего у девяносто девяти процентов врачей — нет. Я прочитал всего Фрейда, Юнга, Крепелина. Я каждый вечер ездил в медицинскую библиотеку. Я любил психиатрию.
— А что ты скажешь на такое заявление? Психиатрия — это такая область, из которой уйти нельзя. Если раз попал туда, тем более врачом, тем более получалось, почувствовал успех, вкус жизни. То это уже на всю жизнь, это уже не отпустит.
— Да. Рестораны каждый день.
— Не столько рестораны, сколько власть над людьми.
— Власть! Кстати, Адлер считал, что стремление к власти в человеке — это главное. А я Адлера ставлю выше всех. Выше Фрейда. Да. Власть! Ощущение власти. Власть — она опьяняет. Это банальное выражение, но оно действительно так.
— Слаще женщин и вина?
— Все эти вещи связаны. Мужчина, имеющий власть… Тут тебе, конечно, и женщины и всё это. Да-да, момент этот был. Тут надо вспомнить, когда случился перелом. Меня уже перевели на Смоленскую. Смоленская — это платная клиника. Исключительно платная. Это два особняка, на которых нет никаких вывесок. Это исключительно для элитных больных, и там они занимаются героиновой зависимостью. Долго рассказывать, как я туда попал, — в-общем, предложили мне там место. На прежнем месте работы с профессором произошло столкновение. Я от него увёл одну пациентку, она ко мне перешла. Он стал ревновать, и… И вот клиника, которая занималась исключительно героиновыми наркоманами. Только денежные пациенты, престижное место. Мне там сразу же дали кабинет. Я даже с доктором наук там совместно написал одну работу. Пошла у меня карьера, и что же там произошло? Во-первых. Так называемое кодирование, то есть зашивание. Однажды я обнаружил, что они пациентам просто вводят натрий-хлор. То есть физраствор. Меня это удивило. Ну, в-общем, я понял, что это обман. Это был первый момент. Второй момент, я понял, что прямо у лечебных корпусов идёт открытая торговля наркотиками и об этой торговле всем известно. Я понял, что попал в систему, которая работает так: сначала подсаживает на наркотики, а потом уничтожает. В-общем, до меня дошло, в каком «прекрасном мире» я оказался. Эти люди: врачи и продавцы наркотиков, — как оказалось, одна группа. Было много знаковых ситуаций, которые мне дали понять, что ещё один шаг в эту сторону и уже не выйти. Потому, что я совершу преступление. В принципе, я был на грани, потому что я обнаружил, но сам не направлял. Насчёт ложного кодирования я пытался задавать вопросы, меня просто по-хамски обрывали. Кодирование, чтоб ты знал, — это дорога к шизофренизации. Большинство кодированных впоследствии становятся шизофрениками. То есть шизофреники и алкоголики между собой связаны. Это две ветви одного дерева. Это люди одного склада, но разного пути. Шизофреники пить не могут. По большому счёту алкоголь — это спасение от шизофрении. Да. Это однозначно так. Если этого спасения нет, то тогда идёт процесс раздвоения личности. Алкоголики — они видны, они на улицах, в магазинах. А шизофреники не видны, они спрятаны в больницах, но их тоже миллионы. Их даже больше. Это огромная армия, но они не заметны. Они лежат себе месяцами, гниют в палатах по двадцать пять человек. В этих загородных больницах. По большому счёту убивают их там.
Переход в закрытую клинику на Смоленской он вспоминал как повышение. Там, по его словам, и начались серьёзные неприятности.
— А если лечить шизофреника алкоголем?
— Об этом речь и идёт. Не лечить, а выводить из состояния. Конечно же! Господь дал нам это средство. Как сказал в своё время Платон: «Господь дал людям вино, как лекарство от угрюмой старости и страха». Я один из тех, кто эту тему глубоко изучил. Тут много всего. И много сложного. Но то, что вино необходимо мужчине в эти кризисные периоды, — спору нет. Особенно в подростково-пубертатном возрасте, и в страшные тридцать и сорок лет. Потому что кризиса не может не быть. Кем бы ты ни был, хоть Наполеоном, хоть Цезарем. Он обязан быть. Потому что, где-то, что-то… Даже если у тебя всё хорошо, выигрываешь все битвы, значит ты обманул кого-то. А это возраст, когда к тебе возвращаются воспоминания. Живёшь-живёшь, грешишь-грешишь, и к сорока годам к тебе всё возвращается. Приходят те же самые убитые тобой люди. Вон, Годунов, если верить Пушкину, не мог от этого избавиться. Это пример параноика, пил бы, — такого наваждения не было бы. А разум не работал, не успокаивало то, что Дмитрий был сыном Грозного и просто должен был умереть. Годунову надо было взять себя в руки, но он этого сделать не мог. Когда уже начинает захлёстывать тебя эта петля, она всё туже и туже делается. Здесь надо расслабиться. А Годунов, он же трезвенником был. Кстати, он один из первых авторов антиалкогольного закона на Руси.
Я не стал спорить с ним о пользе вина. От медицинской практики Вениамин без труда переходил к Платону, а от Платона — к русской истории.
— Не знал.
— Историк Соловьёв считал, что его свергли за то, что он ввёл государственную монополию на производство и продажу водки. Впервые в России, — это факт. А знаешь, кто второй борец с алкоголизмом? Николай Второй. Тоже кончил, видишь как. Третий — Горбачёв. Все они вводили антиалкогольный закон. При Годунове за частную торговлю казнили. Ну, и что в итоге? Народ от него отвернулся. Ну, нельзя дожить до сорока лет без грехов. Невозможно. Так жизнь устроена. Но разум, он на то и дан, чтобы оправдывать, помогать человеку выбираться из любого положения. Годунов должен был сказать себе: «Да, я убийца, но я спасу народ от польского нашествия». Но ведь он же ушёл в себя и к чему это привело страну? К смутному времени. Погибло три миллиона из-за того, что он всё бросил и опустил руки. Ушёл в свой бред. Один этот «мальчик кровавый в глазах» ему мерещился. А что же народ, за который он был в ответе? У него смещение понятий пошло, он уже упустил ситуацию. В таких случаях что-то необходимо принять. Женщины фенозепам пьют. Это хуже вина, потому что фенозепам даёт сон. Это придумал не я. Этим занимался ещё Маслоу. Есть не только немецкая, но и французская и американская школы психиатрии. И они этими вещами занимались. Мало того, они из психоза выводили маленькими дозами опия, позднее использовали экстази. На самом деле, это всё медицинские препараты. Ведь героин назвали так от слова герой. Почему? Потому что он очень дешёвый и он выводил из психоза. Потом уже его захватили «торговцы смертью», а вначале это было лекарство. И нобелевскую премию дали его создателям. Кто знает об этом? Проблема в чём? Раковая опухоль, — боль снимается морфием и промедолом, а героин — он дешевле в тысячу раз. Для больных это спасение. Медицина получила дешёвое обезболивающее. Морфий делается из алколоидов опия, а героин — искусственное средство, в тысячу раз дешевле, чем из растения. А потом дельцы почувствовали вкус к наживе и стали цены поднимать. Как это делается всегда и везде. И экстази тоже пришло из медицины. Там что? Галлюцинации страха переходят в светлые ощущения. Замещаются светлыми образами. Например, у меня в метро, из-за злобных косых взглядов, иногда случаются приступы паники и тогда я вспоминаю сцены из мультфильмов, из того же Винни-пуха. Как он падает, ударяясь о сучья дерева. Или какие-нибудь светлые фразы из того же Ильфа и Петрова, или Чехова. И это меня окружает и защищает. Что-то исключительно светлое, весёлое. Только так. Потому что от злых сверлящих взглядов уйти нельзя. Нас разглядывают и то, что есть порча, и есть ведьмы, это тоже факт. Это я на своей работе понял сто процентов. Среди моих пациентов были пострадавшие. Главное, что мой профессор, по пьяни, признался, что тоже в это верит. Потому что приходят такие пациенты, которые не лечатся никакими лекарствами. И то, что на них навели порчу, не вызывает сомнения ни у кого. Колдуны — это наши конкуренты. С ними тоже очень интересные взаимоотношения.
— Сталкивался?
— Да. Было. Но они за деньги могут дать обратный ход. Даже наши профессора великолепные к ним посылают пациентов и сами обращаются, чтобы за деньги сняли порчу. Потому что есть такие… Только они знают, как эту порчу снять. Они код накладывают. И наоборот, сами колдуны иногда обращаются к психиатрам. Ну, там бывают всякие тёмные вещи. Вот. В том, что порча есть, — все убеждены. Это только студенты сомневаются, которые проработали меньше полгода. Они просто молоды, жизни не знают. Это как все, работающие в реанимации, начинают верить в бога уже через год.
— Цинизм спасает? Работает, как защита?
— Вопросом на вопрос отвечу. Как думаешь, какая профессия занимает первое место по количеству самоубийств?
— Ну, если ты спросил, то наверное, психиатры.
— И это так во всём мире — и в Америке, и в Европе. Причём, отрыв неимоверный от всех остальных. Первое место стабильно и по количеству самоубийств, и по количеству разводов, и по количеству психологических всякого рода срывов. Цинизм? Да, он спасает на какое-то время, но потом тебе становится ещё хуже. Я благодарю бога, что из этого мира выскочил.
После этих слов он ненадолго умолк. Мне было трудно судить о его бывших коллегах по одному этому рассказу.
— Ты ни разу не пожалел, что выскочил?
— Через год, через два я встречался со своими бывшими коллегами и если сначала у меня были кое-какие сомнения, то после встреч с ними окончательно прошли. Я видел этих людей, их глаза, их поведение. Я понял, что я уже не принадлежу к их миру.
— А что ты такого в них увидел?
— Во-первых страх, согнутость, бегающий взгляд. Не могут смотреть в глаза, боятся. Я увидел, под каким они грузом и понял, чего я избежал. А со мной было бы хуже. Потому что они-то «маленькие», а меня бы сломало в районе хребта, переломило бы пополам. Я бы если сломался, то по-настоящему. Мне надо было бы полностью поменять свою мораль. Я держался, работал до той поры, пока приносил людям пользу и пока пытался доказать, что можно относиться к пациентам и профессии хорошо. И действительно, получалось. До сих пор мне звонят.
— Но ты разочаровался?
— Нет. То, что я делал, — было хорошо.
— Психиатрия необходима человечеству, если смотреть глобально?
— Да. Психиатрия необходима, но она должна быть совершенно другой. Врач должен заниматься человеком целиком, и душой его и телом. Как это было во времена Гиппократа, Парацельса. Сейчас ведь очень большое разделение. Один врач — специалист по зубам, другой, извиняюсь, по задницам. Третий — по желудкам. Как будто всё это в человеке функционирует отдельно, автономно друг от друга. Хотя, что от нервов болит живот, знает каждая бабушка у подъезда. Вот пример: у человека болит зуб, он приходит к психиатру в плохом настроении, а тот, не спрашивая о причинах плохого настроения, ставит диагноз — депрессия. И выписывает от депрессии лекарства. Или к примеру, болит живот, а он ему диагноз — маниакально депрессивный психоз. Так сначала надо живот вылечить, кишечник его больной. Он, бедолага, боится войти в метро, потому что там нет туалета, а врач ему страхи приписывает. А живот болит, потому что дома злая жена. Допустим, из-за того, что нет нормальных отношений супружеских, постоянные стрессы на работе. Конечно, можно такому человеку поставить диагноз — «врождённая депрессия». Но если хорошо подумать, то при такой жизни у любого будет депрессия. Когда с утра до вечера сплошной негатив. Тебя и на работе, и на улице, и со страниц газет, и с экрана телевизора угнетают отрицательными эмоциями, приходишь домой, а там ещё хуже. И тут куда деваться? Идёшь пить. Конечно, можно поставить диагноз — алкоголизм. Но если человеку просто некуда пойти? Пускай его хоть где-то кто-то выслушает. Он за это поставит бутылку. За бутылку его хотя бы молча будут слушать, в надежде на то, что поставит ещё одну. Прекрасная возможность высказаться. Я всё к тому клоню, что если уж ты берёшься за человека, то должен смотреть на него в общем, а не на один его гнилой зуб. Надо узнать, почему гниёт зуб? Потому что не чистит зубы. А почему не чистит? Потому что элементарно забывает, в семье беда. И какой смысл постоянно выписывать лекарства от депрессии, если у него дома постоянный источник негатива. Нет того, этого. Ну, накормишь ты его таблетками…
— Говорят, вся Америка сидит на антидепрессантах.
— Да. Они сидят. В Америке очень страшная ситуация, но и у нас не лучше. Страшная недорождаемость, но главное — психиатрия, как таковая, не выполняет свои функции. К нам в больницу приезжал президент, большие деньги дал. И что? Институт гулял, эти деньги ахнулись, — и всё! Абсолютно ничего не изменилось. Я помню, просто несколько недель не просыхали. Я дежурил, всё это происходило на моих глазах. В-общем, ситуация сейчас очень нервная, государство находится на переломе. Стоит вопрос, — быть ему или не быть. Если принципиально не изменить две системы, эти два кита, здравоохранение и образование — всё, конец. Империя будет догнивать, причём начинаются уже признаки агонии. Здесь, как у реаниматоров: есть ещё возможность вернуть человека к жизни, а есть точка невозврата, когда уже все примочки, все электрошоки бессмысленны. И остаётся только наблюдать за агонией. Народ стал понимать, что его обманывают, президент главному московскому психиатру во встрече отказал. А народ смотрит на это и делает выводы, потому что это касается каждого. У кого-то муж алкоголик, его закодировали, деньги взяли, а он запил в тот же день. У кого-то сын. У него в институте сессия неудачная, попал к психиатрам, а его там залечили так, что он совсем учиться перестал. Да? Недаром сейчас изо всех щелей полезли колдуны. Потому что все всё понимают. Звонил мне психиатр со Смоленской, с прежнего места работы и говорил: «Пусто. Не ходят. Два-три человека в день могут прийти и всё». Два особняка огромных, а люди не ходят. И ты поговори с людьми. У людей психиатр вызывает неприязнь, то есть нет уважения. Кардиолог, стоматолог — это хорошие врачи. Это — да! А психиатры — плохие. Я говорю иногда: «У меня друг — психиатр» — «Нет. Ты лучше в гости приходи один». Есть в обществе негативное отношение к психиатрам. Заведомо считают психиатра шизофреником и плохим человеком, у которого только одно на уме, — обмануть и обобрать. Но ведь так быть не должно. Это же самая важная специальность в медицине. Прости меня, но ты наверное плохо себе представляешь, какое оружие в руках у психиатра. Ведь никакие ракеты не сравнимы с этими лекарствами. Ведь я же могу лёгким движением руки дать тебе лишнюю ампулу, и ты не проснёшься. И никто ничего не докажет. В их руках такая власть. При всём уважении к стоматологии. Без зубов можно жить. Но жить с больной душой! Это самая важная специализация, и она дана на откуп подлецам. Я помню, когда я понял, что вокруг меня одни подлецы, — мне стало не на шутку страшно. Мы сидели в одном большом ресторанном зале, чего-то отмечали, и вот они разговаривают, а я слушаю и думаю: «Куда я попал? Одно жульё!» И после этого, когда я зарабатываю свои копейки пением в переходе, — я чувствую себя человеком. Те деньги я стеснялся даже тратить, и у меня весь верхний ящик стола был забит деньгами. И я в какой-то момент понял, что мне оттуда неудобно брать. Человек придёт ко мне на пять минут, я ему скажу что-то и он уже суёт мне бумажку, а то и две. Я говорю: «Приём стоит в пять раз дешевле» — «Нет-нет. Вы же работали» — «Я не работал. Мало того, я не могу вам помочь».
— И что же нужно сделать, чтобы такие совестливые люди как ты, заменили тех жуликов и подлецов?
— Тут надо вспомнить Толстого, окончание романа «Война и мир». Как он там пишет: «Как хорошо умеют злодеи объединяться, надо чтобы и добрые люди умели так». На самом деле совестливые есть, я не один такой. Система вышибает. Почему я так долго продержался? Профессор мой не сразу понял, что я из себя представляю. Он думал, что я просто дурачок. Он и подумать не мог, что я — аномальное тело. В принципе, система убирает. В медицине есть свои ссылки, это скорая помощь и поликлиника. И там пускай себе ищет правду, занимается терапией и ездит по вызовам. А не дай бог оставить тебя, «не такого», в центральном аппарате.
— А как ты попал в эти привилегированные клиники? Кто-то, наверное, за тебя тоже слово замолвил.
— Мы выпивали, я был весёлым парнем. Любил хорошо поесть и хорошо отдохнуть. То есть я был в доску свой, — поэтому и взяли. Нормальным был, в общем-то. А то, что потом стали у меня появляться припадки совестливости… Ну, сначала думали: «Что-то такое с ним неладное. Но пройдёт, он же наш». И выпить, и закусить, и отдохнуть. Плюс, я стал приносить им деньги. Ко мне пациенты попёрли. У меня харизма есть и ко мне в кабинет была огромная очередь. Три кабинета вокруг, — к ним пусто, никого, ни одного. А ко мне человек десять сидит и ждут приёма. И я каждого принимал минимум по полчаса. Я иногда заканчивал в десять, в одиннадцать. Я на самом деле трудился, как вол на пашне.
— У тебя же есть диплом. Нельзя открыть свой, частный, кабинет и там лечить по совести? Такой вариант возможен?
— Нет. Невозможен. К сожалению. У Высоцкого есть песня «повсюду красный свет». Когда меня с треском… Нет-нет, я написал бумагу и уволился по собственному желанию. Но всё не так просто. Перед уходом из клиники я разбил «мерседес» своего профессора, набил морду одному врачу, за другим гонялся. Он от меня скрылся и спрятался. А перед этим меня пытались подставить, хотели посадить. Это не шутка. Вся система в клинике такая, что способствует тому, чтобы брать деньги. А у меня была любовница, секретарша одного из заговорщиков, она позвонила мне и предупредила. А мог бы получить семь лет. То есть ко мне подослали человека с помеченной стодолларовой купюрой, и там уже сидели, ждали. Я вышел из кабинета, зашёл в соседний, к инициатору всего этого, — и дал ему в морду.
Я представил Ксендзова во дворе больницы, готового отстаивать честь кулаками. О случившемся он говорил почти весело.
— Девчонка не пострадала?
— Нет. Вряд ли. Кажется, нет. Подумали, что я интуитивно догадался. Да. Вышел я на улицу, там был лёд. Поднял ледышку и ею в переднее стекло «мерседеса». День-деньской, Смоленская, а я у всех на глазах курочил профессорскую машину. Затем не спеша, спокойно, пошёл пешком к метро. Ни милиция не задержала, ничего. Профессор потом позвонил и спокойным тоном сообщил: «с тебя двести долларов». Я говорю: «Нет» — «Ну тогда я в суд на тебя подам» — «Хорошо, подавай. А я там скажу про все твои делишки». На этом вся история закончилась. По собственному желанию меня уволили. Я красиво ушёл. Выставлялся. Меня провожали пышно. Я думал, всё будет хорошо. На самом деле получилось не очень. Ткнулся в одну больницу. В начале: «О! Привет! Тра-та-та!» Второй день: «Да нет, нам психиатр не нужен».
Он даже выпрямился на стуле, вспоминая разбитое стекло. Впрочем, вскоре торжество сменилось досадой.
— Они смотрели, откуда ты ушёл?
— Они сразу звонили. Короче говоря, одна больница, вторая, третья. А потом, я же знаю точно, что психиатры всем нужны. К тому же я мужчина, потом у меня прекрасный список документов. У меня ординатура одна, другая. Мне везде включили красный свет. Всё! Психиатрия для меня закрыта. Это был для меня неожиданный и, не скрою, неприятный момент. Ведь в переход я пришёл не сразу. Я понял, что меня никуда не возьмут. Когда меня уже не взяли в Ганушкина, где я знаю точно — острая нехватка, необходимы врачи. Когда я туда пришёл, закричали: «Вот! Наконец-то! Какой счастливый день!» А на следующее утро опять: «У нас тут тра-та-та». Мне стало ясно — всё. Я насчёт частного кабинета стал узнавать и выяснил, что для того, чтобы иметь частную психиатрическую практику, необходимо иметь бумагу от главного психиатра Москвы. Обязательно. Бумагу, подтверждающую твою квалификацию. А это и есть система. Система замкнутого круга.
— А ты не под вывеской психиатра принимай, а как это делают «потомственные целители». «Кабинет профилактики нервных болезней».
— Да, но тут один минус. Я не буду иметь доступа к лекарствам. А они нужны. Что такое лекарства? Ведь они же тоже придуманы не дураками. Другое дело, что они дураками применяются. Что такое врач? Кроме медицинских знаний, это человек, который может выписывать рецепты. В том числе он может выписывать определённые препараты. Например, я тебя принимаю. У меня подозрение, что у тебя тяжёлая депрессия. Конечно, я могу тобой заняться, но кто знает, может, ты выйдешь от меня, пойдёшь и с моста прыгнешь. Надо тебе дать таблетку или ещё лучше сделать укол, перед твоим уходом. Чтобы я был спокоен. Если я беру тебя на свои бумаги. Но если я работаю под вывеской «потомственный колдун», я не имею возможности покупать себе лекарства. Это самое главное в профессии психиатра — доступ к наркотикам. Вот ты наркоман, у тебя ломка. Пока я тебе ломку не сниму, то все мои душеспасительные беседы для тебя пустое место. Они вызовут только одно желание меня придушить. Мне надо сделать тебе хорошую капельницу.
Он говорил о лекарствах уверенно и вновь возвращался к возможности принимать больных. Похоже, с профессией ему было труднее расстаться, чем от больничных порядков.
— Всё это решаемо. Конечно, тебе сто раз надо подумать, прежде чем возвращаться к своей профессии.
— А я не могу не вернуться. Меня всё равно зовут. Я обязан. Это уже моя судьба. Я как бы временно отдыхаю. Я должен вернуться, потому что я сам жертва этого неправильного воспитания, неправильного лечения. Это уже моя судьба! Как бы вектор моей судьбы, который был заложен уже тогда, когда мне в девять лет был поставлен диагноз шизофрения.
Последние слова он произнёс тише. За рассказами о больничных конфликтах снова проступило детское воспоминание, к которому Вениамин то и дело возвращался.
— Слушаю тебя и до конца не верю, что это возможно.
— Возможно. Этот диагноз был бальзамом для души моей матери. Она получила для себя оправдание. Не она, мать, плохая, а сын у неё — больной. И всё моё детство меня ломали, лечили от несуществующего недуга.
О матери Вениамин заговорил иначе. Исчезла горячность, с которой он передразнивал профессоров и изображал больничные порядки. Он смотрел в чашку и медленно водил пальцем по её краю. Судить о справедливости его обвинений я не мог, но боль в этих словах была несомненной.
— У тебя родители «большие люди»?
— Довольно-таки да. Мой дед лечил Черненко в своё время. Был одним из лечащих врачей. Я учился в девяносто первой школе на Поварской улице, в двух шагах от Кремля. Да. И мне поставили диагноз, таким образом оправдав себя. Всё это я знаю. И мне сейчас просто необходима эта теперешняя «переходная» жизнь моя. Но мне всё равно надо будет вернуться, потому что я уже спас многих и некоторые из них до сих пор мне звонят. Я умею. То есть существуют люди, которым я по-настоящему помог. И я не даром сейчас поступил в педагогический институт. Самый-то корень проблем там — в воспитании. Имея эти два образования — медицинское и педагогическое, — я смогу заняться самым главным, добраться до самого корня проблемы.
— Детской психиатрией займёшься?
— Да. Конечно. Со взрослыми уже поздно. Именно там, в детском воспитании происходят ошибки, которые потом мы только фиксируем. Ну, можно, конечно, и взрослому помочь. Но именно помочь, никаких волшебных исцелений там быть не может. А на уровне воспитания всё возможно. Там два моих образования сходятся в одно и плюс это мой долг, потому что Господь меня спас. Я был вообще никакой. Срывы в детстве, в юности, потом наркотики, затем алкоголь. Я жил, как дитё малое. Что лезло в рот, то и тащил. Господь меня спасал для чего-то. И это даже хорошо, эдакий взгляд назад. Именно сейчас во мне больше появилось уверенности, что я был прав и мне надо было уйти. Остаться мне было нельзя, я бы стал подонком в кубе. Понимаешь? Я бы стал страшнее, чем они все вместе взятые.
— А родители твои живы?
— Отец сгорел, в прямом смысле слова.
— Огнём сгорел?
— Непотушенная сигарета и — всё.
Ксендзов ответил коротко и не попытался отшутиться, как делал прежде. Я помолчал, затем спросил о матери.
— А-а, вот как. А мама жива? С ней общаешься?
— Формально.
— Не простил её?
— Ну как? Не то, чтоб не простил. Конечно, о любви речи не идёт. Она меня не любила — это я знаю точно. Её любви я не знал, любви не было. И она меня воспитывала, словно из-под палки. Никогда не обнимала, не целовала. Она ненавидела моего отца. Она мне прямо так и сказала: «Я ненавижу твоего отца, а ты на него похож». А когда я стал выяснять, вырвалось и это: «Ненавижу и тебя».
Он говорил отрывисто, словно давно вынес приговор и теперь повторял его. Я понимал, что слышу лишь его версию семейной истории. Но сильнее всех объяснений прозвучали простые слова о том, что мать никогда не обнимала и не целовала его.
— Она моложе его была намного?
— Да нет, одногодки. Но там одно но. Мама из мажорной московской семьи, а отец из крестьян. Отец алкоголиком стал с шестнадцати лет, но такая была в нём жизненная сила… Он поехал работать на БАМ, и там приготовился к экзаменам в Плехановский институт. Приехал в Москву, сдал экзамен и поступил. Самородок. А мама по блату поступила, комсомольский деятель и так далее. Это всё тогда выравнивало. А он первый курс закончил на одни пятёрки, второй… Ну, Москва, тут и Высоцкий, с которым он подружился. Ну, понятно. И, в-общем, вплоть до отчисления. А мама — комсомольский вожак, и она его берёт на поруки и вытаскивает. И он делает ей предложение. А мои московские бабки-дедки, когда она им об этом сказала, говорят: «Чего?» Для них это была дикость. Но мать полюбила отца, женились они в студенческом стройотрядовском лагере. То есть никакого свадебного платья, ничего. Все фотографии в этих стройотрядовских костюмах цвета хаки. То есть свадьба прямо там, в лагере. Понятно, что не от хорошей жизни.
Из его слов складывалась необычная семейная история: деревенский парень, стройотряд, институт, московская девушка из обеспеченного дома и свадьба в одежде цвета хаки. О молодости родителей Вениамин рассказывал с такой подробностью, будто сам был её свидетелем, хотя знал её, разумеется, по чужим воспоминаниям.
— Так мама пошла против родителей?
— Понятное дело. Для дочки таких уважаемых родителей и жениться где-то там. Должна была быть свадьба, дай боже, какая. Дед был заведующим отделения неврологии первой поликлиники Минздрава. Там у него пациентами были: Андрей Миронов, Анатолий Папанов, все знаменитые артисты. А потом стал лечащим врачом Черненко. Ну, понимаешь. Мне-то от всего этого одни минусы были.
Перечисляя знаменитых пациентов деда, Вениамин невесело усмехнулся. Он словно подчёркивал расстояние между благополучным домом матери и жизнью отца. Я же вспомнил его прежние слова о распределении в престижную клинику.
— Только ли минусы? Или всё же это тебе помогло потом при распределении в блатную клинику?
— Понимаешь, как. Если и помогло, то без моего участия. Может быть и помогло, но я не пользовался этим. Я с дедом из-за отца не контачил последние годы. Поэтому, если что-то и было, то я не знал. Жил я отдельно, потому что мой брак был тоже запрещён семьёй. Был такого же плана, как между моими родителями и точно так же был принят в штыки.
— В штыки?
— Да. Да, ещё какие! И если у нас получится фильм, то я бы себя как пациента вывел. В фильме врач не должен делать столько ошибок, сколько сделал я. Я скажу, каким он должен быть. Сейчас закончу насчёт папы и мамы и скажу. После стройотряда привезла мать домой мужа. Дальше была у них богатая на сюжеты история, но факт такой, что стала мама разрываться. С одной стороны — огромная семья: отец, мать, бабка, тёти, а с другой стороны — муж. И образовалось два очень сильных центра влияния, а сама она, как истинный шизоид амбивалентна. Моя мать — это человек, который никогда не имел собственного мнения. К примеру, поговорит со мной, — у неё одно мнение. Поговорит с дедом, — прямо противоположное. То есть могла на одни и те же вещи высказывать совершенно противоположные суждения. Она всегда выбирала более значимую фигуру и следовала в её русле. И всё время искала того, как говорил Достоевский, перед кем преклониться. Отец снова запил в такой обстановке нетерпимости, перестал быть для неё авторитетом, харизматичной личностью. Хотя он удачно работал и за границу ездил. Его устроили на тёплое местечко, он в Совете Экономической Взаимопомощи работал. А потом в запои ударился. С Высоцким выпивал, кстати. Так-то вот. И в итоге сгорел. То ли сгорел, то ли сожгли, — честно говоря, до сих пор неизвестно. Есть подозрение, что помогли. И более чем серьёзное подозрение. Долги были огромные. Когда у отца начались проблемы, я отдал ему все свои деньги. В тот момент у меня были гр;ши. Я разменял квартиру, матери соврал, что хочу купить себе другую. А на самом деле, все эти деньги, сорок тысяч баксов, отдал отцу. И мне после этого такое выдали дома, что я подлец, гад, и так далее. А я спросил: «Как я мог поступить иначе, если мой отец в беде?» И тут мои родственники раскрылись: «Да он подонок! Он гад! Без него бы мы жили, горя не зная». Я спросил: «А если б не было меня, тоже горя не знали?» Ещё громче кричать стали, ругались и оскорбляли. Да после того, как отец сгорел, я не мог с ними дальше общаться. Всё! Есть какие-то вещи… А они… А моя бабушка, мать, — за месяц до смерти обзывали отца подонком. Ну, как после этого? Конечно, все мы — интеллигентные люди, разговариваем по телефону. «Как здоровье?» — «Нормально». Но не более того.
Историю запрещённого брака он упомянул почти походя. Затем вновь заговорил об отце, перескочил к матери и вернулся к семейной ссоре. Я старался не потерять нить рассказа, понимая, что у других его участников наверняка нашлась бы собственная версия событий.
При упоминании денег он выпрямился. По словам Ксендзова, передача отцу сорока тысяч долларов окончательно испортила отношения с семьёй. Я не стал оценивать его поступок: Вениамин и без того говорил о нём с убеждённостью человека, давно всё для себя решившего.
— То есть эмоциональная, духовная связь прервалась?
— Её не может быть, потому что они раскрыли передо мной всю свою душевную пустоту. На самом деле, веди они себя иначе, то и отец бы жил иначе. Отец попал в эту психиатрическую, докторскую мясорубку. Его бесконечно кодировали. Потом я интересовался, что за лечение такое было. Его же тоже сажали на наркотики. Если бы моего отца нормально лечили, если бы мой отец попался ко мне… Другая судьба бы была у него. Но когда мне показали его лечащего врача, прости меня, полную дуру. Она была ординатором в то время. Ему пятьдесят лет, а она — девочка несмышлёная. И она, ребёнок, обсуждала с ним вред алкоголя. Нормально? Так вот лечили. И параллельно морфием кололи. Перед сном — вот тебе морфий. Так это та же самая клиника, где и Высоцкого подсадили на этот наркотик. В одной клинике лежали. Видимо, в этой клинике такая система. У нас больницы тоже разные бывают. А в той больнице, где любят морфий… Помню, я приехал к отцу, будучи студентом третьего курса мединститута. Отец выходит. Что такое? Не понимаю. Я видел его пьяным, но таким не видел ни разу в жизни. Он превратился в законченного инвалида. Шаркающие ноги, паркинсонизм. Я теперь понимаю, как его лечили. Что с ним там делали. И передо мной такие отцы проходили. Я твёрдо сказал: «Я не стану давать им циклодола». Профессор: «Что случилось?» — «Не буду, потому что это убийство» — «Ксендзов, ты что? Ты пьяный что ли?» — «Нет. Можете сначала проверить меня, а потом придётся всё же выслушать». Честно говоря, резал уже правду-матку. Говорил: «Ответьте мне, что это за лошадиные дозы? Может, сначала полистаете учебник, который вы ни разу в глаза не видели?» Всё это я говорил начальнику, объясняя, что такая доза является полусмертельной, что её нельзя давать. А профессор-то чувствовал правду. Да и не читали они учебники, не нужны они им. Эта доза хороша для того, чтобы пациент ходил, еле-еле шаркая ногами, и у врачей голова не болела. Он оплатил два месяца, деньги хорошие. В чём проблема? Морфий на ночь, днём циклодол. Вот он по палате еле ходит, — можно идти, заниматься своими делами.
За профессиональными упрёками теперь слышалась боль сына, увидевшего отца в больничном коридоре. Вениамин называл препараты и спорил с отсутствующими профессорами. Я не мог судить о правильности лечения по его рассказу, но понимал, почему для него эти споры оставались личным делом.
— А циклодол что такое?
— Ну, это когда дают галоперидол, то это обратное. То есть препарат, снимающий излишнюю активность и излишнюю подвижность. То есть — всё! Ты ходишь в полусне. Дошёл до столовой, съел пару ложек и назад в койку. Ты не лежал в больнице?
— Нет.
— А что ты улыбаешься? От сумы и от тюрьмы не зарекайся. Так что очень просто. Поест, ложится и лежит целый день. Тишина и покой. Все спокойные абсолютно. А то, что в это время уничтожаются нервные клетки, просто гибнут миллиардами каждый час, — это никого не волнует. Главное, с больным проблем никаких нет, как хорошо, удобно. Все спокойны.
Вениамин ссутулился, сделал несколько мелких шагов и бессильно опустил плечи, изображая больного в палате. Получилось выразительно. Выпрямившись, он снова заговорил о врачах, и голос его стал резким.
— Лекарство снимает агрессию?
— И агрессию, и желание вообще о чём-то думать, возмущаться. Лень о чём-то даже спросить. Например: «Что я здесь делаю?»
— А депрессивному?
— Депрессивному дают литий. Литий, он уравнивает. Другое дело, что он потенцию ставит на ноль, на ближайшие года два. Это сюрприз очень большой. Пациентам об этом не говорят. Но литий выравнивает. Делает безразличным. Тебе становится всё равно, — в морду ли сейчас дадут или погладят по головке. Примерно одно и то же. Во всяком случае, в этом состоянии человек не способен защищаться, не способен ни к чему. Причём, это доходит до таких доз. Когда я раскрыл одну историю болезни, я даже не поверил глазам своим. Ведь я же фармакологию в своё время сдал на пять. Причём, нас было всего трое на всём курсе, тех, кто получил пятёрку за фармакологию. Я учил её очень хорошо. Я знал, что можно, что нельзя. Вдруг читаю, вижу перед собой картину. Думаю: «наверно, Веня в голове у тебя что-то началось». Потому что назначения абсолютно не совпадали с правилами фармакологии. Прописывались лекарства взаимоисключающие, которые нельзя было давать вместе. Они убивают. «Ну-у, а мало ли!», — такой принцип. Понимаешь, профессор — он маленький царёк, фараон египетский. Он сказал, и все безропотно делают. И не дай бог… Когда вдруг я спросил: «А зачем?» Что тут началось! Хотя в каждой больнице свои правила. По большому счёту профессор из соседнего отделения мог сказать, что всё это х..ня. Но здесь сказать, усомниться, — невозможно. Здесь все прекрасно понимают, что так надо. «Ведь так сказал Александр Александрович». Это звучало так, как будто это сказал Гиппократ или Парацельс. И говорят это молодые люди с серьгами в ушах, то есть с внешними признаками свободы, бунтарства, раскрепощённости. И они же мгновенно подчиняются самому жесточайшему диктату координатора. И без всяких вопросов выписывают всю эту фигню. На цыпочках прыгают. И то же самое я сейчас в педагогическом наблюдаю. Глянешь со стороны, так подумаешь, что это рассадник свободомыслия, сходка строителей баррикад. А на деле таких рабов я и в советское время не видел. И это для всех удобно — показное свободомыслие, ирокезы, татуировки. Но там, где возникает принципиальный вопрос — всё сразу заканчивается. Я задал профессору простой вопрос: «Почему циклодол?» И тут нависает надо мной этот профессор. Это потом я понял, что они читали меньше, чем я. Я понял, что на самом деле это дутые фигуры, мыльные пузыри. Потом выяснилось, что на стене в кабинете у профессора почти все дипломы поддельные. Вместо того, чтобы интересоваться: «Зачем?», надо было сказать: «Я назначу сегодня же циклодол». Господи, я сразу же получил бы золотую медаль, премию. А я спросил: «А надо ли?» В этот момент — всё! Я оказался по другую сторону баррикад. Я осмелился спросить! Не дай бог, усомниться. За любые ошибки простили бы. Ошибиться можно. Как, вы вместо двух кубиков вкололи двадцать? Он ещё жив? Нет? Это простительно. Даже если пациент помер, ничего страшного. Ведь всё было сделано от излишнего старания. Два или двадцать? Ну, случайно двадцать. Ну, поправьте потом в истории болезни, чтобы не ковырялись. Но усомниться в этой принятой схеме… Вот после этого, скажем так, я увидел у профессора совершенно другой взгляд, да и весь коллектив поменял ко мне своё отношение моментально. Я даже холод почувствовал на своей шкуре. Нюансы удивительные, — хотя всего лишь маленький вопрос. Объясните. Не надо ничего объяснять. Всё уже ясно. Определённая схема.
Он замолчал. За стеной хлопнула дверь, в трубах загудела вода. Разговор о семье опять привёл нас в больницу: обида на мать, судьба отца и конфликт с профессором в его памяти оказались неразрывно связаны.
— Ты и в детской психиатрии работал?
— Четыре месяца я пробыл там, когда был в ординатуре. Я хотел там остаться работать, у меня была такая мечта. Для меня тогда это был естественный путь. На Ленинском проспекте большая больница. Детская психиатрия. Большая богатая больница. Естественно, богатая, потому что если шизофренику сорок лет, кто за него платит? А там платят дедки-бабки, тётки-дядьки, наконец, родители. Это принципиальная разница. И по обеспечению, и по всему. И туда меня направили, опять же, как перспективного. Сейчас, наверное, думают: «Подох, должно быть, где нибудь». Забавно. Интересные у меня отношения со всей этой психиатрией, — и любовь, и ненависть. Там была одна короткая история. Я пришёл на «Ленинский» и хотел там остаться, к этому были все основания. То есть, опять же, тоже полностью всё у меня было бы. Другое дело, что потом всё равно пришлось бы обращаться к образованию. В наших школах в детские головы закладывается столько всякого мусора, что потом и не знаешь, с какой стороны к ребёнку подойти. Современная педагогика, она, как фабрика зла, — порождает, создаёт десятки тысяч больных детей. Но есть, опять же, светлые моменты. Потому что, повторюсь, есть люди, которым не всё безразлично. Есть такие, есть. Так вот попал я на «Ленинский» и там всякие дети, а в числе прочих те, что страдают аутизмом. То есть, вообще не разговаривают. Взял я одну историю болезни. Смотрю, что там такое? Отец ребёнка в тюрьме, мать любовника завела. Любовник ребёнка ударил, малыш из дома убежал. В-общем, судьба такая. Потом попал ребёнок куда-то ещё, затем нашла его милиция. Так что даже не приходится фантазировать о том, что было с ним за всё это время. Понятно, что натерпелся всего и как мог, выживал. И так получилось, что в этом мире он не Джоконд созерцал и не музыкой Баха наслаждался, а испытывал совсем противоположные вещи. И поэтому стал таким. Ни с кем не разговаривал, ничего не воспринимал. Ну, со мной он заговорил, хотя аутизм был уже двухлетний. По науке — такой уже нельзя прорвать. Опять же, произошло психиатрическое чудо. А потом прихожу утром, у него синяк под глазом. И он со мной замкнулся. Короче, ночью его избил санитар. Я иду к главврачу, а тот говорит: «Найди мне нормального человека на такую нищенскую зарплату». Тут я понял, что моя карьера закончилась в этой больнице. Я схватил санитара за грудки, спрашиваю: «За что, гадина?» — «А он не хотел ложиться». Я посмотрел этому вражине в глаза, думаю: «Сказать ему, что он подонок? Он сам это знает. А самое главное, он гордится этим». Бить санитара тоже бессмысленно, он к этому готов, к такому обращению. Готов и морально, и физически. И воспринял бы побои спокойно, даже с благодарностью. Я прочитал всё это в его глазах.
На словах о мальчике Ксендзов остановился. На блюдце подсохла капля варенья. Вениамин смотрел на стол, словно снова видел перед собой больничную палату. Мне хотелось узнать, что он тогда сделал, но я не успел спросить.
— А потом пошёл бы на кухню и сказал с усмешкой сожительнице: «Врач-то наш молодец, отходил меня так, что аж все бока болят. Налей-ка борщу».
— Возможно. А может, подумал: «Подождём, не только мальчишка, но и ты сам мне под руку попадёшься». Кто их знает. Ночью-то в больнице остаются только санитары, да медсёстры. Они пьют там спирт, а врачи не обращают на это внимания. Я спросил у главного врача: «Что у вас тут происходит?» А он мне: «Тебе сколько ординатуры осталось? Месяц? Так вот, месяц работай и всё». То есть ночью там творился беспредел, а потом мы приходили, интеллигенты. С утра и до пяти вечера. А ребёнок что думает? Сейчас я пожалуюсь, а ночью меня вообще убьют. Там царили тюремные порядки. Санитары копейки получали. Ну, нормальный человек пойдёт за копейки работать? А там дети! А у нас ведь как? У нас позиция такая, если ничего не замечать, то вроде как ничего и не происходит. А когда ты уже сам попал, за одно место взяли, ты конечно закудахчешь, как резаная курица. Как будто где-то там лагеря, — всё это тебя не касается. Делай всё правильно и не коснётся. Да нет, другие законы. И сам не заметишь, как окажешься там, где не надо. И всё. Неужели не очевидно? Тридцатые годы показали это. Когда просто гребли всех. То есть система проголодалась. И просто не разбирались. Потому, что надо было наесться. Когда надо наесться, удочку в сторону и — даже не сетью, а динамитом. А там уже всё всплывает. Так на что же вы, милые мои, надеялись? Ходить и ничего не замечать? На ваших глазах бьют кого-то, а вы стороночкой, чтобы меня не тронули?
Ксендзов говорил всё быстрее. Он схватил санитара за грудки и обратился к главному врачу, но мальчик, судя по его рассказу, остался в той же больнице. Я не стал перебивать Вениамина: было видно, что эта история до сих пор не давала ему покоя.
— Думаю, в какой-то степени это свойственно каждому человеку.
— Я согласен абсолютно. И тут надо сказать точно. Трусость свойственна каждому. И мало того, человек, который не боится, он никогда в жизни не сталкивался со страхом. Страх — это естественное свойство, потому что мы проецируем то, что было на то, что может быть. Но единственный способ победить чувство страха — это рассудок. Потому что чаще всего, страх — он глуп. Ну, допустим, подходят ко мне в переходе с намерением подраться. Ситуация довольно-таки опасная, могут морду набить. Ну хорошо, тут же сравни ситуацию с камерой пыток. Ну, что они максимум сделают мне? Ну, синяк под глаз поставят. Ну, хорошо, я с этим синяком приду домой, отлежусь неделю. Да, отнимут у меня эти жалкие двести-триста рублей. А кто-то, допустим, ученик Вавилова, занимался наукой и его на пятнадцать лет законопатили без права переписки. И всё! И где его дом на Арбате?.. И так далее. Да. У меня была очень хорошая школа. Господь, видимо, меня любит. Лет с шестнадцати я ощутил свою силу. Я хулиганил. Тому дам по зубам, этому, — как хорошо всё получается. Я удовольствие от этого испытывал. Дрался каждый день без разбора, и в одной драке меня пырнули ножом. Дошло до того, что и сам я ударил милиционера и попал на пятнадцать суток. А причём, посадили с урками. Пятнадцать суток время небольшое, но они мне так мозги вправили. Был бы год — меня это сломало бы. Мне и пятнадцать суток показались вечностью. За это время ты не успеваешь попасть в какие-то совсем уж дурные ситуации, но понять, что такое «несвобода», успеваешь. Честно говоря, эти пятнадцать суток меня настолько изменили. Нельзя сказать, что я исправился, но я перестал заниматься хулиганством. Тюрьма, на самом деле, для нормального человека, — это ужас. Деревянные нары, скученность, все бьют. Одного чуть было не убили у меня на глазах. За то, что он врал. Заврался. Делать этого там нельзя. Что угодно говори, любую самую поганую правду, но только не лги. С тех пор, честно говоря, я врать перестал. Потерял вкус к вранью. Потому что врать нельзя. А там зеки сидели, развлекались. Глаза завяжут и тумаки дают. Издевались. Но меня не трогали. У меня, во-первых, рана была, а во-вторых, видимо, была какая-то защита сверху. Хотя, конечно, первые две ночи я спал у параши. Потом меня сразу на верхние нары перевели. Почему? Потому что я стал работать в столовой раздатчиком. Может, поэтому и не трогали. Там же, через меня, шла передача чая.
От больничной истории Вениамин перешёл к страху, а затем — к собственной юности. Только что он возмущался жестокостью санитара, а теперь с азартом вспоминал, как сам искал драки. Отодвинув чашку, он заговорил о пятнадцати сутках заключения.
— А где это всё было?
— Это было за Солнцево. Пересылочный пункт. То есть зеки ехали по этапу, и нас держали вместе с ними. Представляешь себе? Были такие, которые получили лет по пять. То есть нам дали понюхать тюремной жизни. Что делать, под большим страхом таскал я им с воли сигареты и чай, за что спал на верхних нарах. А всё потому, что жизнь заставила. Подъём у меня был в пять утра, потому что в семь завтрак. То есть надо в пять встать, принять продукты. А ты представляешь, какая там ночь? И была бодрость. Господи, дай мне такую бодрость перед каждым рабочим днём, когда я сплю по восемь-десять часов. Вскакивал, как миленький, бежал, всё принимал, всё взвешивал. Почему? Потому что могли подсунуть пустые бидоны. Меня за это один раз отп..ли. Подсунули пустые бидоны, без каши. Хватился, да поздно, — жрать нечего. А менты смеются, говорят: «А ты куда смотрел?»
— Мамка, видимо, заплатила, чтобы тебе мозги вправили.
— У матери ума бы не хватило. А дед, — тот мог бы. Там у меня роман был, кстати.
Ксендзов не обиделся на моё замечание. Напротив, оживился и заговорил о женщинах, которых видел в пересыльном пункте.
— Видишь, за пятнадцать суток огромную жизнь прожил.
— Что ты. Там же как? Была камера мужская и камера женская. Ну, естественно, мужская завтракала в одно время, женская в другое. Женщин было человек пять, а мужчин сорок. И никогда не забуду, была там одна интеллигентная, любительница демонстраций. Ей тоже пятнадцать суток дали, отучали там её, беднягу, от этих детских привычек.
Сидели мы с Ксендзовым долго. Говорил Вениамин много, но всё как-то не по существу. Никаких секретов, разумеется, он не открыл. Рассказал много занятного, но сценарий из этих его жизненных отрывков написать было нельзя. Про Андрея Ксендзов не спрашивал, и я ему ничего не говорил. Таньшину мы также не вспоминали.
Слушая Ксендзова, я сам ощущал себя психиатром, осуществляющим приём пациента. Прощаясь, мы договорились снова встретиться и продолжить работу над сценарием, но я Вениамину больше не звонил.
Глава восемнадцатая. Преферанс. Беседа о театре
Я заглянул к Геннадию Валерьяновичу Звукову с самым мирным намерением — задать несколько вопросов о театре. Вопросы я заранее обдумал и даже записал на листке, чтобы не отвлекаться на постороннее и не злоупотреблять соседским терпением. Но едва переступил порог, как понял, что сегодня мне достанется роль не интервьюера, а зрителя.
Из комнаты доносились голоса. Один, низкий и уверенный, принадлежал хозяину; второй говорил быстро, словно боялся, что его перебьют; третий время от времени недовольно покашливал. Между репликами слышалось характерное сухое шуршание карт. В коридоре пахло табаком, остывшим чаем и чем-то жареным — запахом, который упрямо держится в квартире даже после того, как сковороду давно вымыли.
— Входи, Сергей Сидорович! — крикнул Звуков, не дожидаясь, пока я обозначу своё присутствие. — Только осторожнее. Здесь собрались люди с непростой судьбой и совершенно простыми намерениями: обобрать друг друга.
За большим овальным столом сидели четверо. Сам Звуков устроился так, будто не в преферанс играл, а председательствовал на заседании комиссии, от которой зависели человеческие судьбы. Перед ним лежали карты, исписанный лист бумаги и карандаш с обгрызенным концом. Рядом стоял стакан в подстаканнике; чай в нём потемнел до цвета крепкой заварки. На краю стола теснились блюдце с лимонными корками, пепельница и тарелка с печеньем, к которому, судя по виду, никто не притрагивался.
Гости были один другого примечательнее. Первый, мрачный мужчина в красном демисезонном пальто, сидел прямо и неподвижно, будто собрался на вокзал и лишь по недоразумению задержался за карточным столом. Брови его были сведены с таким усердием, что, казалось, он сердился даже во сне. Второй щеголял салатовыми брюками и улыбался ртом, в котором недоставало зубов. Возраст его было трудно определить: когда он оживлялся, казался почти юношей, а когда замолкал — человеком, успевшим пережить несколько эпох и ни одной не одобрить. Третий гость был одет аккуратнее остальных. Он поправлял манжету, разглядывал карты с выражением личной обиды и время от времени шевелил губами, словно репетировал ответ, который пока не решался произнести.
При моём появлении игра на секунду замерла. Тот, что в красном пальто, поднял глаза, но пальто не расстегнул. Мужчина в салатовых брюках приветливо кивнул. Третий взглянул на меня с такой настороженностью, будто я явился проверить не только их игру, но и законность самого собрания.
— Знакомьтесь, — торжественно объявил Звуков. — Эти двое — мои земляки, Крежемилик и Вахмурка питерского разлива. А этот примкнувший к ним москвич — человек формальный, бессодержательный, некрасивый и необязательный. Прошу любить и жаловать. Хотя жаловать особенно не за что.
— Геннадий, — заметил аккуратно одетый гость, — можно ведь представить людей по-человечески.
— Можно, — согласился Звуков. — Но зачем лишать их индивидуальности?
Он отложил карты и указал на мрачного гостя.
— Крежемилик, тот, что сидит в красном демисезонном пальто и нахмурил брови, приняв образ врубелевского Демона, — Глеб Нездоров. Обрати внимание, Сергей Сидорович: человек пришёл в гости, но по лицу можно подумать, что его сюда доставили под конвоем.
— Мне не холодно, — неожиданно сказал Нездоров, очевидно отвечая на вопрос, который никто не задавал.
— А мы и не спрашивали, — обрадовался хозяин. — Вот за это я Глеба и люблю. Он умеет возражать даже тишине.
Шнырёв засмеялся первым — коротко, со свистом. Нездоров позволил себе едва заметную улыбку, но тут же насупился, словно счёл её уступкой противнику. Я хотел присесть в стороне, однако Звуков решительно пресёк мою попытку.
— Не прячься. Ты у нас сегодня представитель просвещённой публики. Посмотришь, как люди культуры проводят свободное время, и окончательно разочаруешься в просвещении.
Он кивнул на второго гостя.
— Вахмурку, в салатовых штанцах, величают Сергеем Шнырёвым. Можно попросту Шнырь. Он не обижается. По крайней мере, до сих пор не обижался.
— А чего обижаться? — отозвался Шнырёв и с удовольствием одёрнул свои яркие брюки. — Фамилия как фамилия.
— Фамилия превосходная. И внешность под стать. Многие узнают в этом молодом человеке с лицом беззубого старика карикатуру на слесаря-сантехника из журнала «Крокодил». Но не ошибитесь! Перед вами не неудачник, а новая заря музыкального Олимпа. Наша вокально-инструментальная надежда. Два в одном: исполнитель сквернохульных песен и демонстратор-эксгибиционист.
Последнее слово Звуков произнёс с особенным удовольствием, словно вручил гостю почётное звание. Шнырёв нисколько не смутился: только покосился на остальных, проверяя, достаточно ли сильное впечатление произвела характеристика.
— Кто? — переспросил я, не разобрав последнего определения.
— Песни поёт и одновременно демонстрирует публике свою пупыску, — терпеливо разъяснил Геннадий Валерьянович.
Из коридора немедленно донёсся раздражённый голос Елены Петровны Корнеевой:
— Ещё не оторвали?
За столом засмеялись. Даже Нездоров, не снимая своего траурного выражения, коротко фыркнул. Звуков повернулся к двери и развёл руками, словно извинялся перед невидимым собранием за внезапное вмешательство здравого смысла.
— Ой! Может, и оторвали. А если и не оторвали, то её практически не видно, — ответил он, подмигнув Шнырёву. — Заходите, Елена Петровна! Я вам своих знаменитых гостей представлю.
В приоткрытую дверь показалась голова учительницы. Она окинула стол быстрым взглядом, задержалась на салатовых брюках Шнырёва и, не входя в комнату, спросила:
— Зачем демонстрировать то, чего у тебя фактически нет?
Шнырёв хотел было что-то сказать, но Звуков опередил его:
— Из чувства протеста. Новый тренд. Такая сейчас у нас молодёжь: на словах требует свободы, а на деле не знает, куда её пристроить.
— Вы бы лучше окно открыли, — сказала Корнеева. — У вас тут не комната, а курилка при вокзале.
— Справедливое замечание, — согласился хозяин, не делая, однако, ни малейшего движения к окну. — А теперь, Сергей Сидорович, прошу не уходить. Сейчас я расскажу, с какими замечательными людьми судьба свела меня за этим столом.
Он снова взял карты. Нездоров насторожился, Быкуев поджал губы, а Шнырёв устроился поудобнее, предвкушая новую порцию насмешек. Я посмотрел на приготовленный листок с театральными вопросами и убрал его в карман. Было ясно: прежде чем разговор зайдёт о сцене, мне предстояло увидеть небольшой спектакль, в котором каждый из присутствующих играл самого себя.
Звуков отложил карты, но не выпустил их из рук: похлопывал колодой по ладони, словно собирался не продолжать партию, а приступить к очередному разоблачению. Глеб Нездоров сидел с видом человека, который заранее не согласен ни с одним словом о себе. Шнырёв, напротив, радостно подался вперёд. Быкуев покосился на дверь, за которой исчезла Елена Петровна, и разгладил на коленях салфетку, хотя ничего не ел.
— Так вот, — продолжил Геннадий Валерьянович, — мы с Глебом земляки. Выросли, можно сказать, под одним питерским небом, только судьба каждому выдала свой зонтик. Моему товарищу, например, досталась целая родословная протестантов, причём протестантов не в церковном, а в самом беспокойном смысле слова.
— Опять ты за своё, — проворчал Нездоров.
— А за чьё мне приниматься? Своё я и без того знаю. Возьмём моего товарища, играющего со мной в паре, Глеба Сизифовича Нездорова. Воспитан мамкой и бабкой. Знаете, кем у него дед по материнской линии был? Генералом МГБ. Не каким-нибудь сторожем при учреждении — генералом! По словам Глеба, брал маленького внука на конспиративную квартиру, показывал, как люди в рясах доносят на прихожан. Очень поучительное детство. Иные мальчики с дедушками на рыбалку ходят, а этот осваивал устройство человеческой души с самого неприятного конца.
— Я тебе рассказывал не для балагана, — сказал Нездоров. Он произнёс это без повышения голоса, однако пальцы, придерживавшие карты, побелели.
— А я и не устраиваю балагана. Я биографический очерк составляю. Жаль, Ермакова нет: тот бы непременно задал вопрос ещё неприятнее. У Ермакова язык без тормозов, но чувство симметрии развито прекрасно.
Шнырёв хохотнул, тотчас прикрыв рот ладонью. Нездоров посмотрел на него так, что смех оборвался на полпути. Я заметил: Геннадий Валерьянович, увлекаясь собственной остротой, иной раз не видел, как больно она задевает человека. Или видел — и именно потому не останавливался.
— А потом, — продолжал он, — Глеб, как и я когда-то, пел в церковном хоре. Был послушником в монастыре. Только не вздумайте приписывать ему внезапное благочестие. Это был юношеский протестный максимализм. Никакой веры под ним, по его же признанию, не лежало. Вот я и представляю вам протестного максималиста: протестует до предела, а когда предел достигнут, ищет следующий.
— Ты-то в монастырь тоже не от избытка смирения отправился, — заметил Нездоров.
— Разумеется. Потому и говорю: породу знаю, сам такой. Только ты в нашем деле достиг больших высот. Сидишь здесь, ругаешь всех, кто рвётся во власть, а сам в декабре девяносто третьего пошёл и засел в Государственную думу. Да так основательно, что теперь не вытащишь. Помяните моё слово, четыре срока там просидит!
— Не просидит, а проработает, — поправил Глеб.
— Вот видите! Человек уже освоил государственный язык. Прежде говорил «засел», теперь — «проработает». Скоро начнёт требовать, чтобы мы обращались к нему письменно.
— Лучше письменно, — сказал Нездоров, впервые улыбнувшись. — Тогда твои глупости можно будет подшить к делу.
Все засмеялись, и напряжение немного рассеялось. Звуков удовлетворённо кивнул, будто именно этого и добивался. Он взял карандаш, сверился с записью на листе, но вместо того, чтобы вернуться к игре, указал на Шнырёва.
— Наш музыкальный Олимп пока оставим в покое. Он ещё не решил, кого собирается покорять: публику или органы правопорядка.
— Публику, — охотно ответил Шнырёв. — Органы сами приходят.
— Вот это уже почти афоризм, — одобрил хозяин. — Запомните, Сергей Сидорович. Вдруг пригодится для будущего исследования нравов.
Шнырёв довольно улыбнулся. В его весёлости не было ни обиды, ни желания защищаться. Казалось, он соглашался на любую роль, лишь бы разговор хоть ненадолго вертелся вокруг него. Когда Звуков снова потянулся к картам, Шнырёв наклонился ко мне и шёпотом предложил когда-нибудь послушать его песни. Шёпот у него оказался настолько громким, что услышали все.
— Только без наглядной части! — отозвался из-за стола Звуков. — У нас педагогическая общественность в соседней комнате, а Елена Петровна и так готова отнять у меня право на гостеприимство.
— Я вообще-то серьёзные вещи пишу, — возразил Шнырёв.
— Все серьёзные вещи начинаются с этого предупреждения, — заметил Быкуев, впервые вступив в разговор по собственной воле.
Он сидел несколько особняком, хотя места за столом хватало. Костюм его был тщательно подобран, воротничок рубашки лежал ровно, а лицо выражало то особое терпение, с каким известный человек выслушивает беседу людей, ещё не успевших оценить его заслуги. На столе перед ним лежала записная книжка. Он то открывал её, то закрывал, словно опасался упустить мысль, достойную немедленного опубликования.
— А теперь москвич, — объявил Звуков. — Лев Дмитриевич Быкуев. Публицист, журналист, литературный критик, радио- и телеведущий, преподаватель литературы, биограф всех великих людей, включая самого себя. Если где-нибудь найдётся ещё один великий человек, Лев Дмитриевич непременно напишет о нём книгу. Толстую. Издадут её непременно. Прочтут — это уже как повезёт.
— Мои книги читают, — сухо сказал Быкуев.
— Конечно, читают. По меньшей мере редактор, корректор и автор. Это уже солидная аудитория. Я бы такой позавидовал.
— Ты всё сводишь к балагану, Геннадий.
— Напротив. Я стремлюсь к точности. Вот, к примеру, ты человек с огромным количеством занятий. У меня один вопрос: когда ты успеваешь думать?
— В отличие от тебя, я умею организовывать время.
— Тогда понятно, отчего ты такой занятой. Время сопротивляется.
Нездоров хмыкнул. Шнырёв рассмеялся слишком громко, но, увидев неподвижное лицо Быкуева, быстро уткнулся в карты. Лев Дмитриевич медленно положил ладонь на свою книжку. Он старался держаться невозмутимо, однако я заметил, как у него дёрнулась щека.
— И, разумеется, — не унимался хозяин, — Лев Дмитриевич большой знаток России, которую он не устаёт обличать. По моему впечатлению, ненавидит он всё русское с такой страстью, с какой другие любят родную мать.
— Не путай критику с ненавистью, — сказал Быкуев. — Страну можно уважать и при этом не закрывать глаза на её недостатки.
— Можно, — неожиданно согласился Звуков. — Вот только у тебя недостатков столько, что самой страны за ними не разглядеть.
Я посмотрел на Быкуева внимательнее. Слова хозяина были злы и, возможно, несправедливы: судить о взглядах человека по нескольким насмешкам его приятеля было бы опрометчиво. Но за карточным столом никто не требовал доказательств. Здесь острота ценилась выше аргумента, а право на последнее слово приходилось отвоёвывать.
— Лев Дмитриевич, — продолжил Звуков с подчеркнутой любезностью, — по прозвищу Пердуха.
— Зови тогда уж Пир Духа! — поправил Быкуев.
Быкуев произнёс своё прозвище с такой горячностью, что Шнырёв снова прыснул. Быкуев повернул к нему голову.
— Что смешного?
— Да ничего, Лев Дмитриевич. Я просто… слово красивое.
— Вот сразу видно москвича, — примирительно сказал Звуков, хотя в глазах его уже плясало озорство. — Ну что ты набычился? Здесь ведь все свои.
— Я не люблю, когда меня так склоняют, — отчеканил Быкуев. — Как бы невзначай сравнивая с быком.
— Но это же лучше, чем сравнивать тебя с бараном, — ответил Геннадий Валерьянович. — На которого, между нами, ты больше похож.
После этих слов стало тихо. Даже Шнырёв перестал улыбаться. Нездоров выложил карты веером, потом собрал их обратно, не глядя на достоинство. Быкуев выпрямился. Он уже не пытался придать лицу выражение снисходительного превосходства; в его глазах появилось что-то холодное и неприятное.
Мне захотелось вмешаться, предложить вернуться к игре, спросить о чём-нибудь постороннем. Но я слишком поздно понял, что за внешне дружескими колкостями давно скрывалась обида, о существовании которой мне ничего не было известно.
Лев Дмитриевич положил записную книжку на край стола и медленно произнёс:
— Знаешь, Геннадий, у твоей молодой жены ведь тоже была девичья фамилия. И не самая благозвучная…
Звуков перестал постукивать колодой по ладони. Я перевёл взгляд с одного на другого и почувствовал, что весёлое знакомство закончилось. Начинался совсем другой разговор.
Быкуев выдержал паузу, словно ожидал, что хозяин попросит его замолчать. Но Звуков не попросил. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и разглядывал собеседника с таким вниманием, будто впервые увидел его при хорошем освещении.
— Дрянина, — сообщил Быкуев. — Не самая, прямо скажем, благозвучная фамилия. Однако я не называю твою жену похожим словом. Заметь, не называю. Хотя мог бы, если бы захотел уподобиться некоторым.
— Великодушие — твоя главная добродетель, Лев, — сказал Звуков. — Особенно когда ты сам о нём рассказываешь.
Ещё несколько минут назад такая реплика непременно вызвала бы смех. Теперь никто не засмеялся. Шнырёв занялся своими картами, хотя ходить было не ему. Нездоров, не снимая красного пальто, рассеянно потёр переносицу. Из коридора доносились обычные домашние звуки: где-то закрыли дверь, негромко звякнула посуда. Эта обыденность делала происходящее ещё неприятнее. Люди сидели за столом, накрытым для дружеской игры, а разговаривали так, будто собирались предъявить друг другу счета за всю прожитую жизнь.
— И ещё я не трублю на каждом углу, — продолжал Быкуев, постепенно распаляясь, — что ты проиграл в карты свою трёхкомнатную квартиру в центре Москвы. И должность главного режиссёра Московского Академического Замечательно Устроенного Театра. Не трублю, понимаешь? Не рассказываю, как всё это досталось бригадиру массовки с «Мосфильма».
Он посмотрел на присутствующих, проверяя произведённое впечатление. Нездоров поднял глаза, но промолчал. Я невольно крепче сжал край стула. Квартира и должность — вещи слишком разные, чтобы их можно было одинаково легко поставить на карточный кон. Я не знал обстоятельств этой истории и не понимал, что в словах Быкуева правда, а что — желание ударить побольнее. Но самого Звукова это, судя по всему, задевало сильнее, чем все прежние оскорбления его гостя.
— Хотя, если уж быть точным, — с мстительной аккуратностью поправил себя Лев Дмитриевич, — не бригадиру даже. Одесскому шулеру, любовнику его жены. Вот кому, Геннадий. И заметь, я об этом не распространяюсь.
— Ты сейчас как раз этим и занимаешься, — тихо заметил Нездоров.
Быкуев повернулся к нему с обиженным видом.
— Я объясняю человеку разницу между шуткой и оскорблением. Он почему-то считает, что ему дозволено всё, а остальным — ничего.
— А вы, стало быть, восстанавливаете справедливость, — сказал я, прежде чем успел подумать, стоит ли вмешиваться.
— Именно! — обрадовался Быкуев. — Наконец хоть один человек понимает.
Мне захотелось объяснить, что я вовсе не становлюсь на его сторону, но спорить было поздно и бессмысленно. В этой комнате каждый слышал прежде всего то, что ему было выгодно услышать.
Геннадий Валерьянович густо покраснел. Краснота поднялась от воротника к вискам, и его лицо, минуту назад насмешливое, стало тяжёлым, почти неподвижным. Он провёл рукой по скатерти, смахнул невидимую соринку и произнёс непривычно низким голосом:
— Да называй как хочешь. И рассказывай что хочешь.
От его неожиданной уступчивости стало ещё неуютнее. Я уже успел заметить: Звуков мог без устали издеваться над человеком, но когда задевали его собственную боль, остроумие словно покидало его. Он не искал ответа, который заставил бы всех рассмеяться. Он просто смотрел на Быкуева и молчал.
— Ну вот и договорились, — сказал тот, однако удовлетворения в его голосе не слышалось. — Я ведь не со зла. Я против двойных стандартов.
— Конечно, — ответил Звуков. — Ты у нас за нравственность. Особенно за чужую.
Шнырёв попытался вернуть разговор к преферансу:
— Господа, а что у нас с игрой? Мы ведь так до утра просидим.
— С игрой у нас всё в порядке, — отозвался Нездоров. — С игроками хуже.
Эта фраза прозвучала достаточно спокойно, чтобы никого не обидеть, но и она не помогла. Быкуев стал собирать свои бумаги, потом передумал и снова разложил их на столе. Звуков принялся перекладывать карты, не глядя на них. Игра остановилась. Можно было снова раздать карты, подсчитать очки, даже обменяться шутками, но вернуть прежнюю непринуждённость уже не получалось.
В дверях показалась Елена Петровна Корнеева. Судя по её удивлённому взгляду, начало ссоры она пропустила, но последствия заметила сразу. Окинула взглядом напряжённые лица, недопитый чай, карточную колоду, которую хозяин без всякой нужды сжимал в руках.
— Что это у вас так тихо? — спросила она. — Карты кончились или дружба?
— И то и другое под вопросом, — ответил Звуков.
— Тогда, может быть, проветрить комнату? — предложила учительница. — А то у вас здесь воздух такой, словно заседание затянулось.
Нездоров впервые за несколько минут улыбнулся. Шнырёв поднялся и приоткрыл форточку. С улицы потянуло холодом, послышался отдалённый шум машины. Быкуев поправил воротник, как человек, которого оскорбили не только словами, но и температурой воздуха.
Я переглянулся с Еленой Петровной. Мне показалось, что она, как и я, не желает присутствовать при дальнейшем выяснении отношений. Да и пришёл я к Звукову совсем по другому делу. Вопросы о театре, приготовленные заранее, теперь казались неуместными: спрашивать о сценических страстях человека, только что пережившего настоящую, было бы странно.
— Геннадий Валерьянович, я зайду позже, — сказал я. — Когда вы освободитесь.
Он кивнул, не поднимая глаз.
— Заходи, Серёжа. Поговорим. Обязательно поговорим.
Корнеева вышла первой. Я задержался у порога, надеясь, что кто-нибудь произнесёт примирительную фразу, вернёт разговору хотя бы видимость дружеского тона. Но Быкуев упрямо рассматривал край стола, Нездоров молчал, а Шнырёв делал вид, будто его чрезвычайно интересует свежий воздух из форточки.
В коридоре Елена Петровна негромко сказала:
— У Геннадия Валерьяновича гости интересные. Только знакомиться с ними лучше по одному.
— А ещё лучше — не за картами, — ответил я.
Мы разошлись по своим делам. За дверью снова зашуршали карты, послышался голос Звукова, затем раздражённый ответ Быкуева. Слов разобрать было нельзя. Я пошёл к себе. Перед глазами всё ещё стоял Быкуев, старательно уверявший всех в собственном великодушии, и Звуков, который впервые за вечер не нашёлся с ответом.
Когда гости наконец разошлись, в квартире стало непривычно тихо. Из комнаты доносился негромкий стук посуды: Геннадий Валерьянович, должно быть, убирал со стола чашки. Я вернулся к своим делам, но так и не взялся за работу. Перед глазами стояло его покрасневшее лицо; в ушах ещё звучал глухой голос, которым он ответил Быкуеву. Мне было неловко оттого, что я оказался свидетелем чужой ссоры, и вместе с тем хотелось понять, как люди, знакомые много лет, могут говорить друг другу такие вещи, а потом снова садиться за один стол.
На кухню я вышел за кипятком. Звуков уже сидел там, сгорбившись над чашкой. На блюдце лежала надкушенная сушка, которой он, кажется, не собирался больше заниматься. На подоконнике стояла банка с засохшим отростком какого-то комнатного растения; форточка была приоткрыта, и от неё тянуло холодом. Геннадий Валерьянович не смотрел в окно. Он смотрел на стол так сосредоточенно, словно на клеёнке осталось нечто важное, чего остальные не заметили.
— Поругались со Львом Дмитриевичем? — спросил я, хотя вопрос был совершенно излишним.
— Да ну его, — отмахнулся Звуков. — Сопляк, шизофреник, мурло мещанина. Знаешь, какая у него настоящая фамилия? В переводе на русский — «Потружусь ради тридцати серебряников». — Он поморщился. — И ведь не сидит без дела, как можно подумать. Преподаёт в этих новых коммерческих школах. В отличие от тебя ничем не гнушается.
Он произнёс это с такой уверенностью, будто преподавание в коммерческой школе само по себе уже было достаточным обвинением. Я налил кипяток в стакан и поставил чайник на место.
— Что же он там преподаёт?
— Литературу, мой друг. И историю литературы. — Звуков усмехнулся, но улыбка не удержалась на лице. — Ты видел, как он обиделся на барана? А ведь я, между прочим, сделал ему комплимент. Баран — животное полезное. Шерсть даёт. Молчит иногда. А Лев Дмитриевич, если заведётся, так никакой пользы и тишины не жди.
Я улыбнулся. Звуков заметил это и оживился, но ненадолго.
— Впрочем, не в баране дело. Он сам любит писать и говорить о людях такое, за что другого в суд потащил бы. Свою язвительность называет принципиальностью, чужую — хамством. И ведь до чего дошёл: приплёл мою жену, квартиру, театр. Будто я ему поручал семейную хронику составлять.
— Но вы тоже его при всех не щадили, — заметил я.
Звуков поднял на меня глаза. Некоторое время он молчал, потом подвинул чашку к середине стола.
— Верно. Не щадил. Это ты справедливо сказал. Только он мог бы ответить мне обо мне самом. А он задел людей, которые за этим столом не сидели. Чувствуешь разницу?
Разницу я понимал, хотя не был уверен, что она оправдывает самого Звукова. Его привычка представлять друзей так, словно он составлял на них обвинительное заключение, тоже казалась мне жестокой. Но сейчас он, пожалуй, не столько искал моего согласия, сколько пытался оправдаться перед самим собой.
— А с квартирой всё правда? — спросил я осторожно.
Геннадий Валерьянович взял сушку, покрутил её между пальцами и положил обратно.
— Не станем об этом, Серёжа. — Голос у него сделался ровным. — Не всё, что человек выкрикивает в ссоре, годится для обсуждения за чаем. Особенно если он знает, куда ударить.
Я не стал настаивать. Мне было достаточно и того, что за весь вечер Звуков впервые отказался от возможности рассказать эффектную историю. Он, должно быть, заметил моё смущение, потому что заговорил быстрее, словно желая заполнить образовавшуюся паузу.
— А вообще Быкуев больше всего похож на переодетую женщину, которую бросил муж. Истеричную, непоследовательную. То требует уважения к своей личности, то сам лезет в чужую жизнь сапогами. Но это, конечно, я со злости. Не записывай, если вздумаешь когда-нибудь обо мне сочинять.
— Я о вас не сочиняю, — сказал я. — Я собирался спрашивать о театре.
— И правильно. Театр хотя бы не притворяется, что люди там говорят исключительно правду.
Он снова взял чашку. За стеной кто-то пустил воду, и трубы коротко загудели. В коридоре прошли шаги. Обычная жизнь дома продолжалась, не обращая внимания на то, что для Звукова сегодняшний преферанс кончился совсем не так, как ему хотелось.
— Понимаешь, Серёжа, — сказал он уже спокойнее, — для тебя и для таких, как ты, Россия нужна, как воздух. А для Быкуева, Шнырёва и Нездорова она — проклятье и погибель. Им, кажется, не нужна Россия ни в каком качестве. Они только и знают, что поносить её. Всё у нас не так, все люди не те, история не та. Послушаешь — и удивляешься, зачем они здесь живут.
Я вспомнил, как за карточным столом Нездоров смеялся над людьми, рвущимися во власть, хотя сам, по словам хозяина, уже оказался среди них. Шнырёв в течение вечера больше слушал, чем спорил. Звуков говорил за всех троих, и принимать его слова безоговорочно было трудно.
— Вы за всех троих решили? — спросил я. — Может быть, они ненавидят не страну, а то, что в ней происходит?
— Может быть, — неожиданно согласился он. — Но когда человек ругает всё подряд, различие стирается. Он и сам перестаёт понимать, что именно ему не нравится. А самое смешное, что я сейчас занимаюсь тем же самым: ругаю их всех подряд. Вот тебе и объективный свидетель.
Он усмехнулся уже по-настоящему, без прежней злости. Я подвинул к нему сахарницу, хотя он ничего не просил. Звуков отломил кусочек сахара, повертел в руке и оставил возле блюдца.
— Зачем же вы с ними общаетесь? — спросил я.
— По той причине, что, как это ни прискорбно, и сам такой.
Ответ прозвучал без всякого нажима. Мне показалось, он не хотел поразить меня откровенностью — просто устал сердиться. В этих нескольких словах было больше правды о нём, чем во всех остроумных характеристиках, которыми он угощал нас за столом.
— Вы ведь можете не приглашать их играть, — сказал я.
— Могу. И они могут не приходить. А приходят. Мы ссоримся, расходимся, потом опять собираемся. Старые знакомства, общие воспоминания, привычка. Человек иногда терпит в другом то, чего не выносит в себе самом. А иногда, наоборот, потому и не выносит, что слишком хорошо узнаёт. — Он посмотрел на меня поверх чашки. — Вот только не делай из этого философского открытия. Завтра я снова назову Быкуева бараном, и всё начнётся сначала.
— Значит, сегодняшний вечер вас ничему не научил?
— Научил. Надо было раньше заканчивать преферанс.
Мы оба засмеялись. Напряжение, ещё недавно чувствовавшееся за кухонным столом, понемногу рассеялось. Звуков расправил плечи, отодвинул чашку и взглянул на меня с прежней живостью. Передо мной снова был человек, которому необходимо говорить, спорить, вспоминать и непременно иметь слушателя.
Я достал из кармана сложенный листок. Вопросы я записал ещё до прихода к нему, но после всего увиденного они казались мне наивнее, чем прежде. Геннадий Валерьянович заметил бумажку и сразу оживился.
— Ну, давай, Серёжа. Ты ведь не за моими гостями пришёл наблюдать. Что у тебя там?
— По театральной тематике можно вопросы задать?
— Обязательно. Для тебя всё что угодно.
— Только предупреждаю: буду задавать намеренно глупые, в чём-то наивные, где-то провокационные вопросы. Мне это нужно для работы.
— Пожалуйста-пожалуйста. — Он придвинул к себе чашку, словно готовился к долгому разговору. — Глупый вопрос, между прочим, иной раз полезнее умного. На умный человек заранее знает, как красиво ответить. А глупый может застать врасплох.
Я развернул листок. Первым стоял вопрос об актёрах, которые ненавидят друг друга, но вынуждены играть любовь. После сегодняшнего вечера он неожиданно приобрёл особенный смысл: я только что видел, как давние приятели, собравшиеся ради дружеской игры, едва не превратили её в открытую вражду. Теперь мне хотелось узнать, что происходит, когда такие чувства приходится не выплёскивать за карточным столом, а скрывать на сцене.
— Бывает такое: актёр с актрисой ненавидят друг друга, а им надо играть влюблённых? Как им в такой ситуации играть?
Звуков поднял голову. Ещё минуту назад он выглядел человеком, которому окончательно испортили вечер, но при упоминании сцены глаза его оживились. Он отставил чашку с недопитым чаем и повернулся ко мне всем корпусом.
— Замечательно играют! — объявил он. — Как правило, замечательно. И целуются, и обнимаются, и всё прочее, что положено по пьесе. Ты, Серёжа, полагаешь, будто актёру для изображения любви необходимо влюбиться в партнёршу? Тогда в театрах давно не осталось бы ни одного целого семейства.
— Но ведь неприятно обнимать человека, которого терпеть не можешь.
— В жизни — неприятно. А на сцене начинается другое дело. Там не просто двое людей, которые друг другу противны. Там ещё двое профессионалов, и каждый хочет сыграть лучше другого. Понимаешь? В ненависти иногда больше энергии, чем в благополучной нежности. Один подаст реплику так, что другой вынужден ответить по-настоящему. Она смотрит на него, словно хочет испепелить, а зритель думает: вот это страсть! Он берёт её за руку с такой решимостью, будто намерен оторвать, а публика замирает от восторга.
Я вспомнил ссору за карточным столом. Звуков, пожалуй, и собственную обиду сумел бы превратить в сценический материал. На кухне пахло остывшим чаем и разогретым ужином; из комнаты доносился звон посуды: Корнеева убирала со стола после гостей. Дом возвращался к обычному порядку, словно ничего не произошло.
— Выходит, чем сильнее ненависть, тем лучше спектакль?
— Не передёргивай. Я сказал: бывает. Это не рецепт. Дай двум бездарностям повод ненавидеть друг друга, они и на сцене останутся двумя бездарностями. Но у настоящих артистов чувство не пропадает. Оно переходит в работу. И нет этой проклятой рутины, когда человек десятый год произносит одну и ту же фразу, а сам мысленно прикидывает, успеет ли в магазин после спектакля. Всё живьём, всё горит.
Он поднялся и, не имея перед собой партнёрши, изобразил сценическое признание. Вытянул руку, сделал шаг, замер, будто ждал ответной реплики. Затем опустил плечи и уже своим голосом сказал:
— А за кулисами они могут не здороваться. Театр, Серёжа, страшная штука. В нём внешнее и внутреннее перемешано так, что иной раз сам не разберёшь, где правда.
— А режиссёр способен заранее понять, получится спектакль или нет?
— Если бы! — Звуков снова сел. — Репетируют, бывает, нечто гениальное. Все ходят озарённые, режиссёра на руках готовы носить. Художник показывает макет — ах! Композитор приносит музыку — восторг! А на премьере получается мыльный пузырь, да ещё с весьма неприятным содержимым. И наоборот: пьесу ненавидят, режиссёра проклинают, актёры ссорятся, от ролей отказываются, на репетиции идут как на каторгу. Все заранее готовятся к провалу. А выходит спектакль — обалденный!
— Значит, никакой закономерности?
— Закономерности есть. Только их не всегда видно до премьеры. В театре ведь не складывают готовые детали, как шкаф. Сегодня актёр пришёл с больной головой и ничего не может; завтра вдруг услышал партнёра, будто впервые. Одна пауза сдвинулась, одна реплика прозвучала иначе — и сцена ожила. Ты можешь всё рассчитать, расписать по минутам, а жизни в этом не будет. И можешь ошибиться в десяти расчётах, зато на одиннадцатом случится чудо.
Я записал его слова. Звуков следил за движением карандаша с явным удовольствием, но, едва я поднял глаза, нетерпеливо спросил:
— Что ещё?
— Вот ещё о чём хотел спросить. Репетируют месяцами, потом играют спектакль. Сегодня его увидели сто человек, завтра ещё сто. Актёры разошлись, декорации убрали — и всё. Ничего не осталось. Ради чего столько труда? Ради чего, как вы выражаетесь, кровь проливать?
Звуков ответил не сразу. Он посмотрел в окно, где в тёмном стекле отражались лампа, кухонный стол и наши лица. Когда заговорил, привычная насмешка исчезла из его голоса:
— Ради этих ста человек. Или двухсот. В этом и заключается особый сорт искусства. Представь: человек купил билет, пришёл, сел в кресло. Может, устал после работы, может, поссорился с женой, может, вообще не знает, зачем сюда явился. И вдруг для него одного — именно так он это ощущает — зажигают свет, поднимают занавес, двигают целые стены. Живые люди потеют, кричат, плачут, брызжут слюной, топают ногами. И всё это происходит здесь, сейчас. Не на плёнке, не где-то вчера. Для него.
— Но завтра этого уже не будет.
— Вот именно! — Звуков ударил ладонью по столу, но не сердито, а с радостью человека, наконец нашедшего нужное слово. — В этом магия и трагедия. Величайшее из искусств, стоящее на тумане. Пока идёт спектакль, он есть. Опустился занавес — его нет. Пустая сцена, рабочие тащат декорации, актёры спешат разгримироваться. Кто-то ищет потерянную перчатку, кто-то ругается из-за зарплаты, кто-то уже думает, где поужинать. А то, что было между ними и зрительным залом, исчезло.
Звуков взял чайную ложку, повертел её между пальцами и положил обратно на блюдце.
— Книгу можно снова открыть. Картину — повесить на стену. Даже музыкальную запись включить ещё раз. А спектакль нельзя сохранить таким, каким он был сегодня. Завтра те же актёры произнесут те же слова, но придут другие зрители, и воздух в зале будет другой. Понимаешь, какая нелепость? Люди тратят годы на то, что не оставляет после себя вещи, которую можно поставить на полку.
— Можно ведь снять на плёнку.
— Можно снять, что люди стояли на сцене и разговаривали. Но не сам спектакль. Поставь камеру посреди зала — получишь довольно жалкое зрелище. Лица далеко, жесты кажутся чрезмерными, паузы — непонятными. Чтобы получился фильм, нужно делать фильм на основе спектакля. Это уже другая работа, другое искусство. И всё-таки я не против съёмок. Пусть останется хоть свидетельство. Только не надо путать свидетельство с самим событием.
— Значит, театр существует исключительно в памяти зрителей?
— И в памяти артистов. Хотя память — мошенница ещё похлеще нашего Быкуева. Через десять лет один будет уверять, что публика рыдала, другой — что зал был пуст, а третий вообще перепутает спектакли. Но пока они играют, пока зритель сидит и верит, возникает живой организм. На два часа. На три. Потом умирает. И снова рождается на следующий вечер.
Я посмотрел на его руки. Ещё недавно ими он тасовал карты и раздражённо отодвигал стакан; теперь, говоря о сцене, Звуков обнаруживал нежность, какой я не замечал в его разговорах о людях. Хотелось спросить, не жалеет ли он о годах, отданных театру. Но вопрос показался слишком личным, и я вернулся к записям.
— Раньше число театров в Москве как-то регламентировалось?
— Ещё как. Новый театр открыть было практически невозможно. За всё время моего пребывания в Москве я помню один, который так и назывался — «Новый». Его каким-то чудом организовали выпускники курса МХАТа. Но отправили куда-то за пределы привычной театральной Москвы, чуть ли не в Лобню, и там он тихо загнулся. Впрочем, ты не записывай «чуть ли не в Лобню» как точный адрес. Это я образно говорю.
— А теперь, говорят, чуть ли не в каждом подвале свой театр.
— Теперь каждый второй человек с режиссёрскими амбициями считает, что ему необходима собственная сцена. Пять стульев, лампочка без абажура, вывеска — и уже художественное направление. А если на стене висит кирпич без штукатурки, значит, театр экспериментальный.
Я рассмеялся. Звуков тоже усмехнулся, но почти сразу посерьёзнел.
— Только не подумай, что я за запреты. Меня эти театрики иной раз раздражают до зубовного скрежета. Самозваные наполеончики, актёры, которым никто не объяснил, что крик ещё не означает темперамент. Но если к ним ходят люди, если они способны оплачивать помещение и хоть что-то играть, почему я должен требовать, чтобы их закрыли?
— Марку Захарову приписывают предложение прекратить финансирование маленьких театров, а государственные деньги направить на основные сцены. Тогда в академических театрах актёры могли бы спокойно работать.
— Со своей стороны он, возможно, прав. Большой театр — дорогое хозяйство. Там нужны мастерские, костюмы, сцена, люди, которые не выходят на поклон, но без которых спектакль не состоится. Только одно дело — решать, кому выделять деньги, и совсем другое — говорить: закрыть. Закрыть живой организм! Это уже топором по шее.
— Но ведь государственные деньги не бесконечны.
— Конечно. И никто не обязан содержать любой подвал, над дверью которого написали слово «театр». Я о другом. Не нравится — не ходи. Не можешь содержать труппу — ищи выход или прекращай дело сам. Но когда театральный деятель говорит, что в маленьких театрах ничего значительного происходить не может, он забывает, что большое искусство иногда начинается именно в тесной комнате.
— А в Париже, говорят, театров сотни.
— Говорят, шестьсот. Я не считал. И наши триста тоже никто при мне по головам не пересчитывал. Не в цифрах дело. Важно, чтобы живое не душили только за то, что оно не помещается в привычную ведомственную клетку.
Звуков помолчал. Потом, будто вспомнив недавних гостей, криво усмехнулся.
— Забавно, правда? За карточным столом я готов был троих приятелей выставить за дверь, а теперь защищаю какие-то подвальные театры от закрытия. Но приятели, Серёжа, могут уйти сами. А искусству иногда и уходить некуда.
Я перевернул страницу блокнота. Следующий вопрос касался уже не театральных зданий и не режиссёров, а человека, который вечер за вечером выходит на сцену и всё равно не знает, состоялся ли он как актёр. Я вспомнил брата Андрея. Теперь этот вопрос перестал казаться мне отвлечённым.
— Мой брат актёр, — сказал я. — После спектакля он иной раз остаётся в театре, надеется услышать от товарищей хотя бы два слова о том, как сыграл. Не похвалу обязательно. Ему важно понять, что получилось, а что нет. Но все разлетаются, будто в здании объявили пожар.
Звуков повертел в пальцах ложечку. После недавнего красноречия он вдруг не торопился отвечать.
— А что ты хочешь? — произнёс он наконец. — Для зрителя спектакль — событие. Человек оделся, выбрался из дома, купил билет. Для актёра тот же спектакль может оказаться сорок седьмым по счёту. Ему завтра снова на репетицию, послезавтра на ввод, а дома жена спрашивает, почему опять нет денег. Не каждый вечер способен стать откровением.
— Но разве нельзя уделить товарищу пять минут?
— Можно. И нужно. Только театр, Серёжа, вовсе не то семейство единомышленников, каким его любят изображать на юбилейных вечерах. На сцене все друг друга обнимают, а за кулисами у каждого своя усталость, своя обида, свои дела. Один спешит на электричку, другой — к ребёнку, третий — к телевизору. Четвёртый боится разговора о спектакле, потому что сам знает: сегодня сыграл скверно. А пятый ничего не скажет, потому что его не спросили, как сыграл он.
Я улыбнулся.
— Вы сейчас всех актёров выставили эгоистами.
— Нет, я выставил их людьми. Разница существенная. Эгоист — это диагноз, который мы с удовольствием ставим соседу. А человек — существо, которому иногда хочется поужинать и снять ботинки.
На кухне стало тихо. Из комнаты доносился ровный ход часов; на столе между чашками лежали мои записи. Я подумал, что Андрей, наверное, и впрямь ждал не оценки мастерства, а простого человеческого участия. После двух часов чужой жизни, прожитой при свете рампы, ему хотелось, чтобы кто-нибудь задержался рядом и сказал: «Ну что, поговорим?»
— А вот ещё случай, — продолжил я. — Одна молодая актриса за кулисами пригласила меня на спектакль. Назвала день, время, а потом заторопилась: «Извини, мне бежать надо». Я отошёл, оглянулся — никуда она не бежит. Стоит себе, разговаривает. Зачем было изображать страшную занятость?
— Синдром занятости, — мгновенно отозвался Звуков. — Замечательная болезнь. Ею страдают не только актёры. Человек говорит: «У меня ни минуты», — и полчаса рассказывает, почему у него нет ни минуты. В театре, правда, у этой болезни особая природа.
— Какая?
— Неуверенность. Ты удивишься, но многие актёры всю жизнь сомневаются, имеют ли право заниматься своим делом. Не в том смысле, что не знают, как выйти на сцену. Они выходят, играют, получают замечания, выслушивают аплодисменты. А потом остаются наедине с вопросом: профессия ли это? Не обманываю ли я себя? Чего я стою без костюма, грима и чужих слов?
— И после двадцати лет работы такое возможно?
— После тридцати ещё вероятнее. В молодости можно утешаться будущим. Кажется: сейчас мне не дают хорошей роли, но завтра непременно дадут. Завтра придёт режиссёр, который всё увидит. Завтра откроется новая сцена. Завтра кто-нибудь скажет: «Где же вы были раньше?» А потом замечаешь, что молодые уже называют тебя по имени-отчеству, и это самое «завтра» всё никак не наступает.
Он отодвинул чашку, освобождая перед собой место.
— Вот представь актёра, который держит на себе половину репертуара. Сегодня он слуга, завтра чиновник, послезавтра сосед главного героя. Он вовремя выходит, не забывает текста, умеет поддержать партнёра, подхватить сцену, если кто-нибудь провалился. Заболеет — театр лихорадочно ищет замену. Но когда распределяют новую пьесу, на него смотрят как на шкаф в реквизиторской: вещь необходимая, давно привычная, особого внимания не требующая.
— Жестоко.
— А что делать? Театр вообще не санаторий. И всё-таки тут есть несправедливость. Иногда этот незаметный человек играет лучше знаменитости, которую публика встречает аплодисментами ещё до первой реплики. Только знаменитость продаёт билеты, а наш труженик обеспечивает, чтобы спектакль не рассыпался. У каждого своё место в хозяйстве. Но ведь человек-то пришёл не затем, чтобы всю жизнь быть крепким гвоздём в чужой декорации.
Я снова подумал об Андрее. Мне захотелось возразить, защитить его от этого безымянного образа театральной рабочей лошадки, хотя Звуков вовсе не утверждал, что говорит именно о моём брате.
— Но главная роль не всегда хорошая, — заметил я.
— Вот! — оживился он. — Наконец ты задал правильный вопрос, хотя сам этого не заметил. Главная роль — не обязательно счастье. Можно два часа торчать в центре сцены и не сказать ничего живого. А можно выйти на пять минут и перевернуть весь спектакль. Актёр ждёт не размера роли. Он ждёт случая сделать нечто такое, ради чего когда-то и пошёл в эту профессию. Полетать, оторваться от земли. Поговорить с Богом, если угодно. Пусть даже после этого ему опять придётся играть человека, который приносит письмо и уходит.
— А если такого случая не будет?
— Вот в этом и трагедия. Он не знает, будет или нет. Уйти — значит признать, что надежда кончилась. Остаться — значит ещё год, ещё пять лет, ещё десять ждать. И при этом ежедневно делать работу. Не мечтать в кресле, а выходить на сцену. Порой с температурой, порой после ссоры дома, порой перед полупустым залом. И всё равно искать в каждом вечере хоть что-нибудь настоящее.
Звуков поднялся, подошёл к окну и, не отдёргивая занавески, посмотрел на тёмное стекло. В нём отражалась наша кухня: лампа, край стола, мои разложенные листки и его усталое лицо. Мне показалось, что он говорил уже не только об актёрах. Вспомнилась его ссора с Быкуевым, проигранная квартира, режиссёрская должность, о которой тот напомнил с такой жестокостью. Я не стал спрашивать, не узнаёт ли Звуков в этих театральных неудачниках самого себя.
— А звёзды? — спросил я, когда он вернулся к столу. — Они разве не сомневаются?
— Сомневаются, конечно. Иногда ещё больше. Только у них есть доказательство, которое можно предъявить самому себе: люди приходят именно на них. Билеты продаются, фамилия на афише напечатана крупно. Для общества это знак успеха. Но с точки зрения мастерства такой знак далеко не всегда надёжен. Известность и талант — родственники, которые не обязаны жить в одной квартире.
— Получается, хороший актёр может так и остаться неизвестным?
— Не просто может. Таких немало. И наоборот, слава иногда достаётся тому, кто удачно попал в своё время, в свою роль, в нужные руки. Я не предлагаю жалеть всех неизвестных подряд: среди них хватает и бездарностей, и ленивцев. Но мерить искусство только количеством зрителей, пришедших на определённую фамилию, — занятие для кассира, не для художника.
— И что бы вы сказали Андрею, если бы он пожаловался вам на это ожидание?
— Сначала спросил бы, любит ли он выходить на сцену. Не мечтать о премьере, не слушать аплодисменты, не рассматривать своё имя в программке, а именно выходить и играть. Даже тогда, когда роль маленькая, зритель усталый, а партнёр раздражённый. Если любит — пусть работает. Только не надо обещать ему, что терпение непременно вознаградят. Театр никому таких расписок не выдаёт.
Мне хотелось запомнить его слова дословно. Я сделал пометку на полях, но, перечитав её, увидел, что записал совсем не то: несколько сухих слов вместо целого разговора. Звуков заметил моё огорчение.
— Не мучай бумагу, Серёжа. Ты потом всё равно напишешь по-своему. И правильно сделаешь. Разговор, как спектакль: пока идёт — существует. Запишешь — получится уже другое произведение.
Я рассмеялся.
— Значит, и наша беседа исчезнет, как дым?
— Разумеется. А если она тебе пригодится, значит, не совсем зря мы тут чай переводили.
Он потянулся к чайнику, обнаружил, что тот пуст, и с некоторым недоумением посмотрел внутрь, словно ожидал найти там ответ на последний вопрос. Я уже собирался спросить, случалось ли ему самому ждать роли, которой так и не дали сыграть, но как раз тогда донёсся знакомый звон валдайского колокольчика.
Звук был негромкий, однако в нашей квартире его невозможно было спутать ни с каким другим. Матушка звала меня. Я сразу представил, как она сидит у себя и ждёт, когда я появлюсь, а колокольчик лежит у неё под рукой — маленький, звонкий, с особой властью над моими планами.
— Вызывают? — спросил Звуков.
— Матушка.
— Тогда иди. С театром мы ещё успеем разобраться. А мать заставлять ждать не следует.
Я собрал листки, поблагодарил его и направился к двери. На пороге обернулся. Звуков сидел над пустой чашкой, задумчиво глядя в стол. Совсем недавно он язвил над гостями, сердился, краснел от обиды, спорил о театрах и актёрах. Теперь передо мной был просто усталый человек, которому, возможно, тоже хотелось, чтобы кто-нибудь задержался после спектакля его собственной жизни и спросил, хорошо ли он сыграл.
Колокольчик прозвенел снова, уже настойчивее. Я поспешил к матушке.
Глава девятнадцатая. Гибель Королевича. Смерть мамы
Первого февраля 1998 года мы снова встретились с Герардом Сундараловым на Тверском бульваре. Деревья чернели под ледяной коркой, дорожки были припорошены серым снегом. Ветер с площади пробирался под воротник; прохожие ускоряли шаг, пряча лица в шарфы. Я пришёл раньше назначенного часа и успел несколько раз пройти от одной скамейки до другой. Думал я, разумеется, не о погоде. Слова Герарда о том, что Андрея, вероятно, больше нет в живых, не давали мне покоя.
Сундаралов появился вовремя. Издали я не сразу его узнал: вместо привычной потёртой одежды на нём было длинное кашемировое пальто, сидевшее так ладно, словно его только что выдали в театральной костюмерной. Шёл он неторопливо, чуть приподняв подбородок, и в этой походке опять проступало то актёрское достоинство, которое не исчезало даже в самые трудные времена.
— О-о, — сказал я, оглядев его с ног до головы. — Вижу, ты всё-таки добрался до денег брата.
Шутка вышла грубее, чем я рассчитывал. Я понял это сразу, но извиняться не стал: слишком хотелось услышать наконец что-нибудь определённое об Андрее.
— Отвечу на все ваши вопросы, господин следователь, — подхватил Герард, словно мы репетировали знакомую сцену. — Только давай двигаться. Стоять здесь — верный способ превратиться в ледяную скульптуру. А пальто мне подарил режиссёр, у которого я сейчас снимаюсь. Джинсы, между прочим, тоже. Так что наследство Королевича пока оставим в покое.
Мы пошли по бульвару. Под ногами скрипел подмёрзший снег. Герард сунул руки в карманы, а я некоторое время молчал, подбирая слова. Начинать с самого страшного не хотелось, но именно ради этого разговора я и пришёл.
— Скажи мне, Гера, — начал я наконец, — почему ты решил, что Андрей погиб? Ты ведь не видел его мёртвым.
— Не видел, — согласился он. — Но я знаю его привычки. Сколько он у нас жил, никогда больше чем на сутки не пропадал. Бывало, заночует где-нибудь после пьянки. Утром или к вечеру обязательно объявится. А тут исчез — и всё.
— Ты раньше говорил, что он настолько плох, что из комнаты почти не выходит. Что не в состоянии ни детей навестить, ни до больницы добраться.
— До какой больницы? — Герард даже остановился. — Он ходил куда хотел. Другое дело, что смотреть на него было страшно. И запах... Ты представить не можешь. Сам он его уже не чувствовал. Я ему кричал: «Андрей, да от тебя несёт! Рядом стоять невозможно!» А он: «Извини, Гера, извини». Отойдёт на два шага, а через минуту опять возле меня.
— Значит, не понимал, что с ним происходит?
— Что-то понимал. Не всё. И не всегда. Иногда говорил совершенно разумные вещи, рассуждал о театре так, что я невольно вспоминал прежнего Андрея. А потом мысль обрывалась, и передо мной снова был больной, опустившийся человек.
Я отвернулся к проезжей части. Машины ползли по мокрому асфальту, шины шуршали в снежной каше. Тяжело было слушать Герарда, сознавая, как мало я знал о последних месяцах жизни брата.
— Ты рассказывал, как встретил его после возвращения из Сыктывкара, — сказал я. — Расскажи ещё раз. Только ничего не пропускай.
— Ладно. Я тогда поехал к театру билеты продать. Знаешь, на время превратился в театрального барышника. Стою, высматриваю публику — и вдруг вижу Андрея. А он меня заметил и ещё издали закричал: «Гера! Я не пьяный! Не пьяный!» Представляешь? Не поздоровался, не спросил, как живу. Первым делом стал оправдываться.
— А был пьян?
— Тогда — нет. Или почти нет. Во всяком случае, держался на ногах уверенно. Только выглядел измученным. Я ведь понятия не имел, что с ним произошло за эти годы. Потом он рассказал про Сыктывкар. Про работу монтировщиком в театре, про съёмку в рекламе. Про женщину, с которой жил и которая умерла от рака. Когда она уже не вставала, он сидел возле её постели, читал ей книги.
Герард произнёс это тише, и я не стал его перебивать.
Мы обогнули занесённую снегом скамейку и повернули обратно. Герард помолчал.
— После её смерти он запил, — продолжал Сундаралов. — Сам говорил: «Сорвался, Гера. В такой запой ушёл, что ничего не соображал». Вот тогда-то к нему и явились двое. Представились работниками ЖЭКа, пообещали ремонт квартиры, заботу, временное жильё. Он им поверил. Или сделал вид, что поверил: ему было всё равно, куда идти, лишь бы наливали.
— Значит, квартирные мошенники?
— Похоже на то. Два месяца держали его в другой квартире. Кормили, давали выпить, а тем временем вывезли вещи, привели жильё в порядок и готовили к продаже. Самое удивительное — Андрей рассказывал, что однажды сумел выйти, но почему-то вернулся обратно. Зачем? Он и сам толком объяснить не мог.
— Может, испугался?
— Может. А может, уже настолько привык, что за него всё решают. Потом вмешалась милиция. В квартиру, где его держали, через окно спустился на тросе спецназовец. Стекло вдребезги. Андрея нашли одного. Даже фотография в местной газете была: стоит на коленях возле дивана, курит, руки трясутся. По словам Андрея, тех людей потом разыскали и осудили.
— И что стало с Андреем?
— Некоторое время жил в милицейском общежитии. Его охраняли как свидетеля, заодно он немного пришёл в себя. Квартиру в Сыктывкаре потом продали с его согласия, деньги положили на счёт. Он получил банковскую карточку и отправился в Москву. Говорил мне: «Ехал и думал только об одном: вернусь, буду играть, буду ставить спектакли».
— Почему же не стал?
Герард невесело усмехнулся.
— «Сначала приведу себя в порядок». Вот его ответ. Полтора года я его слышал. Завтра приведёт. На следующей неделе. После праздников. А жизнь тем временем уходила.
Мы снова замолчали. Я вдруг представил брата в поезде, с карточкой в кармане и надеждой на возвращение в театр. Я не знал, о чём он действительно думал в дороге. Но мне хотелось верить, что тогда у него ещё оставалась надежда.
— Продолжай, Гера, — попросил я. — Что было после вашей встречи у театра?
— После встречи у театра? — переспросил Герард. — В тот вечер Андрей буквально не давал мне смотреть спектакль. Мы вошли в зал, устроились, погас свет, а он уже завозился в кресле. То ему кофе понадобился, то бутерброд. Он наклонялся ко мне, откидывался назад, тяжело вздыхал, пока сидевшая впереди женщина не обернулась.
— Не понравилась постановка?
— Он её толком и не смотрел. «Лабуда, — говорит, — смотреть не на что». А я ему: «Ты сначала посмотри, Андрей. Может, тогда и увидишь что-нибудь». Он помолчал с минуту и снова: «Гера, пойдём отсюда». Два дорогих билета пропали. В антракте мы вышли и больше не вернулись.
Герард поправил воротник кашемирового пальто. По бульвару тянуло холодом; снег, смятый сотнями подошв, лежал у бордюра серыми неровными грядами. Мы шли медленно; я боялся пропустить хоть слово.
— Уже на улице он рассказал, что встретил в переулке нашего однокурсника. Я спросил, кого именно, а он не смог назвать имени. Сначала я подумал: запамятовал, с кем не бывает. Потом понял, что дело серьёзнее. Память у него заметно сдала. Он и тебя, родного брата, не мог вспомнить. Я напомнил: «Серёжа — твой брат». А он посмотрел на меня с неподдельным недоумением: «У меня разве есть брат?»
Мне хотелось возразить, но кому? Герард лишь передавал слова Андрея, а самого брата рядом не было.
— А дальше он опять заговорил о выпивке? — спросил я.
— Не сразу. Сначала повторял: «Надо чего-нибудь попить. Я тебя угощу, Гера, угощу!» У него появились деньги, и он словно торопился ими распорядиться. Я предложил поехать на базу отдыха «Плановик», где тогда жил сам. Поговорил с Михал Михалычем, и тот разрешил поселить Андрея в одном из корпусов.
— Хорошая была база?
— Хорошая? — Герард даже остановился. — Разве что название хорошее. Скажешь «база отдыха» — и представляются тёплые комнаты, чистые простыни, столовая с горячим чаем. А там панельные корпуса, бетонные коробки. Батареи лопнули, отопления нет. Зимой стены промерзают. Вода в одном месте, тоненькой струйкой. Электричество тоже бывало пропадало.
— И ты поселил туда человека, который собирался привести себя в порядок?
— А куда было его селить? Там хоть крыша над головой. И я рядом, могу присмотреть. Правда, не настолько рядом, как ему хотелось. Однажды Андрей предложил занять комнату по соседству с моей. Я отказался. Хотел, чтобы между нами оставалась хотя бы дверь, которую можно закрыть.
Герард говорил спокойно, однако на последних словах запнулся. Я не стал спрашивать, не жалел ли он о своём решении: ответ и без того давался ему нелегко.
— Ты говорил, что готовил ему еду.
— Почти ежедневно. Иногда он приходил, пока я ещё возился с кастрюлей, и заводил разговор о театре. В такие минуты я узнавал прежнего Андрея. Он увлечённо спорил, вспоминал сцену, предлагал, как сыграть ту или иную реплику. А потом вдруг спрашивал, нет ли чего выпить. И разговор обрывался.
— В театр он всё-таки заходил?
— Заходил. Наши его помнили. Он спросил главного режиссёра: «Я ведь был неплохим актёром?» И услышал: «Я считаю, что ты и сейчас хороший актёр». Представляешь, что значили для него эти слова? Он ведь приехал в Москву не только ради крыши над головой. Хотел снова играть, ставить. Но всякий раз находилось дело, которое казалось неотложнее: сегодня выпить, а за работу взяться завтра. Завтра — когда приведёт себя в порядок.
— Вы с ним начали репетировать Мрожека?
— Начали. Только не думай, что у нас было расписание, как в настоящем театре. Занимались, когда он мог. Порой сам прибегал: «Гера, хочу репетировать!» Я отвечал: «Прекрасно, давай». А если видел, что он нетрезв, говорил: «Сегодня не выйдет». Он обещал прийти завтра. Иногда приходил, иногда нет.
— И всё же вы занимались полгода?
— В тот первый период — да, с перерывами. «Эмигрантов», по-моему, предложил он сам. Пьеса лежала у него на столе. Мы разбирали сцены, возвращались к трудным местам, спорили. Когда Андрей включался в работу, я забывал о его бедах. Передо мной был актёр, который слышал текст и понимал, зачем произносит каждое слово. Не то чтобы он вдруг выздоравливал. Просто на какое-то время снова становился прежним Андреем.
Я представлял неуютную комнату, стол с пьесой и двух актёров, спорящих о чужих судьбах. Возможно, всё выглядело совсем не так: я никогда не видел их репетиций. Но по тому, как Герард говорил об этих часах, было ясно, что он дорожил ими. Тогда надежда ещё не казалась ему бессмысленной.
— Мы даже ходили к озеру, — продолжил он. — На территории «Плановика» есть небольшое озерцо. Летом там купались. Однажды сидели на берегу, говорили о Мрожеке, потом о других пьесах. Никуда не торопились. Андрей рассуждал толково, с интересом. Я думал: может быть, получится. Может быть, театр его удержит.
— Ты верил в него?
— Я верил, что он ещё способен захотеть другой жизни. Это не одно и то же. Тогда у меня хватало терпения. И сил. Он ещё не катился под откос так стремительно, чтобы невозможно было протянуть ему руку.
Герард замолчал. Мимо прошла женщина с хозяйственной сумкой; за деревьями скрипнули тормоза. Мы повернули обратно.
— А потом ты уехал к матери? — спросил я.
— Да. И вот когда вернулся, всё оказалось иначе.
Он сказал это коротко. Я подождал, пока он сам продолжит.
Ветер гнал вдоль дорожки сухую снежную крупу.
— Я ведь у матери был, — заговорил он наконец. — Полтора месяца. Уезжал с одной надеждой, а вернулся — будто в другой дом. Открываю дверь, Андрей за столом. Приёмник старый, разбитый, что-то хрипит. Он сидит и слушает. Вернее, мне показалось, что слушает. Увидел меня, сказал: «Гера» — и чуть со стула не свалился.
— Не узнал?
— Узнал. Только и сил у него хватило, что имя моё произнести. Ты пойми: до отъезда мы с ним разговаривали о пьесе, разбирали сцены. Иногда он сам меня тормошил: «Гера, давай репетировать». А тут я спрашиваю про «Эмигрантов», и он смотрит так, будто впервые это слово слышит.
— Может, притворялся? Не хотел заниматься?
— Да зачем ему притворяться? Я показываю пьесу: вот она, на столе лежит. Мы её столько раз читали. Он листает, хмурится: «Какие эмигранты?» Не спорит, не шутит. Просто не помнит.
Я представил книжку на захламлённом столе, хрипящий приёмник и двух актёров: один ещё помнил каждую их репетицию, а другой не узнавал даже название пьесы. Мне хотелось найти простое объяснение — усталость, похмелье, нежелание заниматься. Но Герард рассказывал о том, что видел собственными глазами.
— И тогда у него появились новые приятели? — спросил я.
— В моё отсутствие. В соседнем корпусе жили любители выпить. Поначалу Андрей с ними почти не общался. А потом, как говорится, спичкой чиркнули — и нашлись друзья. И на «Правде» тоже.
— На какой «Правде»?
— Станция такая железнодорожная, рядом с Правдинским. Там магазины. Вот возле них и стали собираться знакомые. Ему ведь было достаточно, чтобы кто-нибудь предложил выпить и выслушал его. А уж рассказывать он умел. Даже когда слова путал.
Герард остановился и продолжил:
— Как-то возвращаюсь в «Плановик». На перекрёстке машина стоит, вокруг человек пять молодых ребят. Андрей среди них, размахивает руками, кому-то доказывает: «Да я раньше тебя домой потащу, чем ты меня!» Кричит, старается держаться бодро. Я прошёл почти вплотную. Он даже головы не повернул.
— Ты его окликнул?
— Нет. Не окликнул. И теперь не знаю, правильно ли сделал. Устал я тогда от него. От этих бесконечных обещаний, что завтра он приведёт себя в порядок. Понимаешь, Серёжа, можно помочь человеку поесть, согреться, найти крышу над головой. Но невозможно за него решить, что он хочет жить иначе.
Я промолчал. Упрекнуть Герарда было легко, но ведь он приютил Андрея, кормил его и пытался вернуть к работе. Я не имел права требовать от него бесконечного терпения.
— А утром, — сказал Герард, — часов в семь выхожу в коридор. Смотрю, он ползёт вдоль стены. Не идёт — именно ползёт. До комнаты оставалось совсем немного, а подняться не может. Добрался кое-как и пропал на два дня. Когда вышел, будто протрезвел, но разговаривает странно. Слова вроде знакомые, а мысль за ними не держится.
— Ты пытался уговорить его лечиться?
— Пытался говорить обо всём. И о лечении, и о театре. Он соглашался, извинялся. В этом-то и беда: грубым человеком Андрей не был. Если ему замечание сделаешь, сразу: «Извини, Гера, извини». И через минуту всё сначала. Он даже не замечал, как от него пахнет. Я кричал: «Андрей, невозможно рядом стоять!» А он отходил, потом опять подходил. Не назло. Просто не понимал уже.
— Но из комнаты всё-таки выходил?
— Ещё как. Ходил, куда хотел. Я тебе потому и говорю: не надо думать, что он лежал без движения и ждал конца. Он уходил к знакомым, возвращался, иногда ночевал где-нибудь. Но больше суток обычно не исчезал. Это важно.
— Почему важно?
Герард посмотрел на меня так, что я пожалел о своём вопросе.
— Потому что третьего января он ушёл — и больше не вернулся.
Мы некоторое время шли молча. Ветер бил в лицо, и я с трудом различал слова, когда Герард снова заговорил.
— В тот день он был в двухэтажном корпусе напротив нашего. У женщины, которую звали Людкой. Потом соседка рассказывала: вышла на площадку покурить и почуяла гарь. Из-под двери дым тянет. Стали стучать — никто не отвечает. Дверь выбили. На сковородке котлеты превратились в уголья, а они оба спят.
— И не проснулись от дыма?
— Пока дверь не открыли — нет. Соседка подняла крик, Андрей очнулся, принялся извиняться. Вот таким он и был. Хоть в чём виноват, хоть не понимает, что случилось, — всё равно: «Простите, простите». Потом ушёл от Людки. В нашу комнату, по всему видно, заходил: на столе остался конверт с обрывками документов. А дальше — ничего.
— Ты говорил, у него паспорт пропал.
— Да. Его, насколько я знаю, избили и отобрали паспорт. Но не стану утверждать, что это связано с исчезновением. Мы и так слишком мало знаем.
Я был благодарен ему за эту оговорку. Из обрывков чужих рассказов нетрудно сложить убедительную историю, но от этого она не становится правдой.
— Когда ты начал его искать?
— Сначала ждал. Потом стал спрашивать соседей. Один день — ладно, второй — уже странно. Неделя прошла, другая. Он нигде не показывался. Ни у нас, ни у Людки. И тогда я вспомнил одну встречу.
— Какую?
— Шестого января был я на рождественской службе в Сергиевом Посаде. Там познакомился с женщиной из Правдинского. Разговорились, я спросил про Андрея. Она его знала, говорила, что помогает людям с алкогольной зависимостью. Видела, что человек талантливый, пыталась помочь. Но последний раз встречала его ещё в ноябре.
Герард умолк, прежде чем продолжить.
— И рассказала она мне, что неподалёку сгорел частный дом. Пять человек погибли. Говорили, там пьющие люди собирались. Она не знала, был ли среди них Андрей. Обещала узнать и позвонить. Не позвонила.
— Это ещё ничего не значит, — поспешно сказал я. — Мало ли пожаров. И люди пропадают, а потом находятся.
— На несколько — да. Но ты же слышал, он всегда возвращался.
— Надо заявить в милицию. Проверить больницы. У него банковская карточка была, верно? Если по ней снимают деньги, можно попробовать выяснить, что происходит.
— А если не снимают?
— Значит, всё равно искать. Неужели мы сразу решим, что он погиб? Один раз его уже держали взаперти, а потом освободили.
— История дважды не повторяется, — тихо ответил Герард.
— Не будем терять надежду, — сказал я.
Мой голос прозвучал увереннее, чем я себя чувствовал. За деревьями шумели машины, прохожие торопились по своим делам, а я всё пытался представить, где сейчас может быть Андрей.
Мы простились. Я пошёл домой, стараясь придумать, с чего начать поиски. А ещё думал о матери. Ей нельзя было говорить ни о наших подозрениях, ни о пожаре: она и без того тяжело болела, порой за день приходилось по нескольку раз вызывать неотложную помощь. Я не знал, сколько ещё смогу скрывать от неё тревогу. Пока же решил молчать.
Тогда я ещё не знал, чем закончатся поиски, и продолжал надеяться.
Вскоре всё подтвердилось. Среди пятерых погибших при пожаре в частном доме на «Правде» был мой брат — Андрей Сидорович Королевич.
До последнего я придумывал объяснения, позволявшие не верить в его смерть. Теперь надежда исчезла.
Я пытался вспомнить его прежним — живым, говорливым, увлечённым театром. Вместо этого перед глазами вставали подробности недавнего рассказа Герарда: холодный корпус «Плановика», старый приёмник, пьеса Мрожека на столе. Мне было тяжело думать, что последние месяцы Андрея теперь останутся для меня только чужими воспоминаниями.
Матери я ничего не сказал. Она тяжело болела; иной раз за день приходилось не раз вызывать неотложную помощь. Врачи входили, снимали пальто, измеряли давление, задавали одни и те же вопросы. После их ухода я прислушивался к каждому шороху за дверью её комнаты. Я боялся, что известие о гибели первенца она не перенесёт. И всё-таки скрывать это от неё было мучительно.
Андрея хоронили в закрытом гробу. Я знал, почему его нельзя открыть, но от этого было не легче. Мне не хватало последнего взгляда на знакомое лицо — того страшного и необходимого подтверждения, после которого уже нельзя надеяться на ошибку.
На отпевание пришли бывшая жена брата Наталья Зозуля, дети — Максим и Юлия, знакомые. Наталья не плакала. Что она чувствовала, я не знал. Дети то и дело переглядывались, иногда посмеивались, и Наталья их одёргивала. Меня это задевало, хотя я понимал, что растерянность у детей может проявляться совсем не так, как ожидают взрослые.
В церкви пахло воском и ладаном. Священник читал молитвы; я вслушивался, но мысли возвращались к Андрею, к его разговорам о театре и репетициях. Ещё недавно Герард надеялся, что брат снова выйдет на сцену. Теперь передо мной стоял закрытый гроб.
Рядом оказалась Анна Ивановна Бирюкова. Она качала головой, глядя на гроб, и сокрушалась:
— Какой хороший, заботливый был опекун! Не знаю, что Наталье в голову взбрело. Взяла и развелась с ним. Ты, Серёжа, не желаешь занять его место?
Я повернулся к ней. Не сразу понял, что она обращается ко мне всерьёз.
— Спасибо за доверие, Анна Ивановна. Не могу. За матушкой больной ухаживать надо.
— Это, конечно, надо, — согласилась она и тут же обратилась к Наталье: — Крыша течёт, Наташ. Надо бы с управляющим связаться. Где они там сидят? Кто их знает? Я соседку про сантехника спросила. Она говорит, работает хорошо, только цены заламывает. А почему? Потому что знает себе цену. Если уж что сделает — надёжно.
— Анна Ивановна, потом поговорим, — тихо, но твёрдо остановила её Наталья.
— Ну ладно, потом так потом.
Я решил, что разговор окончен, и попытался сосредоточиться на службе. Но Анна Ивановна снова повернулась ко мне:
— У меня, между прочим, пододеяльник висит. Я его сегодня ещё два раза всполоснула. Наташа говорит: «Оставь, я сама приду постираю». А зачем оставлять? Я табуреточку маленькую поставлю, с неё на стул, тот, что пониже, потом на высокий. Глядь — уже висит, сохнет. Понятно?
— Понятно, Анна Ивановна, — шепнул я.
— И кофточки свои простирнула. У меня их три, лёгенькие, удобные. От пота простирнула, понимаешь? В тёпленькой водичке. Ничего не полиняло.
Я кивнул, и Анна Ивановна продолжила:
— А каждый день, когда солнышко закатывается, я на него смотрю. Чтобы глаза хорошо видели. Вернусь с похорон, салата поем, яичко себе сделаю. Прилягу. Я сегодня рано встала. Что, не имею права полежать?
— Имеете, конечно.
— Вот и полежу. И засну.
Её негромкий, но неумолчный голос смешивался с церковным пением. Я сердился на неё и тут же стыдился этого. Анна Ивановна говорила о стирке и ужине так, будто стояла не на отпевании, а у себя на кухне. Возможно, только так она и умела справляться с тревогой перед смертью — цепляясь за обыкновенные домашние заботы.
Я не стал её одёргивать. Стоял возле закрытого гроба и вспоминал, сколько раз мы с братом откладывали разговоры, которые теперь уже никогда не состоятся.
Мама умерла десятого февраля, днём, во сне. После гибели Андрея прошло совсем немного времени, и в моей памяти эти два несчастья навсегда оказались рядом.
За восемь часов до этого, ночью, я снова вызывал неотложную помощь. Молодой врач осмотрел мать и, прежде чем уйти, предупредил меня:
— Готовьтесь к худшему.
Подобные предупреждения я слышал и раньше. За долгие месяцы болезни страшные слова успели стать частью привычных разговоров с врачами. Я поблагодарил его, проводил до двери и вернулся к матери. Ночь прошла в тревожном ожидании, которое давно стало для меня обыденностью.
Днём мама лежала с закрытыми глазами. Я был рядом, когда под её левым веком вдруг сильно задёргалась жилка. Я наклонился к ней. Движение прекратилось. Вскоре я понял, что мама больше не дышит.
Я ещё ждал вдоха, всматривался в её лицо, хотя уже понимал, что произошло. В комнате всё оставалось на своих местах: мебель, лекарства, стакан с водой. Только мама лежала неподвижно, и ничем уже нельзя было ей помочь.
Позже я не раз спрашивал себя, не почувствовала ли мама гибель Андрея, хотя я ничего ей не сказал. Ответа у меня не было.
Я привык строить каждый день вокруг маминой болезни: дать лекарство, подать воды, поправить постель, при необходимости вызвать врача. Теперь делать всё это было не для кого. Я ещё не успел похоронить мать, а уже ощущал пугающую пустоту в доме и не представлял, как буду жить дальше.
После похорон матери жизнь лишилась привычного распорядка. Прежде каждое утро начиналось одинаково: прислушаться, как мама дышит, заглянуть в её комнату, спросить, не нужно ли чего-нибудь. Даже уходя на работу, я оставался мыслями дома. Теперь можно было уходить когда угодно и возвращаться когда вздумается. Свобода эта оказалась столь ненужной, что я поначалу не знал, куда её девать.
В автобусном парке, словно только и дожидались матушкиных похорон, сменили охрану. Я остался без работы. Никто, конечно, не подгадывал эту перемену к моему несчастью. Просто неприятности, когда их много, начинают казаться звеньями одной цепи.
Дома я объявил, что уволился по собственному желанию. Не хотелось объяснять, почему меня больше не ждут в автобусном парке, а ещё меньше хотелось видеть сочувствие на лицах домашних. Впрочем, Корнеева предпочла разговору о сочувствии разговор о будущем.
— Правильно сделал, что бросил охрану, — сказала она с той решительностью, с какой люди обыкновенно одобряют уже совершившийся поступок. — Не твоё это дело. Сидеть ночами и смотреть, чтобы кто-нибудь автобус не утащил. Тебе работа по душе нужна, среди людей.
— Автобусы, между прочим, тоже среди людей существуют, — заметил я. — Иные даже возят их.
— Не острословь. У нас в школе биологичка работала. Вот кто умел жить! Всё лето на пароходе. То Москва — Астрахань, то Москва — Кижи.
— Экскурсоводом?
— Ничего подобного. Массовиком-затейником. Подходят к какому-нибудь городу, она по радио объявляет: «Уважаемые отдыхающие, перед нами Мышкин. Просьба от группы не отставать, время отправления помнить и капитана не доводить до нервного расстройства». Потом ведёт всех по музеям. А на переходах конкурсы устраивает, игры всякие.
— А танцы?
— Зачем на пароходе танцы? Корабль трясти? Нет, у неё всё культурно было. Вопросы задавала, загадки. Кто ответит, тому, наверное, приз. Я не расспрашивала, какие у них призы, не в этом дело.
Корнеева говорила о речных путешествиях так увлечённо, словно сама только вчера сошла на пристань с чемоданом, полным сувениров. Мне же представлялась палуба, ветер над водой и целый пароход пассажиров, от которых никуда не скрыться. На берегу можно свернуть в переулок, а посреди реки, если наскучишь людям или люди наскучат тебе, остаётся разве что прыгнуть за борт.
— И что, хорошо ей платили? — спросил я.
— Да при чём тут деньги! Одноместная каюта, питание полное, зарплата какая-никакая. А главное — воздух, впечатления. В Астрахани они чуть ли не по три дня стояли. Загорали, ездили смотреть город. И Кижи — тоже замечательно. Ты бы хоть на лето устроился. Не обязательно на пароход. В Москве пешие экскурсии бывают. Взял людей и повёл: вот вам дом, вот вам памятник, вот вам история. У тебя язык подвешен, не пропадёшь.
— Если только экскурсанты не разбегутся после первого памятника.
— Значит, говори интереснее. И вообще, среди людей поживёшь. Может, девушку хорошую встретишь. А если дома сидеть, так недолго и в психушке очутиться.
— Это точно, — сказал я и невесело усмехнулся.
Она принимала моё молчание за размышление о работе. На самом деле я не видел ни парохода, ни туристов, ни московских переулков. Её слова не задерживались в памяти. Мне казалось, что я и без того стою на каком-то пустынном причале и смотрю вслед людям, которых уже нельзя вернуть.
Все мои мысли были о Тане. Я ловил себя на том, что в самых неподходящих обстоятельствах мысленно обращаюсь к ней: рассказываю о смерти мамы, о Королевиче, о своём увольнении, жду ответа, спорю, оправдываюсь. В воображении разговор складывался легко, но стоило представить настоящий телефонный звонок, как все слова исчезали. Я не мог решиться даже на простейшее — навести справки у Ерофея Владимировича. Казалось бы, что тут трудного? Позвонить, поздороваться, спросить. Но между намерением и движением руки к телефонной трубке вырастала стена, которую я сам же и воздвиг.
Я понимал: за меня никто не решит, позвонить Тане или нет. Оставалось только перестать бояться её ответа.
Между тем квартира, ещё недавно казавшаяся опустевшей навсегда, начала наполняться людьми. В комнату, где жила мама, я пустил отца, Сидора Степановича, вернувшегося с повинной головой, и племянника Максима. Вместе с Максимом поселилась кошка Соня. Она, в отличие от нас, ничуть не смущалась переменой жилища и сразу принялась обследовать углы, обнюхивать ножки мебели и проверять, где удобнее устроиться.
Прежде я и помыслить не мог, что отец снова переступит наш порог. После его внезапного ухода у матери случился инсульт. Все последующие годы — больницы, бессонные ночи, неотложки, страх оставить её одну — были связаны для меня и с этим уходом. Я сердился на отца не отвлечённо, не за какой-нибудь давний семейный спор, а за каждое утро, когда не знал, хватит ли у меня сил дожить до вечера. Пока мама была жива, я, пожалуй, не впустил бы его в дом. Возможно, дело дошло бы и до драки. Я не сомневался в своей обиде — до самой встречи с ним.
Мы встретились на матушкиных похоронах. Я заранее не раз представлял, что скажу ему, если увижу: перечислю всё, что он оставил нам в наследство, спрошу, где был, пока мама болела, и почему вернулся только теперь. Но когда передо мной оказался Сидор Степанович, ни один из заготовленных вопросов не прозвучал. Я увидел отца — не виновника наших бед, не человека, которому собирался предъявить счёт, а отца, которого давно не было рядом. И неожиданно для самого себя уткнулся лицом ему в грудь.
Я плакал так, как, наверное, не плакал с детства. В этих слезах было всё сразу: горе по матери, усталость последних лет, злость на отца и неуместная, почти стыдная радость оттого, что он жив и стоит передо мной. Одно объятие не могло отменить прошлого. Но и начать нашу встречу с упрёков я уже не мог.
Оставшись без матери, я впервые в полной мере почувствовал, что значит быть сиротой. Возраст здесь ничего не меняет. Пока есть человек, которому можно сказать «мама», в мире остаётся хотя бы одно место, где ты не обязан казаться сильнее, умнее или удачливее, чем есть. После её смерти я вдруг оказался один на один с собственным возрастом, с пустой комнатой, с необходимостью решать всё самому. И именно тогда отец, которого я уже почти вычеркнул из жизни, вернулся — словно из какого-то другого, давно закрытого времени.
С Максимом было иначе, но тоже не просто. Я помнил его на похоронах Андрея, когда он вместе с Юлией ещё не вполне понимал происходящее и порой вёл себя так, будто попал на необычное представление. На похоронах бабушки мальчик рыдал безутешно. Это горе не нуждалось ни в объяснениях, ни в оправданиях. Он лишился отца, теперь потерял и бабушку, и хотел быть рядом с родными людьми. Я не мог ему отказать.
Так мы и стали устраиваться в новой жизни: отец, племянник, я и кошка Соня. Каждый принёс в дом собственную беду, собственные привычки и собственное представление о том, как следует жить. Мама, умевшая одним своим присутствием связывать нас друг с другом, уже не могла ни примирить, ни рассудить. Её комната перестала быть пустой, но от этого не стала прежней.
Раньше мне казалось, что простить отца невозможно. Теперь я не знал, простил ли его до конца, но уже не хотел прогонять. И Максим, осиротевший после смерти Андрея, нуждался не в моих рассуждениях, а в доме и близких людях. Пожалуй, чтобы понять другого человека, действительно приходится многое пережить самому.
Работы у меня по-прежнему не было. Тане я по-прежнему не звонил. Впереди не открывалось никакого ясного пути. Но в доме снова слышались человеческие голоса, а по комнатам ходила Соня, равнодушная к нашим трагедиям и потому, возможно, единственная из нас способная спокойно встретить следующий день.
Глава двадцатая. Ермаков говорит о Боге
У моего племянника Максима Королевича было две мечты, причём одна другой не уступала в дерзости. Он собирался на следующий год поступать в театральный вуз, а пока намеревался пробежаться по потолку. Первая затея казалась мне вполне осуществимой: в конце концов, отец Максима был актёром, и сын мог унаследовать от него хотя бы часть способностей. Со второй дело обстояло хуже. Потолок в нашей квартире не был приспособлен для прогулок, а закон всемирного тяготения, насколько мне известно, ещё никому не удалось отменить по просьбе начинающего артиста.
Заразил Максима этой затеей его приятель Вадим Сердюк. Молодой человек отличался удивительной гибкостью, отчаянной смелостью и, казалось, весьма беспечным отношением к собственным костям. Он умел делать сальто-мортале, прыгал с третьего этажа прямо на асфальт и носил просторные сатиновые штаны, напоминавшие одежду физкультурников тридцатых годов. Однажды я поинтересовался, почему он не предпочитает что-нибудь более современное. Вадим объяснил, что в таких штанах удобнее двигаться. Возражать было трудно: двигался он действительно много, а о последствиях своих упражнений, по моим наблюдениям, задумывался нечасто.
В комнате Вадима стена служила своеобразной летописью его спортивных достижений. От пола почти до потолка тянулись отпечатки подошв: одни чёткие, другие размазанные, словно Вадим пытался не взбежать по стене, а вскарабкаться по ней во время пожара. На потолке красовался единственный след ботинка. Сердюк показывал его гостям с такой гордостью, с какой иной учёный предъявляет свидетельство о своём открытии. Максим смотрел на эту отметину с нескрываемой завистью.
— Представляешь, — говорил он мне, — ещё немного, и Вадик пробежит по потолку целиком. От одной стены до другой.
— Представляю, — отвечал я. — Особенно хорошо представляю, что будет, когда он добежит до второй стены и ему понадобится спуститься.
— Он умеет группироваться.
— Это похвально. Только здравый смысл ему тоже не помешал бы.
Однажды Максим изложил свои планы за домашним столом, где вместе с нами сидел его дед, Сидор Степанович. Племянник говорил горячо, размахивал руками и даже вскочил со стула, чтобы показать, как именно собирается разбежаться, поставить ногу на стену и, не теряя скорости, перейти на потолок. Я попросил его не демонстрировать последний этап на практике: посуда была ещё цела, и мне хотелось сохранить это положение вещей.
— Если уж тебе непременно нужно туда забраться, — сказал я, — сперва займись акробатикой с настоящим тренером. Сердюк хотя бы умеет делать сальто, а ты рискуешь сломать себе хребет и на всю жизнь остаться инвалидом. Никакой след на потолке того не стоит.
— Да я осторожно, — возразил Максим.
— Самые неприятные происшествия, — заметил я, — нередко начинаются именно с этих слов.
Сидор Степанович, до сих пор молча слушавший нас, отставил чашку и вмешался:
— А я думаю, Максимка, что твой Вадим вас всех дурачит.
— Почему это?
— Да потому, что след на потолке можно сделать без всякой акробатики. Берёшь кед, макаешь подошву в краску и прижимаешь руками куда надо. Мы в школьном туалете так делали.
— Вы? — не удержался я.
— А что? — спокойно отозвался отец. — Мы тоже когда-то молодыми были. И, между прочим, до потолка добирались без переломов.
Максим обиделся. Ему, очевидно, хотелось встретить в семье единомышленников, а вместо этого он получил от дяди проект строительных работ и от деда инструкцию по подделке рекордов. Он ещё попытался объяснить, что видел, как Сердюк взбегает по стене, но Сидор Степанович лишь усмехнулся и спросил, видел ли внук собственными глазами, как появился знаменитый отпечаток. На этот вопрос Максим не ответил.
После того разговора племянник перестал посвящать нас в свои спортивные замыслы. О театральном институте он тоже заговаривал реже, хотя я надеялся, что от этой мечты не отказался. Театр, по крайней мере, позволял ему рисковать на сцене, не испытывая на прочность позвоночник.
Вскоре, однако, выяснилось, что ловкость молодых людей может пригодиться и в более прозаическом деле.
Двадцать первого июня 1998 года Москва ещё приходила в себя после ночного урагана. На тротуарах валялись обломанные ветви, у подъездов громоздились мокрые листья, а дворники оглядывали поваленные деревья с таким видом, будто природа нарочно решила проверить их профессиональную пригодность. Хозяин пострадавшей квартиры встретил нас с благодарностью, но и с опаской: помощь была необходима, однако он боялся, как бы молодые мастера заодно не перебили то, что уцелело.
Максим и Вадим сразу взялись за дело. Отодвинули от окна мебель, разложили инструменты, осторожно принялись вынимать осколки из рамы. Сердюк работал уверенно, словно всю жизнь только и занимался починкой окон; Максим подавал ему нужное и спорил, с какого края лучше начинать. Я предложил помощь, но оба посмотрели на меня так, как смотрят на человека, который собирается поддержать лестницу, стоя у неё на пути. Пришлось уступить молодёжи право на полезный труд и остаться возле Ермакова.
— Скажите, Ерофей Владимирович, — спросил я, когда первый особенно крупный осколок со звоном опустился в приготовленное ведро, — что, по-вашему, служит лучшим украшением молодого человека?
Ермаков повернулся ко мне. Вопрос, кажется, его не удивил: Ермаков охотно оставил оконные рамы на попечение ребят и приготовился отвечать.
— Набожность, — ответил он. — Она удерживает молодое сердце от дурного, помогает человеку сохранить душевное спокойствие. Когда знаешь, перед кем отвечаешь за свои поступки, легче удержаться от соблазна.
Я покосился на ребят. Вадим, придерживая раму, улыбнулся краешком рта. Максим сосредоточенно смотрел на стекло.
— Я, собственно, рассчитывал на что-нибудь более земное, — признался я. — Допустим, набожность. А что поставите следом?
— Любознательность. Знание — такое добро, которое не сгорит и не утонет, которого вор не унесёт. Только любознательность должна вести к полезному знанию, а не к праздному любопытству.
— Слышишь, Максим? — сказал я. — Твой дед тоже любознательный человек. До сих пор интересуется, каким образом Сердюк оставил след на потолке.
— Мы уже выяснили, — отозвался племянник, не оборачиваясь. — Дед считает, что никакого бега не было.
— И, возможно, сберёг тебе этим несколько костей, — заметил я.
Ермаков не стал выяснять, при чём здесь потолок, и вернулся к своему перечню.
— Третье украшение — благопристойность.
— Слово красивое, — сказал я. — Только объясните попроще, особенно для тех, кто нам окна вставляет.
— Прежде чем сказать или сделать что-нибудь, подумай, не будет ли потом стыдно. Не произноси скверных слов. Не обижай другого ради собственного удовольствия. Не делай из грубости достоинства.
Вадим, занятый штапиком, негромко выругался: молоток соскользнул и ударил его по пальцу. Мы с Максимом невольно посмотрели на Ермакова. Тот помолчал и спросил:
— Сильно?
— Терпимо, — пробормотал Сердюк.
— Вот и хорошо. А слово своё ты, надеюсь, услышал.
— Услышал, — сказал Вадим. — Оно само вырвалось.
— Значит, есть над чем работать, — заключил хозяин без тени злорадства.
Я рассмеялся: молоток внёс в беседу о благопристойности неожиданную поправку.
— Ерофей Владимирович, — сказал я, — в наше время с этим трудно. Поезд, как говорится, ушёл. Назовите лучше что-нибудь, что молодые люди смогут применить прямо сегодня.
— Трудолюбие, — без колебания ответил он. — Работать надо усердно: для себя или для другого, за деньги или даром, по обязанности или добровольно. Честная работа украшает человека не меньше красивых слов.
— То есть и на чужого дядю трудиться как на самого себя? — спросил я. — Знакомая песня. Нас ей долгие годы учили.
— А разве от того, что её пели не те люди, она стала неправдой? — возразил Ермаков. — Если берёшься за дело, делай как следует. Иначе лучше не берись.
Слова пришлись кстати. Максим как раз пытался закрепить стекло, а Вадим, забыв об ушибленном пальце, придерживал раму. Ермаков подошёл к окну и с неожиданной для его возраста ловкостью показал, как удобнее поставить штапик. Не ограничившись наставлениями, он взял инструмент и помог ребятам. Вадим без спора уступил ему место.
Работа шла небыстро. Из подъезда доносились голоса соседей, обсуждавших последствия урагана. В комнате пахло древесной пылью и оконной замазкой.
Когда последнее стекло наконец встало на место, хозяин осмотрел работу, поблагодарил обоих и пригласил всех к столу. На кухне ждал чай со зверобоем. Максим пил жадно, обхватив чашку ладонями; Вадим осторожно разминал ушибленный палец. Ермаков, заметив это, принёс холодную воду и велел приложить к больному месту мокрую салфетку.
— Ну вот, — сказал я, усаживаясь. — Все четыре украшения молодости сегодня проверили на практике. С набожностью не знаю как, с любознательностью у нас порядок, благопристойность слегка пострадала от молотка, зато трудолюбие выдержало испытание.
— Благопристойность тоже ещё можно поправить, — заметил Ермаков, наливая чай.
Ермаков улыбнулся. В его наставлениях чувствовалась забота, которую ребята не всегда замечали. За чаем разговор продолжился. Я вспомнил наши споры в комнате Геннадия Валерьяновича Звукова и его слова:
— Даже если Он и есть, твой Бог, меня это нисколько не интересует.
Мне трудно было понять, что стояло за этими словами: убеждение, раздражение или привычка спорить.
— Ерофей Владимирович, — спросил я, когда хозяин наконец сел, — отчего, по-вашему, люди так противятся вере? Вот Звуков говорит: даже если Бог существует, его это всё равно не интересует.
Ермаков повертел ложечку в чашке, хотя чай пил без сахара.
— Он говорит о Боге, будто о соседе по лестничной площадке, — ответил Ермаков. — Хочу — знакомлюсь, не хочу — прохожу мимо. Но Бог, как я верую, не существует где-то в стороне от человека. Он — Дух вездесущий, основа всего сущего. «Им мы живём и движемся и существуем». Потому сказать «мне нет дела до Бога» — всё равно что объявить: «мне нет дела до собственного существования».
— Сказано убедительно, — заметил я. — Только Звуков наверняка ответит: красивая фраза ещё ничего не доказывает.
— И будет вправе потребовать доводов, — спокойно согласился Ермаков. — Но сначала надо выяснить, что он отвергает: веру или своё представление о ней.
Максим перестал постукивать ложечкой о чашку. Вадим тоже прислушался.
— Выходит, всякий неверующий просто неправильно представляет себе Бога? — спросил я.
— Не всякий. Я говорю о Звукове, да и то сужу лишь по вашим рассказам и тому, что слышал от него сам. Чужую душу по нескольким беседам не разгадаешь.
— А вы всё-таки попробуйте. Почему он так упорствует?
— Возможно, ему неприятна сама мысль о власти выше человеческой. В христианском понимании это древнее искушение: «будете как боги». Человек хочет быть себе последним судьёй.
— А может, всё проще? — возразил я. — Его воспитывали без религии, приучали смеяться над священниками. Потом он увидел верующих, которые оказались ничуть не лучше прочих, и разочаровался окончательно.
— И такое бывает, — сказал Ермаков. — Однако Геннадий Валерьянович, помнится, рассказывал, что в молодости пел в церковном хоре. Значит, церковная жизнь была ему знакома не понаслышке.
— Именно поэтому он и может судить о ней строже вас.
— Может. И я не возражаю против строгого суда над человеческими недостатками. Только недостатки людей ещё не отвечают на вопрос о Боге.
— А гордыня? — напомнил я. — Вы ведь хотели назвать гордыню.
Ермаков посмотрел на меня поверх очков.
— Хотел. Гордыня порой мешает человеку выслушать чужие доводы. Только это относится не к одним неверующим. Верующий, уверенный, что знает всё и вправе судить каждого, подвержен той же гордыне.
— Вот это я передам Звукову, — пообещал я. — Особенно вторую половину.
— Передайте обе. Иначе он опять решит, что я его обругал заочно.
Максим усмехнулся. Вадим слушал серьёзно; чай в его чашке успел остыть.
— Звуков спрашивает: «Ты видел Бога?» — продолжал я. — Что вы ему ответите?
— Что не всё существующее доступно непосредственному наблюдению. Но и этим ответом спор не разрешить. Надо разбирать основания веры и сомнения, а не обмениваться насмешками.
— Стало быть, и сомневаться разрешается? — спросил Вадим.
— Кто же вам запретит? — Ермаков развёл руками. — Я могу оспаривать ваши выводы, но думать вместо вас не стану.
— Тогда позвольте возразить, — оживился Вадим. — В восемнадцатом веке Дюпюи утверждал, что евангельский Христос — не историческое лицо, а образ солнца, что христианство выросло из древнего поклонения светилу. Я не говорю, что он прав. Но это ведь не пустая шутка.
— Не шутка, — согласился Ермаков. — Такие теории действительно существовали. Дюпюи, Вольней, позднее Древс писали о мифическом происхождении образа Христа. Однако выдвинуть гипотезу ещё не значит её доказать.
— Как и назвать Христа историческим лицом — ещё не значит представить доказательства, — тотчас отозвался Вадим.
— Совершенно верно, — ответил Ермаков, и это согласие явно застало юношу врасплох. — Вот теперь у нас начинается разговор по существу.
Я взглянул на Максима. Тот переводил глаза с одного спорщика на другого, а я уже понимал, что коротким чаепитием дело не ограничится. За окном шуршали ветви, в чашках остывал чай. Наш хозяин, ещё недавно рассуждавший о трудолюбии и оконных штапиках, теперь готовился отстаивать свои взгляды на историю христианства с той же основательностью, с какой помогал вставлять стекло.
Ермаков отодвинул чашку и посмотрел на Вадима так внимательно, словно тот предложил ему не отвлечённый спор о солнцепоклонниках, а задачу, от решения которой многое зависело. Максим осторожно отодвинул от края стола блюдце: рядом лежали гвозди и обрезки штапика, по рассеянности принесённые им с подоконника.
— Дюпюи, значит, — повторил Ерофей Владимирович. — Знаю эту теорию. И не он один пытался представить евангельского Христа солнечным мифом. Был ещё Вольней. А позднее немецкий профессор Древс написал «Миф о Христе». Неужели всё это вам Звуков пересказывает?
— Он книги даёт, — ответил Вадим. — И просит не принимать на веру то, что слышим от других.
— В последнем он прав, — сказал Ермаков. Судя по его лицу, признание далось нелегко. — Только требование это относится и к самому Звукову. Прочесть рассуждение — ещё не значит получить доказательство.
— Но ведь и вы говорите: Христос существовал. Почему я должен поверить вам больше, чем Дюпюи?
— Не должны. Проверяйте. Начните хотя бы с Нового Завета. Там не один голос: церковная традиция связывает разные его книги с несколькими авторами и свидетелями раннего христианства. Потом были ученики апостолов, передававшие полученное от предшественников. Вы можете спорить с этими текстами, но не можете делать вид, будто их вовсе нет.
— Разве рассказ о человеке доказывает, что человек существовал? — не уступал Вадим. — О сказочных героях тоже написаны книги.
— Поэтому я и предлагаю смотреть не на одно свидетельство, а на всю картину, — ответил Ермаков. — На ранние общины: как они жили, чего боялись, за что подвергались гонениям. На изображения в катакомбах, на память, которую люди сохраняли даже под угрозой смерти.
— Изображения доказывают, что люди верили, — заметил я. — Но сами по себе не доказывают всего, во что они верили.
— Справедливо, — кивнул хозяин. — Только вера не возникает в пустоте. И когда вы рассматриваете её происхождение, нельзя выбросить из истории самих верующих.
Максим, до сих пор молчавший, вдруг спросил:
— А если люди взяли понемногу из разных религий? Звуков и это говорил. Тогда всё объясняется проще.
— Проще — не всегда вернее. — Ермаков снял очки, подышал на стёкла и протёр их салфеткой. — Языческий и иудейский миры того времени не были дружной артелью, решившей сообща сочинить новую религию. Христианство встретило сопротивление и там, и там. Первые христиане отвергали многие прежние культы. Идеалы их жизни отличались от привычных представлений. Вот это различие тоже нужно объяснить.
— Отличие ещё не исключает заимствований, — сказал Вадим.
— Не исключает сходства отдельных образов, — ответил Ермаков. — Но из сходства ещё не следует, что всё учение — механическая смесь. Мне важно другое: в христианстве я вижу истины, прежде не соединявшиеся таким образом. Потому и говорю о его божественном происхождении.
— Это уже ваша вера, — заметил я.
— Конечно, моя. Я её не прячу. Но и вы не прячьте своих исходных убеждений. Тогда спор будет честным.
Ермаков надел очки, но вместо продолжения попросил Максима передать сахарницу. Племянник протянул её вместе с блюдцем, к которому пристали два гвоздя. Хозяин посмотрел сначала на гвозди, потом на Максима.
— Вот вам и происхождение христианства, — сказал я. — Пока спорили, строительный материал перекочевал на чайный стол.
— Зато не пропал, — возразил Максим. — Вы же сами учили трудолюбию.
— Я учил не путать работу с чаепитием, — сказал Ермаков, и впервые за весь спор все рассмеялись.
Смех быстро утих. Ермаков заговорил о французских просветителях, революциях и людях, погибавших во имя великих идей. Голос его стал жёстче.
— Вы посмотрите, чем оборачивалась борьба с верой! Франция, потом Россия. Кровь, ссылки, голод, уничтоженные семьи. Я не могу объяснить всё это одним политическим расчётом. Для меня здесь действует зло, которое Церковь называет сатанинским.
— Но разве всё можно объяснить одним словом? — спросил Вадим. — Были войны, борьба за власть, земля, деньги. И люди, которые сами себя считали верующими, тоже совершали жестокости.
Ермаков помолчал. За дверью что-то стукнуло: сквозняк тронул прислонённую к стене оконную раму.
— Жестокость не становится добром оттого, что её совершает крещёный человек, — произнёс он наконец. — Но я говорю о той ненависти, которая требует уничтожить человека за его веру. В ней я вижу не просто политическую ошибку.
— А я бы всё-таки не вычёркивал политику, — сказал я. — Иначе историки останутся без работы.
— Пусть работают, — отрезал Ермаков. — Только пусть не закрывают глаза на нравственную сторону истории.
Ермаков упомянул Марка Игоревича Антонова: тот, по его словам, мог рассказать о судьбах людей в годы репрессий куда больше, чем мы знали по газетам и школьным урокам. Говорил хозяин с такой болью, словно речь шла не о далёких событиях, а о его собственных близких.
— А у вас есть свидетельства не только христианских авторов? — вернул разговор к началу Максим.
— Есть древние упоминания христиан и их общин. Например, письмо Плиния Младшего императору Траяну. Найду текст, покажу. Только не путайте: письмо свидетельствует о христианах и их почитании Христа, а не является рассказом очевидца о Его земной жизни. Здесь каждое слово важно.
Вадим одобрительно кивнул. Ермаков заметил это и усмехнулся.
— Вот видите, как полезно спорить с вами. Приходится следить за каждым словом.
— Иначе Звуков придерётся, — сказал я.
— Он и так придерётся. Но это ещё не повод говорить неточно.
На столе остывал чай со зверобоем. За новыми стёклами виднелись обломанные ветви. Максим переводил взгляд с Вадима на Ермакова, ожидая продолжения.
— Не всё, что человек считает истиной, можно передать другому как готовый инструмент. Есть вещи, до которых он должен дойти сам.
— Тогда можно ещё вопрос? — спросил Максим.
— Спрашивай.
— А откуда взялись ангелы?
Ермаков приподнял брови. Вадим рассмеялся: только что речь шла о революциях и древних свидетельствах, а Максим уже перенёс разговор на небеса.
— Ангелы-то откуда взялись, Ерофей Владимирович? — повторил Максим. — Люди, по-вашему, от людей. А они?
— Ты, я вижу, решил сегодня до самого начала мироздания добраться, — заметил я.
— А что? — совершенно серьёзно возразил племянник. — Раз уж заговорили, хочется понять.
Ермаков улыбнулся. Похоже, ему нравилось, что молодые люди не торопятся уходить. Он поправил очки, хотя читать ничего не собирался, и заговорил спокойнее, почти по-учительски:
— По христианскому учению, ангелы сотворены Богом. Григорий Богослов сравнивал их происхождение с лучами, исходящими от солнца. Образ красивый, но вы не принимайте его за описание какого-нибудь физического процесса. Ангелы — существа духовные, разумные и свободные.
— Свободные? — переспросил Вадим. — Значит, могут и не послушаться?
— Именно. Без свободы и любовь не любовь, а исполнение приказа. Потому и возможен был выбор, который, согласно церковному преданию, совершил Денница.
Максим хотел что-то спросить, но Ермаков предупредил его жестом:
— Подожди, сейчас дойдём и до этого. Только не представляйте ангелов непременно людьми с крыльями, каких рисуют на открытках. Речь о духовном мире. О нём мы судим не так, как о разбитом стекле, которое вы сегодня вставляли.
— Со стеклом, по крайней мере, всё ясно, — сказал Вадим. — Если не держится, значит, плохо закрепили.
— Вот видишь, — оживился Ермаков. — В каждом деле свой порядок. Но в вопросах веры доказательства иные. Надо отличать то, чему учит Церковь, от наших собственных догадок.
Я слушал их и то и дело поглядывал на дверь. Мне хотелось, чтобы появилась Таня, чтобы услышать хотя бы её голос. Я пришёл сюда не за объяснением ангельской природы и не ради спора о древних авторах. Но спросить о внучке Ермакова при мальчишках почему-то было труднее, чем признаться в самом неловком поступке.
— А почему тогда говорят о гневе Божием? — спросил я, скорее для того, чтобы не молчать. — Если Бог есть любовь, как же Он может гневаться?
— Когда в церковной речи говорится о гневе, это не обязательно означает человеческую вспышку раздражения, — ответил Ермаков. — Бог есть любовь. Но любовь не отменяет последствий свободного выбора. Человек, отвернувшийся от света, сам оказывается во тьме. Не свет виноват в том, что он отвернулся.
— Очень удобно, — пробормотал Вадим. — Виноват всегда тот, кому стало плохо.
Ермаков посмотрел на него внимательно, без прежней горячности.
— Нет, Вадим. Это было бы и жестоко, и неверно. Беда не всегда наказание. Я говорю о том, что свобода предполагает ответственность. Не следует каждую человеческую беду объяснять чьей-то виной.
Он помолчал, потом неожиданно кивнул на Вадима:
— А вот ты, голубчик, знаешь, что бывает, когда пренебрегаешь земными законами. С третьего этажа прыгал? Ногу сломал?
— Не то чтобы прыгал просто так, — смутился Вадим. — Хотел попробовать один трюк.
— И попробовал. Закон тяготения на тебя не обиделся, а нога всё равно сломалась.
— Это совсем другое, — возразил Максим. — Мы же тренировались.
— Тренировка — дело хорошее, — сказал я. — Только у вас она начинается там, где у других заканчивается здравый смысл.
Вадим улыбнулся, но тут же посерьёзнел. Ермаков заметил перемену.
— Простите, ребята, — произнёс он мягче. — Я не для того вспомнил эту историю, чтобы вас стыдить. После гибели Всеволода мне особенно тяжело слышать о подобных затеях. Он ведь тоже думал, что сумеет удержаться, всё рассчитать, справиться. Царство ему Небесное.
При имени погибшего брата Вадим опустил глаза. Несколько мгновений было слышно только, как за окном шуршат листья на уцелевших ветвях. Вадим поднял чашку, обнаружил, что чай остыл, и поставил её обратно.
— Вы считаете, что если человек рискует, значит, он жить не хочет? — спросил я.
— Нет, не всякий риск означает желание умереть, — ответил Ермаков. — Но иной раз человек так мало дорожит собой, что сам этого не замечает. Молодому нужно помочь понять, ради чего он живёт. Не напугать, не задавить наставлениями — помочь.
— А если он сам не знает, ради чего? — спросил Вадим.
— Тогда тем более нельзя оставлять его одного с этим вопросом.
Я не ожидал от Ермакова такого ответа. Ещё недавно он уверенно спорил об истории и вере, а теперь говорил просто, словно перед ним был не оппонент, а человек, которому нужна помощь.
— И всё-таки, — сказал Максим, — если ангел мог стать демоном, значит, и он мог ошибиться?
— В церковном предании падение Денницы связывают с гордыней, — ответил Ермаков. — Он захотел поставить собственную волю выше любви. Потому я и говорю вам о свободе. Она дана не для того, чтобы делать всё, что вздумается, а чтобы сознательно выбирать добро.
— Вы всё время говорите «человек», — заметил Вадим. — А начинали с ангелов.
— Потому что вы меня интересуете больше, чем ангелы, — рассмеялся Ермаков. — Ангелам я сейчас ничем помочь не могу, а вам хотя бы чаю подлить.
Ермаков потянулся к чайнику, и Максим подставил чашку. После долгого спора этот простой жест был особенно уместен.
Но меня занимал ещё один вопрос. Я решил задать его, пока разговор снова не ушёл в историю или нравоучения.
— Ерофей Владимирович, вот вы говорите, что Бог сотворил человека. А душа у каждого новорождённого откуда берётся? Неужели Бог всякий раз создаёт её отдельно, когда рождается ребёнок?
Ермаков не ответил сразу. Он осторожно поставил чайник на блюдце и сложил руки на столе.
— Есть разные богословские рассуждения об этом, — сказал он. — Мне ближе мысль, что от родителей рождается целый, живой человек, а не сначала тело, к которому потом что-то прибавляют. «Тело от тела, душа от души» — так можно кратко выразить эту точку зрения.
— То есть душу дают родители? — уточнил я.
— Я бы выразился осторожнее: человек рождается от человека во всей полноте своей природы. У святых отцов встречаются близкие рассуждения. Но не стану выдавать собственное понимание за окончательно решённый вопрос.
— А я думал, вы обо всём знаете наверняка, — сказал Вадим.
— Это ты зря думал, — без обиды отозвался Ермаков. — Уверенность в вере и всезнание — вещи разные. Если бы я всё знал, мне было бы не о чем с вами разговаривать.
Я хотел расспросить Ермакова подробнее, но почувствовал усталость. За один вечер мы успели поговорить о древних христианах, революциях, ангелах и человеческой душе. А главного для себя я так и не спросил.
«А Таня? Как она? Бывает ли здесь? Вспоминает ли обо мне?» — не выходило у меня из головы. Стоило произнести её имя, и весь вечер приобрёл бы для меня иной смысл. Я уже собрался спросить, но Максим встал, отодвинул стул и принялся собирать инструменты. Вадим искал тряпку, которой вытирал подоконник. Момент был упущен.
Ермаков проводил нас до прихожей. За дверью пахло влажной штукатуркой и древесной пылью; где-то на лестнице хлопнула рама, которую после урагана ещё не успели починить.
— Спасибо вам, — сказал хозяин. — И за окна, и за разговор. Приходите ещё. Только с третьих этажей больше не прыгайте.
— Мы теперь осторожнее, — заверил Максим.
— Вот этому я поверю, когда увижу, — ответил я.
На улице после дневной духоты дышалось легко. Ребята шли впереди и спорили, можно ли придумать безопасный способ ходить по потолку. Я слушал вполуха. В памяти ещё звучали слова Ермакова о свободе, ответственности и любви, но думал я не об ангелах и не о богословских разногласиях. Я думал о Тане и досадовал на себя: опять не сумел спросить о ней.
Глава двадцать первая. Звуков принимает гостей
В комнате Геннадия Валерьяновича Звукова за овальным столом, уставленным яствами, собрались гости: Максим Королевич, Лев Дмитриевич Быкуев и Сергей Шнырёв. Хозяин рассадил гостей так, чтобы видеть каждого и, главное, чтобы каждый видел его самого. За закусками приходилось тянуться, зато от речей Геннадия Валерьяновича укрыться было невозможно. Он сидел во главе стола, окидывал присутствующих довольным взглядом и говорил с той уверенностью, с какой обычно объявляют решение суда, уже не подлежащее обжалованию.
Бархатные шторы тяжёлыми складками обрамляли окно. На стене висел «Завтрак аристократа» — картина, увеличенная вдвое. Неподалёку стояла статуэтка «Девушка с павлином». Всё это давно составляло особый, ни на что не похожий мир Звукова, в котором хозяин чувствовал себя не только полновластным распорядителем, но и главным украшением. Максим поглядел на картину, потом на стол и невольно усмехнулся: здешний ужин явно превосходил по размаху завтрак изображённого аристократа. Звуков заметил эту улыбку, но принял её на свой счёт и благосклонно кивнул.
Овальный стол был заставлен тарелками с закусками, соленьями и хлебом. Горячее успело остыть: Звуков начинал новую историю как раз тогда, когда гости собирались приняться за еду. От блюд поднимались смешанные запахи жареного, укропа и маринада. Рюмки то наполнялись, то опустошались; вилки постукивали о фарфор. Только Звуков, даже протягивая руку к закуске, не прекращал говорить. Пока Шнырёв искал глазами свободное место для своей тарелки, Быкуев старательно разглаживал салфетку на коленях, а Максим прислушивался к хозяину с любопытством человека, заранее ожидающего подвоха. Звуков умел одновременно жевать, рассказывать и следить, достаточно ли внимательно его слушают.
— Я мог бы работать адвокатом, мог бы грабителей от тюрьмы избавлять, — похвастался он, отодвигая тарелку.
— Например? — усомнился Максим.
Звуков оживился. Ему нравилось, когда его просили привести пример: это означало, что представление началось и публика никуда не денется.
— Молодёжь! Всему учить вас надо. Вот попался мерзавец на грабеже. А ты ему говоришь: пиши объяснение. И не вздумай оправдываться своими словами — только всё испортишь!
Он откинулся на спинку стула, затем выпрямился, сложил руки на груди, придал лицу выражение оскорблённой невинности и заговорил уже от имени воображаемого подзащитного:
— «Пистолет я нашёл в луже и нёс его сдавать в отделение милиции. По дороге в райотдел достал его и решил протереть от грязи. В этот момент мимо проходил гражданин Боев, фигурирующий в протоколе как потерпевший. Застав меня за этой процедурой, он, ни слова не говоря, любезно предоставил мне своё портмоне и разрешил воспользоваться находящимися в нём денежными знаками по моему усмотрению. Сердечно поблагодарив гражданина Боева, я продолжил следование к отделению милиции. Однако по пути был задержан и обвинён в ограблении всё тем же гражданином Боевым».
Звуков выдержал паузу, как актёр, дожидающийся аплодисментов.
— Ну как? Впечатляет?
Максим рассмеялся. Шнырёв тоже захохотал, хотя, судя по тому, как он нахмурился посреди смеха, ещё пытался понять, в какой именно момент потерпевший превратился в добровольного благотворителя. Быкуев ограничился снисходительной улыбкой и принялся аккуратно подцеплять вилкой закуску.
— Судья, конечно, немедленно поверит, — заметил Максим.
— Судья, молодой человек, поверит не словам, а тому, что сумеют доказать! — отрезал Звуков. — Хотя при плохом адвокате и правда не спасёт. А при хорошем, видишь ли, даже неправда начинает выглядеть прилично. Особенно если изложена грамотным языком.
— Так это вы его не оправдали, а сочинение за него написали, — сказал Максим.
— В нашем деле, — торжественно ответил хозяин, — главное — владеть словом. И вообще, раз уж заговорили о житейской мудрости, знаете, почему бабу нельзя брать на рыбалку?
Переход был настолько неожиданным, что Быкуев поднял глаза от тарелки.
— Счастья не будет? — предположил Максим.
— Нет. Может возникнуть двусмысленность, когда она станет хвалиться уловом и, показывая руками размер пойманной рыбы, приговаривать: «Вот такого поймала!» Слушатели будут ощущать неловкость.
Звуков сам показал руками предполагаемую рыбину и с удовольствием оглядел гостей. Шнырёв засмеялся так громко, что едва не задел локтем свою рюмку, и торопливо отодвинул её от края стола. Максим улыбнулся, а Быкуев поморщился, словно ему вместо обещанной литературной беседы подали несвежую шутку.
— Геннадий Валерьянович, — спросил Максим, воспользовавшись тем, что хозяин потянулся к рюмке, — а правда, что при коммунистах слово «Бог» писали с маленькой буквы?
— Правда.
— А слово «сатана» — с большой?
— Этого я не знаю, — признал Звуков неохотно. — Разве что в первые годы советской власти, когда все маски были сняты и по Красной площади шествовали ряженые в чертей. Были ведь «Красные дьяволята», по которым впоследствии сняли замечательный фильм для юношества «Неуловимые мстители».
— По Красной площади действительно бегали ряженые в чертей? — переспросил Максим.
— Да-да, — нетерпеливо подтвердил хозяин, будто его отвлекали от очевидного. — Время было такое. Новая власть объявила войну не только политическим противникам, но и целым сословиям. Монархисты, эсеры, кадеты, меньшевики, духовенство — всех записывали во враги.
Быкуев отложил вилку. До сих пор он слушал с видом человека, который слишком хорошо воспитан, чтобы спорить из-за пустяков. Но теперь в разговоре возникла тема, на которой он, по собственному убеждению, разбирался ничуть не хуже хозяина.
— От «бывших людей» избавлялись, — пояснил он менторским тоном.
— А кто такие «бывшие люди»? — тут же спросил Максим.
Шнырёв потянулся было к соленьям, но замер с протянутой рукой: по тому, как оба старших собеседника смотрели друг на друга, он понял, что не вовремя зашуршит даже хлебной коркой. Максим, напротив, насторожился и перестал улыбаться.
— Представители прежних имущих классов, — ответил Лев Дмитриевич. — У советской власти было много врагов, и она с ними боролась.
Звуков медленно поставил рюмку на стол. Ещё минуту назад он великодушно позволял гостям смеяться над его шутками, но теперь Быкуев явно намеревался перехватить право объяснять историю. Геннадий Валерьянович этого не любил. Он подался вперёд, словно хотел вернуть себе не только разговор, но и весь стол вместе с сидящими за ним людьми.
— Потом и крестьянство во враги попало, — вмешался он. — Потому что крестьянин — собственник. Работает на своей земле, стало быть, по их понятиям, строит капитализм. И зачем ему тогда советская власть?
— И их всех расстреливали? — спросил Максим.
Быкуев уже открыл рот, собираясь ответить, однако Звуков опередил его:
— Не всех подряд, конечно. Но разбирались мало. В такие времена очень быстро находятся люди, готовые решать чужую судьбу одним росчерком пера. А потом попробуй разберись, кто действовал по приказу, кто из страха, а кто из собственного усердия.
Он говорил всё громче. Быкуев, напротив, выпрямился и сжал губы. Шнырёв, почувствовав, что весёлый разговор о грабителе и рыбалке сменяется чем-то куда менее безобидным, потянулся за хлебом и предпочёл пока помолчать. Максим переводил взгляд с одного собеседника на другого. Он ещё не знал, из-за чего именно они поссорятся, но уже понял, что мирный ужин подходит к концу.
— А теперь, после девяносто первого, — продолжил Звуков, — другие полезут наверх. И тоже будут сводить счёты. Ты посмотри, сколько желающих объявить себя единственными спасителями отечества!
— Вы опять всех под одну гребёнку, Геннадий Валерьянович, — не выдержал Быкуев.
Звуков повернул к нему голову. На лице хозяина появилась улыбка — не радостная, а предвкушающая. Он наконец дождался возражения, которого, кажется, и добивался.
— А вот об этом, Лев Дмитриевич, — сказал он почти ласково, — мы сейчас и поговорим.
И, прежде чем Быкуев успел ответить, Звуков придвинул к себе рюмку, словно готовился произнести тост, хотя всем за столом уже было ясно: никакого тоста не будет.
Он не спешил. Поправил салфетку, давно сползшую с колен, выбрал из блюда ломтик огурца, хрустнул им и только после этого посмотрел на Быкуева. Тот сидел прямо, напряжённо положив ладони по обе стороны тарелки, и следил за хозяином с таким видом, словно ожидал не ответа, а приговора. За столом образовалась та особенная тишина, когда ещё можно было перевести разговор на погоду, но никто уже не верил, что это удастся. Максим, сидевший напротив хозяина, заметил, как Лев Дмитриевич отодвинул тарелку: аппетит у него пропал раньше, чем началась настоящая ссора.
— Вы говорите, я всех под одну гребёнку? — переспросил Звуков. — А вы, стало быть, каждому персональную расчёску выдаёте? Кто у нас теперь не выступает с разоблачениями? Кто не объявил себя главным свидетелем истории? Вчера молчали, сегодня наперебой учат народ, как ему жить.
— Между прочим, — произнёс Быкуев, — право говорить имеет каждый. И писатель в том числе.
— Право говорить, Лёва, ещё не означает обязанности кричать, — ответил хозяин. — Особенно из каждого радиоприёмника.
— Вы не о праве спорите, а о том, кому позволено пользоваться этим правом. Себе позволяете всё, остальным — ничего.
Шнырёв, до сих пор следивший за тем, чтобы на его тарелке не оставалось свободного места, поднял голову, не дожевав кусок. Он осторожно положил вилку на край тарелки, но, передумав, взял её обратно. Ему показалось, что разговор наконец приблизился к понятной теме — кто кому что разрешает. Но Звуков уже повернулся к Максиму, словно Быкуев был не собеседником, а наглядным пособием.
— Вот, Максим, смотри. Я тебе сейчас покажу человека, который всегда знает, где правда. У него она при себе, как паспорт. Достал из кармана, предъявил — и все обязаны согласиться.
— Вы напрасно ёрничаете, — сказал Быкуев. — Я говорю о свободе слова.
— А я — о мере, — возразил Звуков. — В том числе о мере собственного величия.
Максим понял, что от него ждут смеха, но смеяться не стал. Он сделал вид, будто занят хлебной крошкой на скатерти, хотя прекрасно слышал каждое слово. На его взгляд, Звуков был остроумен, пока не выбирал себе жертву. Теперь же он уже не столько шутил, сколько прицеливался. Быкуев это тоже понимал и оттого отвечал всё суше.
— Вам неприятно, что другие писатели получают признание, — сказал Лев Дмитриевич. — Так и скажите.
— Мне неприятно, когда признание путают с шумом. Человек ещё ничего не написал, а уже трижды награждён, дважды обижен и пять раз выступил с объяснением, почему его не оценили по достоинству.
— Это вы на меня намекаете?
— Зачем же намекать, если вы сами отозвались?
Звуков рассмеялся первым, широко, с явным удовольствием от собственной находчивости. Шнырёв послушно хохотнул, хотя не был уверен, в чём состояла шутка, и потянулся к графину: по его разумению, любое застольное недоразумение лучше всего разрешалось новой рюмкой. Быкуев остановил его жестом: наливать ему больше не требовалось. В бархатных складках штор сгущалась вечерняя темнота; над столом, напротив гостей, висел увеличенный вдвое «Завтрак аристократа», и при взгляде на картину Максим невольно подумал, что изображённый там завтрак, пожалуй, проходил куда спокойнее нынешнего ужина. Статуэтка «Девушка с павлином» стояла неподвижно и, в отличие от живых участников спора, никого не перебивала.
— Я вам скажу больше, — продолжал Звуков, снова обретая вкус к собственной речи. — Писатель, который только тем и занят, что ругает собратьев по перу, особенно покойных, напоминает мне боксёра, вызывающего на ринг памятник. Памятник молчит, зато победитель потом месяц рассказывает, как ловко он его отделал.
— Критиковать умерших запрещено? — спросил Быкуев.
— Критиковать можно. Но ведь надо же отличать разговор о книгах от желания возвыситься за чужой счёт.
— Удобная позиция. Вы сейчас меня оскорбляете, а назовёте это разговором о литературе.
— Пока я ещё сдерживаюсь, — заметил Звуков.
— Вот и продолжайте, — негромко сказал Максим.
Хозяин бросил на него быстрый взгляд. Не привыкший к тому, что молодёжь вмешивается в его словесные поединки, он на секунду замолчал, но тут же сделал вид, будто замечания не расслышал.
— Ты, Максим, посмотри на Льва Дмитриевича. Майка с Че Геварой, надпись: «Трудно быть скромным, когда ты лучший». Не человек, а ходячая рекомендация самому себе. Скажите, Лёва, а если вы завтра наденете майку с портретом Толстого, то «Война и мир» автоматически перейдёт в ваше собрание сочинений?
— Я не обязан отчитываться перед вами за свою одежду, — ответил Быкуев, покраснев. — И уж тем более за свои книги.
— Конечно, не обязаны. Но раз уж пришли в гости, могли бы хоть на один вечер отдохнуть от собственного величия.
На этот раз даже Шнырёв не засмеялся. Максим опустил глаза. Он видел, что Звуков отлично понимает, куда ведёт разговор, и всё же не останавливается: чем заметнее обижался гость, тем увереннее чувствовал себя хозяин. Быкуев попытался сказать что-то ещё, но только выдохнул и потянулся за лежавшей рядом вещью.
— Благодарю за угощение, Геннадий Валерьянович, — произнёс он с подчеркнутой учтивостью. — За беседу благодарить не стану.
— Как угодно, — ответил Звуков. — Никого насильно за столом не держим.
Быкуев поднялся. Стул скрипнул по полу так громко, что Шнырёв вздрогнул и едва не уронил вилку. Лев Дмитриевич ещё помедлил, будто надеялся услышать хотя бы одно слово примирения, но хозяин уже занялся своей рюмкой. Тогда гость выпил оставшуюся водку, поставил рюмку с резким стуком и направился к двери.
— До свидания, — сказал Максим.
Быкуев кивнул ему, не оборачиваясь. Дверь закрылась без хлопка. После всех громких слов эта осторожность показалась Максиму особенно тягостной. Несколько мгновений никто не произносил ни слова. Из коридора донеслись удаляющиеся шаги.
— Обида, — сообщил Звуков с видом человека, поставившего точный диагноз. — Вещь вредная. Особенно в литературе.
— Вы его нарочно довели, — сказал Максим.
— А он нарочно поддался. Видишь, как мы друг другу помогли?
Шнырёв усмехнулся, но тут же перестал, заметив серьёзное лицо Максима. Чтобы занять руки, он поправил вилку, нож и рюмку, выстроив их почти по линейке. Тот подождал, пока Звуков снова потянется к закуске, и спросил:
— Геннадий Валерьянович, а почему вы Быкуева Пердухой называете?
Звуков оживился так быстро, будто ссоры и не было. Он отложил вилку, откинулся на спинку стула и посмотрел на слушателей с тем довольным выражением, с каким опытный рассказчик встречает давно ожидаемый вопрос.
— Это, молодой человек, целая история. Лёва любит быть первым. Первым узнать, первым рассказать, первым объяснить, что остальные всё поняли неправильно. Вот однажды и принёс он новость: Горбачёв, дескать, сходил в Ленком, посмотрел спектакль и после премьеры подошёл к Марку Анатольевичу Захарову. А говорил Михаил Сергеевич, как известно, своеобразно, почти не разжимая губ. И будто бы произнёс: «Это не спектакль. Это пердуха!»
Шнырёв прыснул и прикрыл рот ладонью. Максим тоже не удержался от улыбки.
— Захаров, — продолжал Звуков, наслаждаясь произведённым впечатлением, — по Лёвиной версии, даже насторожился. Решил: может, в Политбюро новый театральный термин завёлся? А потом выяснилось, что генсек говорил не «пердуха», а «Пир духа»!
Теперь засмеялись оба гостя: Шнырёв — громко и сразу, Максим — тише, скорее над тем, как старательно Звуков подводил слушателей к развязке. Звуков выдержал паузу, предоставляя им возможность оценить развязку, и победно поднял палец.
— Вот с тех пор его сначала за глаза, потом и в глаза Пердухой прозвали. И самое замечательное — Лёва поначалу даже не возражал. Видно, решил, что лучше иметь известное прозвище, чем оставаться вовсе безвестным.
— А вы уверены, что он не обижался? — спросил Максим.
— Раньше не обижался, — сказал Звуков. — Теперь, видишь, на всё обижается.
— Может, просто надоело, — предположил Максим.
Звуков пожал плечами. Ответить ему было нечего, и он предпочёл сделать вид, будто вопрос не заслуживает внимания. Быкуев ушёл, однако неприятный осадок ссоры не исчез. Максим поглядел на пустое место за столом: тарелку никто не убрал, и нетронутый ломтик хлеба лежал возле неё, как немое напоминание о недавнем госте. Только Шнырёв, убедившись, что никто больше не собирается уходить, с облегчением придвинул к себе блюдо и спросил, можно ли взять последний кусок.
— Бери, Серёга, — великодушно разрешил Звуков. — Хоть кто-то у меня за столом занят делом.
Максим усмехнулся. Хозяин вновь завладел разговором, однако теперь молодой человек слушал его внимательнее прежнего: за каждым новым остроумием ему всё явственнее слышалось желание непременно остаться победителем.
После ухода Быкуева Звуков некоторое время поглядывал на дверь. В прихожей уже стихли шаги, но хозяин, казалось, всё ещё ожидал, что обиженный гость вернётся и позволит ему произнести последнее, окончательное слово. Не дождавшись, Геннадий Валерьянович подвинул к себе блюдо с закуской, поправил сбившуюся салфетку и вздохнул с таким видом, будто на его долю выпало тяжкое испытание — терпеть несовершенство человеческой природы. Затем обратился к Максиму:
— Ты, между прочим, спрашивал, кто я по национальности. Вопрос не такой простой, как тебе кажется.
Шнырёв, занятый последним куском закуски, поднял глаза и перестал жевать. После ухода Быкуева ему особенно хотелось мирного разговора, в котором никого не обидят и ему самому не придётся выбирать сторону. Звуков отодвинул пустую тарелку, разгладил на коленях салфетку и принялся перечислять родственников с той обстоятельностью, с какой иной человек составляет опись наследства. Максим слушал внимательно, хотя уже по первому торжественному вступлению заподозрил, что родословная окажется куда богаче документами, которых никто не видел, чем проверяемыми сведениями.
— Прадед мой был известный архитектор. В Петербурге дома его постройки до сих пор стоят. Французы из самого Парижа прислали ему автомобиль. Представляешь, Максим, ещё до революции! А дед по матери — немец. Или швед, если судить по фамилии Инверсон. Предки его приехали ещё при Петре Первом, когда государь выписывал специалистов строить Петербург.
— Так немец или швед? — уточнил Максим.
— Ты не цепляйся к мелочам. Корни у нас в Финляндии. Матери даже из Хельсинки письмо присылали, интересовались, не осталось ли бумаг и вещей деда. Его родной брат, между прочим, Нобелевскую премию получил. Врач. Лекарство изобрёл — то ли от туберкулёза, то ли от сифилиса. Сейчас уже не припомню.
Максим не удержался от улыбки: врач, удостоенный Нобелевской премии, и болезнь, от которой тот будто бы нашёл лекарство, странным образом не удержались в памяти рассказчика. Звуков заметил улыбку, однако принял её за восхищение и, чуть повысив голос, продолжил.
— А по отцовской линии всё ещё загадочнее. Отец из детского дома. Кажется, у его родни была в Петербурге конфетная фабрика. Надо бы заняться, поднять архивы. Только при советской власти попробуй поищи купеческих предков! Ещё найдёшь кого-нибудь не того — и вместо семейного древа получишь казённую койку.
— Значит, вы сами не знаете, кто вы? — спросил Максим.
— Я знаю, что у меня замечательная родня. Этого пока достаточно.
— А Ермаков? — неожиданно спросил Максим.
Звуков оживился. Ему нравились вопросы, позволявшие одним движением свернуть разговор с собственной персоны на чужую.
— Ерофей Владимирович? Клерикальный элемент, мой дорогой. При прежних порядках наверняка состоял на оперативном учёте. Человек верующий, самостоятельный, с убеждениями. За такими приглядывали. Правда, к концу восьмидесятых у Комитета уже зубы повыпадали. Вместо мяса на траву перешёл.
Шнырёв прыснул и едва не поперхнулся. Он поспешно схватил салфетку, а когда справился с кашлем, обнаружил, что Максим смотрит на него совершенно серьёзно. Звуков между тем уже выбрал новую мишень для красноречия.
— А вот ты, Серёжа, представь: стоит у проходной военного завода иностранная шпионка. Выходит наш токарь Шнырёв, который, допустим, вытачивает закрылки для ракеты. Она ему стакан подносит. Он выпивает, язык развязывается — и готово! Ракета падает, миллиарды народных рублей зарываются в землю.
— Почему это я закрылки вытачиваю? — обиделся Шнырёв. — Я вообще-то песни пишу.
— Вот именно. Потому и говорю: государству повезло, что тебя к ракетам не подпустили.
Максим засмеялся. Шнырёв сперва нахмурился, потом тоже улыбнулся: ему хотелось думать, что хозяин, пусть и в своей особенной манере, признаёт его песенный талант. Он взялся за рюмку, передумал и поставил её обратно. Звуков заметил это колебание и, как фокусник, которому публика сама подсказывает следующий трюк, продолжил.
— А хотите, скажу, откуда берутся эти... — Шнырёв понизил голос и пустился в рассуждения о людях, которых почти не знал. Он говорил так уверенно, будто лично проверил каждую нелепость, услышанную когда-то от случайных знакомых. Максим отвёл взгляд. Ему было неловко не только за слова Шнырёва, но и за то, с каким удовольствием Звуков выжидал подходящего момента, чтобы обратить чужое невежество в шутку.
— Серёжа, — перебил Звуков, — ты лучше их не ругай. Если верить Ерофею Владимировичу, у них в руках вся мировая власть. Возвращайся в Петербург: они тебе в песенной карьере помогут.
— А что им с меня? — насторожился Шнырёв.
— Споёшь свои песни. Ты же, помнится, и без одежды выступать не стесняешься. Вдруг найдётся ценитель твоего таланта.
— А как я их узнаю?
— Не беспокойся. Они тебя сами узнают.
Шнырёв задумался всерьёз. Он повертел рюмку за ножку, поставил её и подвинул к себе пустую тарелку, словно собирался задержаться за столом до окончательного выяснения финансового вопроса. Его интерес к будущим покровителям становился всё более деловым.
— А деньги у них есть?
— Есть. Банкир Титькин, к примеру. Худой, как скелет, молодой, но уже богатый. Услышит твою песню — и немедленно назначит тебе вспоможение.
— Откуда у него деньги?
— Сатана выдаёт. По ведомости. Под расписку, чтобы бухгалтерия сходилась.
Максим рассмеялся, но Шнырёв не сразу понял причину. Он посмотрел на хозяина, затем на Максима, прислушался к смеху и насторожился: в обещанных деньгах, кажется, таился какой-то подвох. Он даже выпрямился на стуле, готовый потребовать объяснений.
— Выдумываете вы всё, Геннадий Валерьянович.
— Наконец-то! — обрадовался Звуков. — Вот что значит общение с образованными людьми. Ещё год таких застолий — и тебя можно будет выпускать на философский диспут.
Шнырёв, однако, не собирался уступать. Он хотел знать, чем именно ему помогут будущие покровители, и возвращался к этому вопросу с упорством человека, которому однажды пообещали деньги и теперь пытаются отвлечь его разговорами. Звуков несколько раз уклончиво кивнул, налил себе ещё немного и, убедившись, что шутка исчерпана, резко переменил тему.
— Впрочем, мы с тобой служим одной великой цели, Серёжа. Не допустить, чтобы наша огромная страна погрузилась в сумерки клерикализма.
— Это как? — спросил Шнырёв.
— А вот как. Сегодня ночью пойдёшь и спилишь крест, который верующие поставили на месте будущего храма. Если поймают, заявишь, что крест попирает твои конституционные права как человека научномыслящего.
Шнырёв перестал улыбаться. Сначала он покосился на Максима, ожидая привычного смеха, потом машинально отодвинул рюмку, будто она мешала ему как следует обдумать поручение. В голосе Звукова было столько деловитой уверенности, что предложение на миг показалось настоящим.
— Я так складно не скажу.
— Тогда говори короче: «Я против клерикализма». Только произноси внушительно.
— А если милицию вызовут?
— Может, и не вызовут. Я за твою удачу кукиш в кармане держать буду.
— Поможет? — спросил Шнырёв уже совсем тихо.
— Непременно, — заверил хозяин. — Хотя, если подумать, лучше тебе сразу в Петербург ехать. Там от тебя пользы будет больше.
Максим перестал смеяться. До сих пор Звуков казался ему человеком, который просто любит подтрунивать над чужой доверчивостью. Теперь становилось неприятно наблюдать, как хозяин проверяет, до какой степени можно запугать собеседника и заставить его принять нелепицу за руководство к действию. Шнырёв, не замечая перемены в лице Максима, всё ещё соображал, где взять пилу и что говорить милиционеру, если дело закончится задержанием.
Звуков же, довольный произведённым впечатлением, откинулся на спинку стула и оглядел гостей, будто ожидал заслуженных аплодисментов. За тяжёлыми бархатными шторами темнело окно. На стене висел увеличенный вдвое «Завтрак аристократа»; изображённая на картине трапеза невольно напоминала о той, что затянулась у хозяина. Статуэтка «Девушка с павлином» оставалась на своём месте. Никто из гостей уже не обращал внимания ни на неё, ни на картину: все следили за Звуковым, который готовился произнести очередную громовую сентенцию.
— В вопросах клерикализма, — объявил Геннадий Валерьянович, — я на стороне коммунистов. Подчас так ненавижу Бога, что, кроме ненависти, в душе ничего и не остаётся.
Он произнёс это громко, почти торжественно, словно ставил точку в многолюдном диспуте, хотя за столом осталось совсем немного слушателей. Шнырёв с облегчением потянулся к хлебу: о ночной пиле, кажется, забыли. Максим уже открыл рот, чтобы возразить, но из коридора донёсся спокойный голос:
— Золотые слова говорите.
Звуков резко повернул голову. Только что он восседал за столом как непобедимый оратор; теперь выпрямился и уставился на дверь. Лицо его изменилось быстрее, чем Шнырёв успел проглотить кусок хлеба.
После ровного голоса, прозвучавшего с порога, за столом сделалось неловко. Ещё мгновение назад Звуков торжествующе оглядывал слушателей; теперь он словно искал, куда девать руки.
На пороге стоял Ерофей Владимирович Ермаков. Он не спешил переступать порог, не снимал с лица спокойного выражения и, казалось, ничуть не удивился услышанному. Шнырёв, всё ещё озадаченный разговором о ночном спиливании креста, заметно оживился: появление Ермакова избавляло его от необходимости отвечать на опасные предложения. Максим же посмотрел на хозяина с живым любопытством. Ему было интересно, сумеет ли Звуков продолжить речь в прежнем духе. Ответ последовал немедленно.
— Ой, Ерофей Владимирович! Проходите, дорогой! — воскликнул Звуков, и в его голосе зазвучала такая сердечность, словно он только что не поносил всё, что было дорого гостю. — А мы тут по-пьяни крамольные шутки шутим. Не взыщите. Застолье, сами понимаете: язык вперёд головы бежит.
Он принялся освобождать место, хотя Ермаков не сделал ни шага к столу. Подвинул стул, убрал с него какую-то мелочь, потом поправил тарелку, которой никто не мешал. От этого суетливого гостеприимства Звуков казался ещё более смущённым, хотя сам, разумеется, никогда бы в подобном не признался.
На овальном столе среди блюд и тарелок оставались хлебные крошки, сдвинутые рюмки и приборы, положенные второпях. Пахло угощением, водкой и тем особенным теплом застолья, которое появляется, когда люди давно сидят вместе, успели поесть, поспорить и уже не следят за тем, как громко говорят. Бархатные шторы тяжёлыми складками обрамляли окно. На стене висел увеличенный вдвое «Завтрак аристократа»; статуэтка «Девушка с павлином» оставалась на своём месте. Звуков любил окружать себя вещами, придававшими комнате торжественность, но в эту минуту вся торжественность оказалась сосредоточена в его поспешном желании угодить неожиданному гостю.
— Вы, кстати, знаете, сколько лет Василий Блаженный прожил? — спросил Звуков, не дав гостю ответить на приглашение.
— Не знаю, — ответил Ермаков. Он не стал угадывать, к чему ведёт хозяин, и нисколько не смутился собственного незнания.
— Восемьдесят восемь! — с торжеством сообщил хозяин. — С десяти лет ходил голый, Христа ради юродствовал. Я ведь уйму книг прочитал, и священных, и богохульных. Могу, если потребуется, по любому вопросу высказаться.
— В этом я не сомневаюсь, — сказал Ермаков. — Осмелюсь только предположить, что в богохульных книгах вы что-нибудь поняли: опыт подобной жизни у вас имеется. А священные зачем читали? Для вас это всё одно что китайская азбука.
Ермаков произнёс это спокойно, почти участливо. От такой интонации замечание вышло острее, чем если бы он повысил голос. Шнырёв переводил взгляд с одного собеседника на другого, не понимая, как теперь реагировать.
Максим спрятал улыбку, уткнувшись в тарелку. Звуков же не обиделся — по крайней мере, виду не подал.
— В чём-то вы правы, — признал Звуков после короткой паузы. — Но ведь подарили! Как не прочитать? Это для меня честь. Всё равно что почётным гражданином города стать. Думаю, каждый об этом мечтает.
Признание далось ему на удивление легко. Впрочем, оно не требовало от него отказаться от собственного величия: Звуков только переместил разговор с понимания прочитанного на почести, которых, по его мнению, заслуживал всякий выдающийся человек, а он в особенности.
— Смотря какого города, — заметил Ермаков. — Почётным гражданином Содома не всякий захотел бы быть.
Слово «Содом» на мгновение повисло над столом. Максим кашлянул в кулак, но хозяин и это заметил. Он метнул в молодого человека быстрый взгляд, обещавший позднейший расчёт, и тут же снова повернулся к Ермакову. Шнырёв, почувствовав, что прозвучала шутка, улыбнулся с осторожностью человека, который не вполне уверен, на чьей стороне следует смеяться.
— Правда ваша, Ерофей Владимирович, чистая правда. Самый последний преступник, вор, негодяй ждёт от окружающих порядочности и святости. Гнилую картошку ему продали — возмущается! На улице обокрали — требует справедливости! А сам-то? С себя начни. Глядишь, и другие за ум возьмутся.
Пока он говорил, лицо его принимало всё более благочестивое выражение. Несколько минут назад Геннадий Валерьянович с той же убеждённостью защищал совершенно противоположные взгляды. Но привычка учить человечество жить правильно не зависела от предмета беседы: менялись убеждения, а наставительный тон оставался. Он пододвинул Ермакову тарелку, чуть не задев стоявшую рядом рюмку. Гость поблагодарил движением головы, но к угощению не притронулся.
— Помолитесь при случае за меня, — продолжал Геннадий Валерьянович. — Очень хочу попасть в Царство Небесное.
— Помолиться за вас я помолюсь, — ответил Ермаков. — Только обещать вам Царство Небесное не имею права. Загробная жизнь не в моей власти.
— А вот это вы хорошо сказали, — одобрил Звуков. — Скромность украшает человека. Особенно когда есть что украшать.
Он произнёс последнюю фразу с удовольствием, уже успев счесть её собственным удачным афоризмом.
— Тогда вам, Геннадий Валерьянович, есть над чем потрудиться, — спокойно произнёс Ермаков.
Максим не выдержал и улыбнулся открыто. Шнырёв рассмеялся чуть позже, когда до него дошло, кому адресовано замечание. Звуков повёл рукой, будто сам разрешил присутствующим это веселье. Однако его пальцы задержались на ножке рюмки. Он явно подыскивал ответ, который вернул бы ему превосходство, но Ермаков не торопился продолжать словесный поединок. Пауза затянулась; за столом кто-то осторожно переложил вилку с одного края тарелки на другой.
— Вы, вероятно, к нам? — спросил Звуков после паузы. — Садитесь же. У нас ещё есть чем угостить человека.
— Благодарю, Геннадий Валерьянович. Я не к вам пришёл.
— Вот как? — переспросил хозяин. Неожиданное разочарование прозвучало в его голосе прежде, чем он успел придать ему безразличие.
— Мне нужно поговорить с одним человеком. Наедине.
Ермаков сказал это просто, не стараясь заинтриговать присутствующих. И всё же за столом сделалось тихо. Звуков привык, что всякий вошедший в его комнату рано или поздно становится участником разговора, которым распоряжается хозяин. Теперь же выяснилось, что визит не имеет к нему никакого отношения. Он сдвинул брови, затем быстро разгладил лицо: показывать досаду было бы недостойно гостеприимного человека.
— Ну что ж, — сказал он наконец, придвигая к себе тарелку. — Раз дело личное, мешать не станем. Только вы имейте в виду: у нас здесь двери открыты для всех порядочных людей.
— Это хорошо, — ответил Ермаков и направился дальше.
Максим проводил Ермакова взглядом. Шнырёв наклонился к Звукову, намереваясь спросить, что означает этот неожиданный визит, но хозяин остановил его поднятым пальцем. Геннадий Валерьянович уже собирался вернуть застолью прежний шум, отыскать новый предмет для спора и вновь сделаться центром внимания. Однако некоторое время и сам прислушивался к шагам за дверью. Ермаков пришёл не к нему и не к Корнеевой. Он пришёл ко мне.
Я услышал его голос ещё из коридора. Из комнаты Звукова доносились обрывки разговора, звон посуды и смех, то дружный, то какой-то запоздалый, будто не все сразу понимали, над чем полагается смеяться. Там продолжался вечер, и хозяин, несомненно, уже подыскивал новую тему, которая позволила бы ему опять стать главным действующим лицом. Но стоило мне увидеть Ерофея Владимировича, как застольное оживление отступило куда-то вдаль. Меня занимало только одно: зачем он пришёл?
Он поздоровался со мной просто, без торжественности. В его взгляде не было ни любопытства, ни той назойливой жалости, с которой люди иной раз принимаются расспрашивать человека о несчастье, уже известном всему дому. И всё же я почувствовал тревогу. Не потому, что ждал от него дурных известий, а потому, что слишком хорошо знал: у нас с ним есть одна тема, от которой мне не укрыться.
— Пойдёмте на кухню, — предложил я.
Мы прошли на кухню. Здесь голоса гостей слышались приглушённо; лишь изредка сквозь дверь прорывался зычный голос Звукова. Я предложил чаю и потянулся было к чайнику — не столько из гостеприимства, сколько от желания занять руки. Ерофей Владимирович поблагодарил, но садиться за чаепитие не спешил. Он пришёл не ради чая.
— Вижу, сохнешь, тоскуешь по Тане. Может, я чем-нибудь в состоянии тебе помочь? Ты мне только скажи.
Сказано это было без нажима, почти буднично. И оттого слова его оказались ещё мучительнее. Я давно старался не произносить имени Тани вслух. Так было легче делать вид, что я научился жить без неё. А Ермаков произнёс его так естественно, будто между нами и не было всей этой долгой, тяжёлой разлуки.
Я опустил глаза. Передо мной был Танин дед, человек, который мог знать о ней всё, что мучило меня бессонными ночами. Казалось бы, расспрашивай, не упускай случая. Но я вдруг испугался, что он ответит.
— Ой, Ерофей Владимирович, не надо! — взмолился я. — Это для меня настолько больная тема. Чем тут поможешь? Если только за этим пришли, то идите домой. Сам во всём виноват, самому и исправлять. Огромное вам спасибо, но ничего предпринимать не надо.
Я выпалил всё это разом, едва переводя дыхание. Слова «идите домой» прозвучали особенно грубо. Я тут же пожалел о них: человек пришёл с добром, а я чуть ли не выставлял его за дверь. Но взять сказанное назад не решался. Стоило уступить хоть немного, и разговор непременно вернулся бы к Тане.
Ерофей Владимирович выслушал меня до конца. Не обиделся, не принялся увещевать. От его спокойствия мне стало ещё совестнее.
— Я хотел бы вас видеть вместе, — объяснил он. — Вы были бы красивой парой.
«А уж я-то как хотел бы быть вместе с Таней!» — мелькнуло у меня в голове.
Он произнёс слова «красивая пара» так просто, словно ещё можно было всё исправить. На мгновение мне захотелось поверить ему, но сама надежда тут же испугала меня.
Я хотел расспросить его о внучке. Как она живёт? Здорова ли? Замужем ли? Есть ли дети? Эти вопросы приходили ко мне по ночам, когда уже не было сил ни спать, ни думать о чём-нибудь другом. Теперь ответы находились совсем близко, но я не мог заставить себя спросить. Что, если у Тани уже другая жизнь, в которой мне нет места? И разве имел я право нарушать её покой, если сам когда-то с нею расстался?
Я представил, как Ермаков отвечает — спокойно, вовсе не желая причинить мне боль. И понял, что потом придётся жить с услышанным. Неведение казалось спасением, хотя я сознавал, какое это жалкое спасение.
— Простите меня, Ерофей Владимирович, — сказал я наконец уже тише. — Вы пришли помочь, а я... Не могу я об этом говорить. Пока не могу.
Он слегка кивнул. Не стал спрашивать, когда же наступит это «пока», не предложил передать Тане записку, не принялся убеждать меня, что жизнь коротка и медлить нельзя. Вероятно, он видел, что все разумные доводы сейчас только ожесточат моё сопротивление.
Мы помолчали. За стеной Звуков снова кого-то поучал; вслед за его голосом раздался смех и звякнула посуда. Я удивился, что там всё идёт своим чередом. Гости спорят, едят, смеются, а я сижу на кухне и не смею задать человеку напротив самый важный для меня вопрос.
Ермаков поднялся. Я вскочил следом, всё ещё испытывая неловкость за свой отказ. Хотелось объяснить, что я отверг не его участие, а разговор, к которому не был готов. Но вместо объяснения получилось лишь:
— Спасибо вам, — повторил я. — Правда, спасибо.
Он посмотрел на меня с такой добротой, что я не выдержал этого взгляда и опустил голову. Хотелось ещё что-то сказать, но горло сдавило. Я так и промолчал.
Перед тем как уйти, Ермаков взял мою склонённую голову двумя руками и поцеловал меня в темя.
Глава двадцать вторая. Страсти вокруг Сорванцовой
На нашей кухне, сидя на табурете возле стола, плакал Родион Борисович Боев. Плакал не навзрыд, а как-то беспомощно, с долгими паузами: всякий раз ему казалось, что он успокоился, но слёзы начинались снова. Он то вытирал лицо ладонью, то принимался тщательно разглаживать на коленях брюки. От этих стараний брюки не становились ровнее, зато сам Боев выглядел человеком, который ещё пытается соблюсти приличия, хотя приличия уже покинули его вместе с душевным равновесием.
На кухне пахло заваркой, остывшей едой и мокрым бельём, которое кто-то недавно пронёс из ванной. Из крана с равными промежутками падали капли. Обычно этот звук никого не занимал; теперь же он странным образом подчёркивал каждую паузу в разговоре. Геннадий Валерьянович Звуков стоял у стола, придерживая пальцами край скатерти, и имел вид человека, которому доверили не то расследование, не то проведение общественного суда. От участия в чужом несчастье он, разумеется, не отказывался: редкий случай позволял ему одновременно быть свидетелем, комментатором и знатоком человеческой природы.
— Застал жену за супружеской изменой, — пояснил он мне таким тоном, каким сообщают причину аварии водопровода. — И ведь только вчера расписались.
Я посмотрел на Боева. Он кивнул, не поднимая глаз. Несколько лет они жили без регистрации, и Боев, по-видимому, полагал, что штамп в паспорте наконец внесёт в их жизнь ясность и порядок. Теперь Люба была его законной супругой, но ясности прибавилось лишь в одном: беда, которую он прежде мог отгонять подозрениями, стояла перед ним во весь рост.
Собственно, подобного происшествия рано или поздно следовало ожидать. Люба Сорванцова не отличалась ни постоянством, ни особенной осторожностью. Выпив, она охотно заигрывала с мужчинами нашего двора, причём присутствие Родиона Борисовича нисколько её не стесняло. Даже Звуков и ваш покорный слуга не были обойдены её вниманием. Мы, правда, каждый по своим причинам, предпочли остаться в стороне. Называть это торжеством нравственных принципов было бы лестно для нас обоих, но не вполне справедливо. Об остальных соседях я мог только догадываться, а догадки, как известно, особенно охотно выдаются за достоверные сведения там, где речь идёт о чужой семейной жизни.
Не думаю, чтобы Боев совсем ничего не подозревал. Одно дело — слышать намёки, отвергать сплетни, находить объяснения задержкам и чужим улыбкам. Другое — собственными глазами увидеть то, чему до последней минуты не хотел верить. Бедняга, кажется, и сам не понимал, что ранило его сильнее: сама измена или то, что теперь невозможно было притворяться неосведомлённым.
Тут же находился и непосредственный участник происшествия — Станислав Мазаевич Беридура. В отличие от Боева, он чувствовал себя превосходно. Он уселся боком к столу, вытянул ноги и с готовностью повторял подробности своего приключения. В его поведении не было ни раскаяния, ни даже обычной неловкости человека, который по собственной воле оказался в чужой семейной ссоре. Напротив, Беридура, похоже, полагал, что совершил нечто достойное восхищения и теперь обязан подробно отчитаться перед публикой.
— Зашёл к Любке, — начал он снова, обращаясь главным образом к Звукову. — Она в ванной стирает. Я ей, значит, прямо говорю, без этих ваших церемоний…
Он остановился, довольный произведённым впечатлением, и с многозначительным видом повёл бровями.
— Может, подробности опустим? — предложил я.
— А чего опускать? — удивился Беридура. — Жизнь как она есть. Я спросил, можно ли, она ответила: «Пожалуйста, Стасик. Угощайся». Ну, я и… В общем, удовольствие получил, надо заметить, большое.
Боев закрыл лицо руками. Беридура заметил это, но истолковал, по-видимому, как свидетельство того, что слушатели потрясены силой его красноречия.
— Вот что удивительно, — продолжал он, — никакого, понимаете, предварительного разговора. Сразу взаимопонимание.
— Станислав Мазаевич, — сказал я, — ваше взаимопонимание уже достаточно дорого обошлось присутствующим. Может быть, на этом и остановимся?
— Я только объясняю, как было, — обиделся он. — Чтобы потом не говорили, будто я что-нибудь выдумал.
Боев вздрогнул при слове «выдумал». Я заметил это и впервые по-настоящему рассердился на Беридуру. Дело было не только в болтливости: перед ним сидел человек, которому каждое новое слово причиняло боль, а он всё ещё заботился о достоверности своего рассказа.
— Никто не сомневается в вашей правдивости, — заметил Звуков. — Сомневаются, скорее, в вашей способности вовремя замолчать.
Это замечание ничуть не смутило Беридуру. Он расправил плечи и уже набрал воздуха для новой подробности, но Звуков перевёл взгляд на кухонный стол.
— Так на бытовой почве убийства и случаются, — произнёс он и кивнул на столовый нож, лежавший возле руки Боева.
Нож был самый обыкновенный, с потемневшей от употребления ручкой. До слов Звукова никто не обращал на него внимания. Но стоило Звукову указать на него, как все четверо посмотрели в одну точку. Боев тоже опустил глаза. Я решил, что кухонной утвари совершенно незачем участвовать в наших нравственных разбирательствах. Подошёл к столу и взял нож, намереваясь убрать его подальше.
Результат оказался неожиданным. Беридура поспешно втянул ноги под стул, а Звуков, до того рассуждавший с невозмутимостью судебного эксперта, отступил на полшага. Они почему-то решили, будто я собираюсь немедленно восстановить поруганную справедливость при помощи холодного оружия. Сам же Боев, увидев нож у меня в руке, вдруг вскинул голову и заплакал ещё горше.
— Правильно! — выговорил он. — Убейте меня! Я сам готов себя прикончить за слабость и нерешительность. Только не могу. Я тряпка, о которую ноги вытирают!
Я тотчас положил нож на дальнюю полку буфета, за жестяную коробку с чаем, и вернулся к столу.
— Родион Борисович, никто никого убивать не собирается. Я просто убрал нож. И прошу вас больше так не говорить.
— Вы не понимаете, — ответил он, всхлипнув. — Вчера в ЗАГСе она мне улыбалась. Я ещё подумал: вот теперь начнём жить по-настоящему. А сегодня…
Он не договорил и снова принялся разглаживать брюки. Эта маленькая, бессмысленная забота о складках показалась мне красноречивее любых жалоб.
— Свадебные документы, — задумчиво сказал Звуков, — сами по себе верности не обеспечивают.
Он произнёс это без злорадства, даже с некоторым сожалением, но оттого замечание прозвучало не менее неуместно. Я видел, что Боеву сейчас требовалось не объяснение причин его несчастья, а хотя бы несколько минут тишины.
— Геннадий Валерьянович, — возразил я, — нельзя ли отложить ваши социологические выводы до другого случая?
— Можно, — неожиданно легко согласился он. — Но случай, согласитесь, весьма поучительный.
Беридура, решив, что опасность миновала, опять заёрзал на стуле. Ему явно хотелось что-нибудь прибавить, однако даже он, кажется, понял, что прежний тон разговора сделался неуместным. Боев сидел, опустив голову, и упорно разглядывал собственные руки, словно искал в них ответ на вопрос, как ему теперь жить.
В эту минуту из коридора послышались шаги. Дверь кухни открылась, и на пороге появилась Люба Сорванцова. Судя по её лицу, виновницей беды она себя не считала. Она оглядела собравшихся, задержала взгляд на плачущем муже и улыбнулась — не зло, скорее с удивлением человека, заставшего знакомых за совершенно непонятным занятием.
Родион Борисович сидел на табурете, ссутулившись, словно хотел стать меньше ростом; Беридура, напротив, старательно выпрямлял спину и делал вид, будто оказался на кухне по совершенно постороннему делу. Звуков смотрел на вошедшую с тем оживлённым интересом, с каким наблюдают за появлением нового действующего лица в давно начавшемся спектакле. На столе ещё стоял стакан воды, которого Боев так и не коснулся. Люба перевела взгляд со стакана на мужа и, кажется, решила, что перед ней разыгрывается нелепая сцена, а не семейное несчастье.
— Господи, — сказала Люба, — да что у вас тут? Родя, ты опять плачешь? Я думала, ты уже успокоился.
Боев поднял лицо. Глаза у него покраснели, на щеках блестели следы слёз. Он хотел ответить сразу, но сперва только беспомощно развёл руками. Люба подошла поближе, посмотрела на него и неожиданно рассмеялась.
— «Она его за муки полюбила, а он её за состраданье к ним», — переиначила она, явно довольная тем, что к случаю нашлись подходящие, по её мнению, стихи. — Да брось ты, Родя! У тебя своя интересная жизнь. Я давно уже даже и не придаток её, а злокачественная опухоль.
— Очень утешительное сравнение, — заметил Звуков. — Особенно для человека, который ещё не успел привыкнуть к семейному положению.
Люба махнула на него рукой, словно отгоняла назойливую муху.
— Геннадий Валерьянович, не начинайте. Родя меня прекрасно знает. Мы не вчера познакомились.
— Не вчера познакомились, — повторил Боев и, кажется, наконец нашёл в себе силы говорить. — Но мы же только вчера с тобой зарегистрировались в ЗАГСе! Вчера, Люба! У меня ещё паспорт с новым штампом в кармане. Я думал, раз мы столько лет прожили вместе, теперь всё у нас будет по-другому. Я ведь не настаивал, ты сама согласилась. А ты…
Он осёкся и прижал ладонь к груди, будто там у него что-то мешало дышать. Я поставил перед ним стакан воды. Боев взял его обеими руками, однако пить не стал.
— И потом, как всё это мерзко, нечестно! — продолжал он уже тише. — Тебе ничего не говорит слово «измена»?
Люба выслушала его с выражением терпеливой снисходительности. Она присела на край свободного табурета, но тут же поднялась, словно сидеть во время такого разговора ей было скучно.
— Боев, перестань, — сказала она, по-прежнему улыбаясь. — Ты даже сердиться на меня не можешь, потому что я тебе безразлична. Если бы была настоящая измена, я бы сейчас тряслась как осиновый лист, в угол забившись. А ты бы с чувством праведного гнева кулаки об меня обивал. Вот это я понимаю — измена! А что застал нас, так сам виноват. Я свои развратные действия специально напоказ не выставляла.
Она произнесла это так спокойно, словно речь шла о кастрюле, которую Боев неосторожно опрокинул на плиту. Между тем у него дрожали губы. Мне подумалось, что вчерашний поход в ЗАГС был для него не формальностью: он надеялся поставить точку в долгих сомнениях, а Люба, вероятно, считала, что расписаться — дело не более обременительное, чем сходить за покупками.
Я взглянул на Боева. Он слушал жену так внимательно, будто в её рассуждениях скрывалась спасительная логика, которую ему никак не удавалось уловить. Наконец он тихо произнёс:
— Значит, по-твоему, раз я тебя не бью, то и обижаться не имею права?
— Ну вот, опять ты всё переворачиваешь, — вздохнула Люба. — Я разве это сказала?
— Почти это, — вмешался я. — И, признаться, довольно странно получается: человека обидели, а теперь ещё требуют, чтобы он доказывал свою обиду кулаками.
— Сергей, не будь таким серьёзным, — отозвалась Люба. — Вы все сегодня какие-то скучные. Словно я не мужа расстроила, а государственный переворот устроила.
— Для Родиона Борисовича это, возможно, и есть государственный переворот, — сказал Звуков. — Причём с полной сменой власти и без предварительного уведомления населения.
Беридура громко хмыкнул, но, заметив, что никто не поддержал его веселья, кашлянул в кулак. Впрочем, долго хранить молчание он был не способен.
— Ты сам на нас нарвался, — сказал он Боеву, улыбаясь так, будто сообщил нечто совершенно бесспорное. — Мы же тебя не звали.
— Станислав Мазаевич, — спросил я, — вы способны хотя бы минуту помолчать?
— А что я такого сказал? — искренне удивился он. — Я факты излагаю.
— Факты мы уже слышали, — ответил я. — Причём с такими подробностями, что нам хватит на всю оставшуюся жизнь.
Боев медленно поставил стакан на стол. Вода в нём качнулась. Он перевёл взгляд с Любы на Беридуру и обратно, точно надеялся, что хотя бы один из них поймёт, насколько нелепо выглядит происходящее. Но Люба поправляла волосы, а Беридура с чрезвычайной сосредоточенностью изучал рисунок на кухонной клеёнке.
— Я ведь ничего от тебя не требовал, — сказал Боев жене. — Только чтобы ты со мной по-человечески…
— Вот я и разговариваю по-человечески, — перебила Люба. — Не кричу, не скандалю. Это ты плачешь.
Боев поднял голову, словно собирался возразить, но лишь беспомощно моргнул. Люба в это время одёрнула рукав халата и посмотрела в сторону коридора: её уже, кажется, тяготило присутствие на собственном семейном разбирательстве.
В её голосе не было явной злобы. Именно это и поражало сильнее всего: она не желала мужу страданий, но никак не могла понять, почему её собственные удовольствия должны причинять кому-то боль. Мне захотелось прекратить этот разговор прежде, чем Боев снова расплачется.
— А ну-ка, вы оба, проваливайте отсюда, — прикрикнул я на Беридуру и Сорванцову. — Человеку и без вас плохо. Дайте ему прийти в себя.
Беридура вскочил со стула с такой поспешностью, что тот скрипнул ножками по полу. Он сразу пригнул голову, прикрыл её руками, словно ожидал, что вслед ему полетит не только суровое слово, но и что-нибудь из кухонной посуды, и боком устремился к выходу. На пороге ему помешала Люба. Не останавливаясь, он оттеснил её небрежно согнутой в локте рукой и первым выскользнул в коридор.
— Вот тебе и вся любовь, — сказала Сорванцова, глядя ему вслед. — Пока всё хорошо — кавалер. А чуть что — первым бежит.
Она произнесла это с таким искренним возмущением, будто Беридура нарушил перед ней торжественную клятву верности. Ещё минуту назад он был героем её приключения; теперь, не успев добежать до конца коридора, сделался трусом. Звуков приподнял брови, но на сей раз промолчал.
— Люба, — произнёс Боев, и в одном этом слове было столько надежды, что мне стало неловко.
Она обернулась. На мгновение мне показалось, что сейчас она подойдёт к мужу и скажет хоть что-нибудь доброе. Но Люба лишь пожала плечами.
— Ну не плачь, Родя. Вечером поговорим. Ты ведь всё равно домой придёшь?
Боев не ответил. Люба постояла ещё немного, будто ждала, что кто-нибудь попросит её остаться, потом поправила халат и вышла. Входная дверь хлопнула не слишком громко, но после этого звука на кухне стало удивительно тихо.
Звуков, который до сих пор с видимым удовольствием следил за семейным объяснением, открыл рот, собираясь, вероятно, подвести итог. Я посмотрел на него так выразительно, что он передумал и занялся своим воротничком.
— Родион Борисович, успокойтесь, — сказал я. — Сейчас свежего чаю налью. Мы же с вами не в средневековой Англии живём. Не пьесу Шекспира разыгрываем. Все живы и здоровы. А с остальным придётся разбираться не сегодня и не при свидетелях.
Я поставил чайник, отыскал чистую чашку, сполоснул её горячей водой. Эти простые хлопоты казались мне сейчас полезнее всяких наставлений. Боев следил за ними, понемногу выпрямляя спину. Он достал платок, вытер лицо и долго разглаживал его на коленях, прежде чем убрать обратно в карман.
— Да-да-да, — согласился он рассеянно. — Все живы и здоровы. И всё будет хорошо. Сейчас выпью вашего чая и пойду домой.
Слово «домой» он произнёс так тихо, что я едва расслышал. Ведь именно там его ждала Люба, а вместе с ней — всё, от чего он пытался укрыться на нашей кухне. Я налил ему чай и не стал задавать вопросов. Он обхватил чашку обеими ладонями, осторожно подул на поверхность и сделал первый глоток. Я видел, что никакого утешения чай ему не принёс. Но, по крайней мере, пока он пил, Беридура молчал, Люба не смеялась, а Звуков не изрекал своих наблюдений о человеческой природе. Иногда это уже немало.
Люба Сорванцова обладала редким даром: она умела жаловаться на отсутствие счастья именно тем людям, которые по всем житейским правилам должны были считать себя его причиной. С той поры как Родион Борисович увёз её к себе, она не уставала повторять, что хорошего мужчины ей так и не встретилось. Поначалу она говорила это мне с глазу на глаз, затем перестала стесняться и мужа. Боев, слыша подобные признания, начинал нервно посмеиваться, словно жена рассказывала забавный случай из жизни посторонних людей. Иногда он поправлял очки, иногда принимался искать что-нибудь в карманах, хотя искать ему было нечего. Всякий раз я испытывал неловкость: трудно поддерживать беседу, в которой один собеседник публично объявляет другого несостоятельным, а тот благодарит его за откровенность улыбкой.
Особенно странно звучали эти жалобы после того, как они наконец расписались. Торжественность недавней регистрации ещё не успела стать воспоминанием, а Люба уже рассуждала о счастье так, будто её опять обманули при покупке товара. Свидетельство о браке, как выяснилось, не изменило ни Любиного представления о счастье, ни привычки Боева терпеливо выслушивать всё, что жена считала нужным произнести. Впрочем, я не берусь утверждать, что он рассчитывал исправить её одним посещением загса. Родион Борисович был человеком неглупым, но в вопросах семейного благополучия удивительно упорным: неудачи убеждали его не отказаться от надежды, а ещё крепче за неё держаться.
Однажды я встретил Любу на улице. Она шла навстречу с таким торжествующим видом, словно выиграла в лотерею автомобиль, причём немедленно решила известить об этом весь город. На ней было яркое платье, сумочка беспокойно подпрыгивала на локте, а каблуки выбивали по тротуару победный марш. Увидев меня, она остановилась посреди тротуара и схватила за рукав. Прохожие обтекали нас с двух сторон; кто-то недовольно оглянулся, но Люба не замечала никого.
— Серёга, поздравь меня! — объявила она. — Наконец-то нашла мужика!
— А Родион Борисович куда делся? — спросил я, хотя ответ заранее представлялся мне неутешительным. — Вы ведь совсем недавно расписались.
— Родя на месте, — отмахнулась она, как от назойливой мухи. — Я же говорю — мужика нашла. Настоящего! Такого, о каком всю жизнь мечтала. Любит Любку, втрескался по уши.
— Он тебе сам об этом сказал?
— И говорить не надо. По человеку видно. Неужели ты не понимаешь? Иногда человек молчит, а у него на лице всё написано.
Она отступила на шаг, желая, по-видимому, полюбоваться произведённым впечатлением. Я смотрел на неё и думал, что для Любы существовало два вида новостей: те, которые следовало сообщать немедленно, и те, которые ещё не успели случиться. Секретов она не любила, особенно собственных.
— Помнишь частушку, — продолжала она, понизив голос лишь настолько, чтобы его слышала вся ближайшая остановка, — «Возле нашего окна пронесли покойника…»? Ну, дальше ты знаешь. Так вот, это словно про него сложили. Только он, конечно, живее всех живых.
— Рад за твоего знакомого, — сказал я, стараясь придать голосу приличествующую случаю торжественность. — Хотя ему, вероятно, следовало бы знать, что ты рассказываешь о нём каждому встречному.
— Я не каждому. Тебе. Ты же свой. И вообще, Серёжа, в жизни надо всё попробовать. Иначе зачем она нам дана?
С этим философским выводом спорить было бесполезно. Люба всегда излагала свои жизненные принципы с уверенностью человека, которому не приходилось отвечать за их последствия. Я поздравил её и поспешил откланяться. Имени счастливца она не назвала, а я не спросил: мне казалось, что чем меньше я знаю о чужих семейных делах, тем спокойнее проживу день.
Однако в тот же день судьба распорядилась иначе. На улице меня остановил Родион Борисович. В отличие от жены он не хватал людей за рукав, а осторожно приближался сбоку, как посетитель к окошку строгого чиновника. Лицо его было измученное, под глазами залегли тени. Воротник рубашки смялся, одна пуговица на пиджаке держалась на нитке, и весь он выглядел так, словно за ночь не только не спал, но и успел несколько раз пережить собственную биографию. Он долго пытался начать разговор: откашлялся, спросил о моём здоровье, посмотрел на проезжавший автобус и наконец заговорил о том, что, очевидно, не давало ему покоя.
— Жена призналась, что у неё другой, — сказал он. — Сама призналась. Я её ведь не допрашивал. И вот спрашиваю: «Люба, чего ты от меня хочешь?» А она говорит: «Накажи меня». Представляете?
— После всего, что произошло на кухне, меня уже трудно удивить, — признался я.
— Нет, вы послушайте. Она принесла ремень и потребовала, чтобы я её выпорол. Представьте моё положение: человек я мирный, голоса на неё не повышал, а тут мне предлагают подобное. Я отказался. Говорю: «Люба, мы взрослые люди, зачем устраивать представление?» А она настаивает. Я уступил, хотя никакого желания участвовать в этом не имел. Она же потом своему любовнику пожаловалась, будто я сам всё затеял. И вышло, что я виноват во всём.
Боев произнёс последнее слово с тихим изумлением. Казалось, его мучила не столько сама измена, сколько невозможность установить в собственном доме понятные правила: поступить по просьбе жены оказывалось так же опасно, как и отказать ей.
— И что же любовник? — спросил я.
— Пришёл вместе с ней. Стоят передо мной, смотрят. Как два партизана, которым на лесной тропинке попался фашист. Я спрашиваю: «Чего вы от меня хотите?» А они молчат. Я говорю: «Если вы друг друга любите, я препятствовать не стану. Поженитесь. Мы с Любой только что расписались, но ведь и развестись можно. Я никого удерживать не собираюсь». Они посовещались и ответили, что сами ещё не знают, чего хотят. Обещали подумать, сформулировать требования и потом сообщить мне решение.
— Значит, вам велели ждать? — уточнил я. — И даже срока не назначили?
— Именно. Ждать. В собственном доме. Я спросил, хотя бы когда ждать ответа, но они сказали, что торопить их не следует. Я теперь по вечерам прислушиваюсь, не идут ли они с окончательным решением. Как будто мне повестку должны вручить.
Он печально улыбнулся и машинально пригладил волосы, которых на макушке оставалось совсем немного. Я не удержался от смешка, но тут же пожалел: Родион Борисович смотрел на меня с таким доверием, что смеяться над ним было жестоко. В его рассказе всё казалось неправдоподобным, кроме одного — он действительно страдал.
— Кто же этот грозный человек? — спросил я. — Вы всё время поглядываете в сторону нашего дома. Неужели Звуков?
— Я думал, вы знаете, — удивился Боев.
— Тогда, может быть, мой отец? — вырвалось у меня. Отец в последнее время и сам проявлял к Любе интерес, который трудно было принять за исключительно соседский.
— Нет. Сидора Степановича и Геннадия Валерьяновича она, по своим соображениям, отвергла. Речь о вашем племяннике.
— О каком племяннике?
— О Максиме Королевиче. Сыне вашего старшего брата Андрея. Я потому и думал, что вы знаете. Родственники всё-таки.
Я остановился. Ещё минуту назад этот разговор представлялся мне очередной нелепой историей из семейной жизни Сорванцовой. Теперь он неожиданно коснулся моей собственной семьи.
— Максиме? — переспросил я. — Вы уверены? Ему ведь семнадцать лет. Совсем недавно он, кажется, просил у взрослых денег на свои расходы.
— Для вас он ребёнок, — устало ответил Боев. — А Люба видит в нём взрослого мужчину. Она так и говорит. Её, кажется, совершенно не смущает разница в возрасте.
Я не сразу нашёлся с ответом. Мне хотелось предположить ошибку, недоразумение, дурную шутку. Но Боев не походил на человека, способного в таком состоянии сочинить историю ради развлечения собеседника. Вспомнились Любины восторги при нашей недавней встрече, её торжествующая улыбка, многозначительные намёки. Я тогда поспешил уйти, не задав лишних вопросов; теперь пожалел, что не расспросил её хотя бы о возрасте избранника. Теперь всё это приобретало иной, совсем не весёлый смысл.
— А Максим что говорит? — спросил я наконец.
— Мне? Ничего определённого. Они оба обещали подумать, чего от меня хотят. Вот я и жду.
Родион Борисович развёл руками. В этом жесте было столько безнадёжной учтивости, что я снова почувствовал к нему жалость. Он не просил совета и, кажется, даже не надеялся его получить. Ему нужен был человек, которому можно рассказать о своём положении, не опасаясь немедленно услышать приговор.
Мы простились. Боев медленно пошёл своей дорогой, несколько раз оглянувшись, словно боялся, что я окликну его с новым неприятным известием. А я ещё некоторое время стоял у края тротуара, пропуская прохожих и не замечая их недовольных взглядов. Я думал не только о нём. Максим был сыном моего старшего брата, мальчишкой, которого я привык видеть за семейным столом, спорящим со старшими и торопящимся доказать, что он давно вырос. Оказалось, что он торопится гораздо сильнее, чем мы предполагали. И если до этой встречи я мог считать Любину историю чужим семейным несчастьем, то теперь отмахнуться от неё уже не получалось.
После разговора с Родионом Борисовичем я стал внимательнее присматриваться к племяннику. До сих пор Максим представлялся мне обыкновенным семнадцатилетним юношей: шумным, самолюбивым, временами дерзким и неизменно убеждённым, что взрослые безнадёжно отстали от жизни. Впрочем, в его возрасте это убеждение встречается так часто, что я не считал его особенным пороком. Теперь же каждое его появление в коридоре заставляло меня настораживаться. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь к шагам, замечаю, куда он смотрит и возле какой двери замедляет ход. Занятие было неприятное: ещё недавно я был дядей, а теперь незаметно для себя превращался в сыщика, причём без всякой надежды получить за свои труды благодарность.
Наш коммунальный коридор, длинный, с неравномерно выкрашенными стенами и лампочкой, которая днём казалась ненужной, а вечером светила с видом крайнего одолжения, вообще плохо подходил для хранения секретов. Здесь было слышно, кто хлопнул дверью, кто поставил ведро, кто задержался у соседей дольше приличного. И всё-таки Максим ухитрялся вести себя так, словно жил не среди множества родственников и соседей, а в отдельном доме, где никто никого не видит. Стоило ему заметить приоткрытую дверь квартиры Боева, как он менял направление с той поспешной небрежностью, какую молодые люди принимают за искусство конспирации.
Я несколько раз видел, как он проходил мимо нашей кухни, на ходу приглаживая волосы, и исчезал за дверью комнаты Сорванцовой. Возвращался он уже другим: говорил громче обычного, держался вызывающе и на самые простые вопросы отвечал так, будто его допрашивали по делу государственной важности. Можно было, конечно, сделать вид, что ничего не происходит. Но после рассказа Боева это стало бы не спокойствием, а удобной разновидностью трусости. Я решил хотя бы выяснить, насколько серьёзно племянник увяз в этой истории. Мне не нравилась ни разница в возрасте, ни положение Любы, ни то, с какой лёгкостью взрослые люди перекладывали последствия собственных решений на семнадцатилетнего мальчишку, который отчаянно хотел казаться мужчиной.
Однажды Максим снова прошмыгнул к Сорванцовой. Дверь, как водилось с тех пор, как Люба поселилась у Боева, оставалась открытой. Я подождал немного, затем вышел в коридор. Под ногами скрипнула половица; из кухни доносился стук посуды, а где-то за стеной сердито бубнило радио. Я подошёл к двери и остановился, сам себе не вполне нравясь. Подглядывать за родственниками — занятие сомнительное, но ещё сомнительнее было бы ворваться в чужую комнату с видом начальника нравственной полиции. В конце концов я осторожно заглянул внутрь.
Люба стояла перед зеркалом и подкрашивала глаза. На столике перед ней теснились коробочки, флакончики, расчёска с несколькими застрявшими волосками и стакан, в котором вместо воды хранились карандаши для макияжа. Она работала кисточкой с серьёзностью реставратора, которому доверили картину исключительной ценности. Максим стоял рядом, мешал ей сосредоточиться и всё порывался сказать что-то необыкновенное. Люба отстраняла его локтем, не переставая смотреть в зеркало.
— Не могу без тебя! — объявил он с той решительностью, с какой в его возрасте объявляют и о вечной любви, и о намерении бросить музыкальную школу. — Признание хочу сделать!
— Ну говори, — ответила Люба. — Только подожди, пока я второй глаз закончу. С одним накрашенным глазом серьёзные признания слушать неудобно.
Максим нетерпеливо переступил с ноги на ногу. По всему было видно, что он заранее приготовил речь и теперь опасается её забыть. Подростковая решимость, обычно вызывавшая у меня улыбку, в этот раз казалась тревожной: племянник играл во взрослую жизнь, не представляя, насколько дорого иногда обходятся подобные игры.
— Я серьёзно, Люба.
— И я серьёзно. — Она наконец повернулась к нему. — Только ты не забывай: тебе семнадцать, а мне тридцать. И муж у меня имеется. Не самый грозный человек на свете, но всё-таки муж. Тебя это не останавливает?
— Меня ничего не останавливает, — сказал Максим.
Я знал этот тон. Так он однажды уверял домашних, что совершенно самостоятельно справится с любой жизненной задачей, а через четверть часа просил помочь ему отыскать потерянные ключи. Но сейчас дело было не в ключах, и от его самоуверенности мне стало не смешно, а тревожно. Ему казалось, что бесстрашие освобождает от последствий. Взрослым, стоявшим рядом, следовало бы знать обратное.
— Вот и напрасно, — произнёс я про себя, хотя вслух не сказал ничего.
Люба снова повернулась к зеркалу. Максим что-то заговорил ей вполголоса, а я отступил от двери. Мне было достаточно услышанного. Подслушивать продолжение разговора я не собирался и тем более выяснять отношения в чужой комнате. Вернулся к себе, осторожно прикрыв за собой дверь, и долго не мог решить, что меня больше беспокоит: легкомыслие Любы или убеждённость Максима, будто возраст и чужой брак существуют лишь для того, чтобы он мог с блеском ими пренебречь.
Впрочем, Люба умела ставить окружающих в затруднительное положение и без помощи моего племянника. Незадолго до этого я наблюдал сцену, которую до сих пор вспоминал с некоторым недоумением. На лестничной площадке у нас стояло кресло-кровать — предмет мебели, неведомо как получивший права постоянного жильца. Оно никому особенно не принадлежало, всем мешало, но убирать его никто не спешил. Люба однажды устроилась в нём с таким удобством, словно площадка была её собственной верандой.
Рядом она поставила маленькую скамеечку, на которую поочерёдно поднимала ноги, занимаясь ногтями. На ней был короткий шёлковый халат; в одной руке держала кисточку, в другой — пузырёк лака. В подъезде пахло пылью, старой краской и едва уловимым ароматом её духов. Люба не замечала ни сквозняка, ни чужих шагов. Она была поглощена работой, требовавшей, по её мнению, не меньшей аккуратности, чем покраска оконных рам, хотя результат обещал быть куда наряднее.
В таком положении её и застали Звуков с моим отцом. Оба остановились почти одновременно. Звуков, обычно не упускавший случая придать происходящему литературный смысл, сначала кашлянул, потом поправил воротничок и произнёс комплимент столь витиеватый, что Люба попросила повторить его попроще. Отец не пожелал уступать соседу инициативу и тоже заговорил — с торжественной учтивостью, которая у него появлялась всякий раз, когда он собирался произвести впечатление на женщину.
— Мужчины, — сказала Люба, не поднимая головы, — вы бы хоть по одному выступали. Я же не комиссия по приёму поздравлений.
Это замечание не охладило их пыла. Каждый старался говорить убедительнее другого, а когда дело дошло до обещаний и денежных посулов, я невольно подумал, что оба распоряжаются средствами, которыми, насколько мне известно, не располагают. Люба выслушала обоих с улыбкой, аккуратно завинтила крышечку лака и отказала каждому. Ни обиды, ни смущения на её лице не было. Она, казалось, воспринимала их ухаживания как обычное развлечение, которое приятно скрашивает скучную домашнюю работу. Отказ, впрочем, прозвучал вполне определённо, и тут я был на её стороне: никакие комплименты не давали поклонникам права требовать продолжения знакомства.
Мне тогда вспомнилась библейская Сусанна, застигнутая старцами. Сходство, разумеется, было весьма приблизительным: наша соседка не выглядела испуганной и уж точно не нуждалась в защитнике. Зато двое почтенных мужчин, неожиданно обнаруживших в себе юношеский темперамент, составляли картину почти законченную. Я даже подумал, что, останься один из них наедине с Любой, разговор мог бы сложиться иначе. Но тут же одёрнул себя: это было лишь предположение, основанное на моих наблюдениях, а не на её словах или поступках. Отказывать она умела вполне определённо.
Позднее выяснилось, что отец не счёл тот отказ окончательным. Он стал уделять Любе особенное внимание, заводить с ней долгие разговоры и произносить признания, в которых было больше воспоминаний о собственной молодости, чем сведений о настоящем. Люба слушала терпеливо и даже охотно, однако обещаний не давала. Порой мне казалось, что её забавляет сама возможность видеть рядом двух мужчин разных поколений, каждый из которых старается казаться старше или моложе своего возраста — в зависимости от того, что, по его мнению, должно произвести впечатление.
До поры я не связывал эти отцовские ухаживания с поведением Максима. В нашей семье и без того хватало причин для споров: кто-то слишком громко разговаривал, кто-то не убирал за собой, кто-то считал, что молодые ничего не понимают, а молодые в ответ были уверены в обратном. Но теперь, вспомнив и встречу у зеркала, и кресло-кровать на лестничной площадке, я впервые заподозрил, что за привычными семейными перебранками скрывается нечто более неприятное. Я не знал, сумею ли поговорить с племянником так, чтобы он услышал меня, а не принял всякое предостережение за посягательство на свою самостоятельность. Оставалось наблюдать, хотя с каждым днём это становилось всё менее достойным занятием.
Теперь мне стало понятно, отчего отец и Максим, прежде хотя бы изредка разговаривавшие без взаимных упрёков, вдруг сделались непримиримыми противниками. Раньше я объяснял их ссоры обычной семейной разницей возрастов. Старика раздражало, что внук вечно куда-то торопится, не слушает советов и не желает учиться на чужих ошибках. Максим, в свою очередь, считал дедовы наставления покушением на личную свободу. Обе стороны имели достаточно оснований для недовольства, а потому я, как человек осторожный, старался не принимать ничью сторону.
После истории с Любой прежнего объяснения уже не хватало. У отца появился новый предмет забот, и заботы эти были отнюдь не отеческого свойства. Он то и дело справлялся, не встречал ли кто Сорванцову, неизвестно ли, дома ли она, и с удивительной готовностью предлагал ей помощь в делах, с которыми она прекрасно справлялась самостоятельно. Если Люба несла из магазина небольшой пакет, отец принимался рассуждать о тяжёлой женской доле и вызывался донести покупку. Когда она отказывалась, он ещё некоторое время стоял посреди коридора с выражением человека, которому не дали совершить благородный поступок.
Максим наблюдал за этими знаками внимания с нескрываемым раздражением. Впрочем, и отец смотрел на внука так, словно тот ежедневно совершал преступление против общественной нравственности, причём исключительно с целью досадить старшему поколению. Любая мелочь теперь годилась для столкновения. Максим оставил на стуле куртку — отец объявлял, что в доме перестали уважать порядок. Отец слишком долго стоял у окна — Максим спрашивал, не собирается ли дед прописаться на подоконнике. Я пытался напомнить обоим, что окна и стулья существовали задолго до их размолвки и вины перед ними не имеют. Меня не слушали.
Особенно примечательно было то, что в присутствии Любы оба немедленно меняли тон. Отец расправлял плечи, тщательно подбирал слова и принимался говорить о прожитой жизни, в которой, по его словам, было много такого, что молодым ещё предстояло понять. Максим, напротив, становился подчёркнуто беспечным: смеялся, перебивал, рассказывал какую-нибудь школьную историю и поглядывал на деда с торжеством победителя. Люба выслушивала одного и другого с одинаковым интересом. Возможно, ей действительно нравилось внимание; возможно, она просто не придавала семейной распре никакого значения. В её мысли я заглянуть не мог.
Однажды, вернувшись домой, я ещё на пороге услышал музыку. Играл кто-то уверенно, хотя и не слишком бережно к инструменту: после нескольких ровных тактов следовала заминка, потом мелодия снова набирала ход. Наше Полечкино пианино давно привыкло к самым разным обращениям, но на этот раз его заставляли звучать с необыкновенным усердием. Я снял пальто, повесил его на крючок и пошёл посмотреть, кто устроил концерт среди бела дня.
За пианино сидел Максим. Он пять лет учился в музыкальной школе и теперь, судя по всему, решил доказать, что годы, потраченные на гаммы и упражнения, пропали не совсем даром. На крышке инструмента лежали ноты, угол одной страницы приподнимался от сквозняка, а племянник, нахмурившись, старательно следил за клавишами. Он не заметил моего появления. В этом было что-то трогательное: мальчишка, ещё недавно отлынивавший от занятий, теперь играл так, будто от удачного исполнения зависело его будущее.
На софе расположилась Люба. Рядом, свернувшись пушистым клубком, лежала наша кошка Соня. Сорванцова то поглаживала кошку за ухом, то поднимала голову, прислушиваясь к музыке. Соня принимала ласки с тем невозмутимым достоинством, с каким кошки вообще принимают человеческие знаки внимания: будто делают нам большое одолжение. На Любе был тот самый короткий шёлковый халат, который я уже видел на лестничной площадке. Она выглядела совершенно непринуждённо, словно приходить в чужую квартиру на домашний концерт было для неё самым обычным делом.
— Репетиция? — спросил я, когда Максим остановился, чтобы перевернуть страницу.
— Играю, — ответил он так, будто это нуждалось в пояснении.
— Вижу. А кто публика?
— Все, кто хочет, могут слушать.
— Значит, и мне дозволяется?
— Ты уже слушаешь, — заметил племянник и снова повернулся к клавишам.
Люба засмеялась, не отрывая руки от Сони.
— Не мешай артисту, Серёжа. Он старается.
— Я и не мешаю. Я, наоборот, удивляюсь, что у нас обнаружился собственный концертный зал.
— А что плохого? — спросила она. — Музыка — вещь хорошая. От неё хоть настроение поднимается.
— Особенно у соседей, — заметил я. — Если они ещё не успели уснуть.
Максим сделал вид, что не слышит наших разговоров, но заиграл громче. Соня приподняла голову, недовольно повела ухом и снова улеглась. Я смотрел на эту домашнюю сцену и никак не мог решить, что именно меня в ней смущает. Пианино стояло на своём месте, кошка тоже не нарушала никаких правил, Люба никого не обижала, а племянник занимался делом, которое в любом приличном семействе следовало бы только поощрять. И всё же мне было не по себе.
Неожиданно я вспомнил картину «Венера с органистом и собакой». В нашем исполнении органист превратился в семнадцатилетнего пианиста, собака — в кошку Соню, а мифологическая Венера оказалась соседкой Сорванцовой, которая только вчера стала законной женой Боева после нескольких лет совместной жизни. Сходство, конечно, было весьма условным. Но искусство тем и опасно для человека с воображением, что однажды увиденная картина способна напомнить о себе в самом неподходящем месте. Бедные искусствоведы! Допускаю, что, утомившись или выпив лишнего, они повсюду видят ожившие полотна. И в собственной кухне им, должно быть, мерещится натюрморт, только без рамы и с немытой посудой.
Я не удержался и улыбнулся своей мысли. Люба приняла улыбку на свой счёт.
— Вот видишь, Серёжа, — сказала она, — а ты всё ворчишь. Хорошо же сидим.
— Сидите, — согласился я. — Только не забывайте, что в доме, кроме музыкантов и слушателей, живут ещё люди.
— Они тоже могут прийти, — великодушно разрешила Люба.
Я представил, что сейчас явится отец, увидит внука за пианино, а Любу — на софе, и понял, что приглашение лучше не распространять.
Мне захотелось поговорить с Максимом наедине. Не отчитать, не устроить семейный суд, а просто спросить, понимает ли он, во что ввязался. Но подходящих слов не находилось. Если начать с возраста, он непременно ответит, что ему уже семнадцать и он сам знает, как жить. Если заговорить о Боеве, Максим, пожалуй, напомнит, что Родион Борисович, по собственным словам, никому не препятствует. Если сослаться на отца, то тем самым я только подтвержу существование их нелепого соперничества. А если прямо сказать, что мне всё это не нравится, племянник наверняка спросит, какое именно правило он нарушил, сидя за Полечкиным пианино.
Между тем музыка продолжалась. Максим уже не смотрел на меня, Люба снова гладила Соню, а кошка, кажется, была единственным существом в комнате, которое не подозревало о семейных страстях и потому чувствовало себя совершенно счастливым. Я постоял ещё немного и вышел, не сказав ничего существенного.
По дороге к себе я подумал о Боеве. Он почти не предъявлял претензий, хотя имел на это куда больше оснований, чем любой из нас. Отец считал себя вправе ухаживать за соседкой, Максим — отвечать на её внимание, Люба — поступать так, как ей вздумается. Все, казалось, были довольны. Кроме, пожалуй, меня, вздумавшего разобраться в происходящем. И чем дольше я размышлял, тем меньше понимал, с какого конца следует распутывать эту историю.
Я не знал, как реагировать на поступки Максима. Ничего хорошего в том, что семнадцатилетний парень оказался втянут в чужие семейные отношения, я не видел. Но и произносить торжественную речь о нравственности, когда за стеной ещё звучало Полечкино пианино, казалось мне занятием бесполезным и даже смешным. Всё было как будто спокойно, все оставались живы и здоровы — именно этими словами я недавно утешал Боева на кухне. И всё же происходящее было некрасиво, неправильно. Так я тогда рассуждал. И, признаюсь, ничего умнее придумать не сумел.
Глава двадцать третья. Урок
Сорванцова вернулась от Максима поздно, но в таком превосходном расположении духа, словно вернулась с концерта любимого артиста, где ей вдобавок подарили цветы. Она вошла в комнату, не скрывая довольной улыбки, сбросила туфли и некоторое время стояла перед зеркалом, поправляя волосы. Родион Борисович, уже приготовившийся ко сну, приподнялся на локте. Ему хотелось спросить, как прошёл вечер, но он не решился. В последнее время даже безобидный вопрос мог обернуться семейным разбирательством.
— Устала? — осторожно поинтересовался он.
— Немного, — ответила Люба и зевнула, даже не взглянув на мужа.
Этого короткого ответа Боеву оказалось достаточно. Жена не рассердилась, не потребовала оставить её в покое, не припомнила ни одной из его провинностей, о которых он порой узнавал лишь во время очередной ссоры. Стало быть, вечер можно было считать благополучным. Родион Борисович давно научился измерять семейное счастье не радостями, а отсутствием неприятностей.
Люба переоделась и легла в супружескую постель. Подушка под её головой примялась, одеяло шуршало всего несколько секунд, после чего молодая женщина устроилась поудобнее и закрыла глаза. От неё пахло холодным уличным воздухом, духами и чем-то ещё, что Боев не сумел бы определить, даже если бы захотел. Он погасил верхний свет, оставив маленькую лампу у изголовья. В комнате сразу выступили из темноты знакомые предметы: край шкафа, спинка стула с небрежно брошенной одеждой, круглый циферблат будильника.
— Знаешь, Любочка, — заговорил Родион Борисович, — я сегодня опять думал о том, насколько удивительно устроена Вселенная. Мы ведь живём на крохотном шарике и воображаем, будто всё в мире происходит ради нас. А между тем где-то сейчас рождаются звёзды, остывают планеты, совершаются события, о которых человечество, возможно, никогда не узнает.
Он говорил негромко, почти ласково, словно рассказывал сказку перед сном. Сначала ему показалось, что Люба слушает: уголки её губ чуть приподнялись. Воодушевившись, Боев пустился в рассуждения о далёких мирах, загадках вещества и величии человеческой мысли. В полутёмной комнате слышался только его голос: он оживлялся на особенно интересном месте и замедлял речь, когда хотел объяснить трудную мысль.
Люба тем временем уснула. Она спала крепко и безмятежно. Иногда её губы трогала улыбка. Боев видел эту улыбку и принимал её на свой счёт. Ему хотелось думать, что жена улыбается его словам, хотя она уже видела собственные сны, куда мужу входа не было.
Он умолк, лишь окончательно убедившись, что слушательница давно не нуждается в продолжении лекции. Несколько минут лежал неподвижно, прислушиваясь к её дыханию и к редким звукам за стеной. В квартире где-то скрипнула половица; по улице прошла машина, на миг осветив потолок бледным прямоугольником. Боев поправил край одеяла на Любином плече и сам закрыл глаза. Несмотря ни на что, он чувствовал себя счастливым. Для такого счастья требовалось удивительно мало.
Сон пришёл незаметно и распорядился им по-своему. Родион Борисович вдруг оказался в обычной московской школе, перед классом выпускников, и нисколько не удивился тому, что работает учителем физики. Более того, он твёрдо знал: сегодня у него второй урок в этом классе. Первый уже состоялся, хотя вспомнить его не удавалось. Во сне такие обстоятельства принимаются без возражений. Если второй, значит, второй: требовать у сновидения расписание занятий было бы нелепо.
Класс оказался просторным, с высокими окнами и потёртыми партами. За стеклом стояло ясное утро; солнечная полоска лежала на подоконнике, где в жестяной банке зеленело забытое всеми растение. На доске сохранились следы мела, у стены висели таблицы с формулами, а на учительском столе лежал классный журнал. От журнала пахло бумагой и пылью. Всё было настолько убедительно, что Боев невольно расправил плечи.
Ученики смотрели на него по-разному. Кто-то действительно с любопытством, кто-то с терпением, которое старшеклассники приобретают за долгие годы учёбы. На задней парте двое мальчишек о чём-то шептались; девочка у окна выводила в тетради аккуратные строчки. Но Родион Борисович видел прежде всего внимательные лица. Ему хотелось верить, что молодые люди ждут от него не отметок, а истины, и на несколько минут принял желаемое за действительное.
Он прошёлся перед доской, остановился у стола и положил ладонь на журнал. В обычной жизни ему редко удавалось договорить до конца: то его перебивали, то начинали спорить, то попросту переставали слушать. Здесь же перед ним сидел целый класс, и каждый, по крайней мере внешне, был обязан выслушать учителя. От этой мысли Родион Борисович проникся особенной нежностью к педагогической профессии.
— Учитель, знакомясь с учениками, как правило, высказывает своё кредо, — начал он торжественно и остался доволен торжественным звучанием последнего слова. — Мне следовало сделать это на первом уроке, но, думаю, и сейчас не поздно. Во-первых, я счастлив находиться среди вас, в обычной московской школе, где вижу столько молодых, заинтересованных лиц. Вы готовы узнавать новое, а я готов этим новым с вами делиться.
Он сделал паузу, ожидая, что кто-нибудь одобрительно кивнёт. Девочка у окна подняла голову, а на задней парте умолкли. Боев воспринял это почти как овацию.
— Во-вторых, — продолжил он с ещё большим чувством, — я пришёл сюда служить добру и справедливости. Наука не должна быть набором фраз, которые человек заучивает ради оценки. Она должна учить думать. И если когда-нибудь вы обнаружите, что привычное объяснение не выдерживает проверки, не бойтесь задавать вопросы. Даже учителю. Особенно учителю!
Последние слова прозвучали великодушно: казалось, он заранее простил ученикам любые возражения. Он ещё не знал, как скоро ему представится случай проверить собственную терпимость. На первой парте сидел Максим Королевич — семнадцатилетний юноша, которого Родион Борисович знал совсем в другой роли. Во сне эта встреча не показалась ему невероятной: Максим был учеником, он — учителем, и между ними лежал классный журнал, способный, как казалось Боеву, навести порядок в любых человеческих отношениях.
Максим внимательно смотрел на него. На лице юноши появилось знакомое Родиону Борисовичу выражение: вежливое, почти почтительное, но с едва заметной насмешкой. Он поднял руку. Боев приветливо кивнул, уверенный, что сейчас прозвучит первый вопрос настоящего, заинтересованного ученика.
Максим Королевич заговорил неторопливо, с учтивостью участника собрания, получившего слово. Родион Борисович, ещё минуту назад призывавший учеников не бояться возражать даже учителю, приготовился слушать. Он любил вопросы. Особенно те, на которые заранее знал ответ.
— Не представляю себе учителя физики, который стал бы сознательно обманывать учеников, — заметил Максим. Он произнёс это почти доброжелательно, без малейшего вызова, отчего возражение прозвучало ещё неприятнее.
По классу пробежал осторожный смешок. На задней парте кто-то кашлянул, прикрывая рот ладонью; девочка у окна перестала писать и с любопытством посмотрела на учителя. Родион Борисович почувствовал, как торжественная тишина, только что казавшаяся ему свидетельством всеобщего уважения, меняет свой характер. Теперь от него ждали не продолжения речи, а ответа.
— Таких сколько угодно, поверь мне, — сказал он с благодушием человека, снисходительного к чужой наивности. — И не только в физике. Даже в математике можно встретить учителя, который напишет на доске: дважды два — три, а потом поставит двойку каждому, кто посмеет усомниться.
— Но ведь это сразу проверяется, — возразил Максим.
— Проверяется, разумеется! — обрадовался Боев. — Вот именно! Только одно дело — проверить, а другое — осмелиться сказать вслух, что уважаемый человек ошибся. Не всякий решится, да и не всякий уважаемый человек обрадуется.
Он подошёл к доске и взял кусочек мела. Мел оказался коротким, сточенным с одного конца; пальцы сразу побелели. Родион Борисович вывел крупную двойку, рядом вторую, поставил знак сложения и с нарочитой уверенностью написал тройку. Получилось настолько нелепо, что мальчишки с задней парты уже не скрывали улыбок.
— И кто из вас, — спросил он, обводя класс взглядом, — согласится с этим ради пятёрки?
Руки не поднял никто. Даже привычные к покорности ученики не захотели покупать пятёрку такой ценой.
— Вот видите! — воскликнул Боев. — Значит, не всё потеряно.
— Простите, Родион Борисович, — снова заговорил Максим, — но на экзамене нам всё-таки предлагают решать задачи, а не голосовать за правильный ответ.
Максим говорил безукоризненно вежливо. Боев уловил в его тоне что-то до боли знакомое. Максим и дома умел разговаривать так, что придраться к словам было невозможно, а после беседы хотелось открыть окно и глотнуть воздуха. Но во сне Родион Борисович не вспомнил ни Любу, ни супружескую спальню. Перед ним сидел ученик, которому следовало объяснить разницу между знанием и привычкой повторять чужие слова.
— Мы ещё поговорим об экзаменах, — пообещал он. — А сейчас вернёмся к физике. На прошлом уроке, если не ошибаюсь, я изложил вам свои соображения о происхождении Земли и других планет. Кто-нибудь помнит, о чём шла речь?
С задней парты поднялась рука. Её обладатель, Вадим Сердюк, сидел развалившись, словно парта была удобным домашним креслом, и глядел на учителя с неподдельным интересом. У него было круглое, открытое лицо, на котором любая мысль проступала раньше, чем успевали пройти строгую проверку здравым смыслом. Вадим относился к тем ученикам, которые могут забыть формулу через минуту после объяснения, зато навсегда запоминают, как учитель однажды поскользнулся возле кафедры.
— Напомните, пожалуйста, — попросил он. — Я помню только, что все планеты появились из Солнца.
— Совершенно верно! — обрадовался Родион Борисович. — Именно об этом я и говорил.
— А Земля тоже? — уточнил Вадим.
— И Земля.
— И Марс?
— Разумеется.
— А Луна?
Боев замялся на долю секунды. Сердюк торопился так, словно собирался выяснить происхождение всей Солнечной системы до звонка.
— До Луны мы ещё доберёмся, — пообещал учитель. — Давайте соблюдать некоторую последовательность.
— А то у нас вся Вселенная за один урок кончится, — заметил кто-то с задней парты.
В классе рассмеялись. Родион Борисович тоже улыбнулся: шутка была безобидная, а весёлый класс нравился ему больше равнодушного. Он стёр с доски арифметическую нелепицу, оставив в углу только слово «СОЛНЦЕ», и с удовольствием оглядел получившееся начало новой темы.
— Сегодня утром, — сообщил он, — я ехал в транспорте и листал оставленную кем-то книгу по эзотерике. Книга, признаться, весьма сомнительная. Но попалась мне там одна любопытная фраза: Солнце, дескать, выплюнуло своих расплавленных детей. Я даже не понял, о ком шла речь у автора. Зато сравнение показалось мне интересным: оно удивительно близко к моим представлениям о рождении планет.
— Выходит, учебник физики можно заменить книгой по эзотерике? — спросил Максим.
— Ничего подобного! — возмутился Боев. — Я говорю не о доказательстве, а об удачном образе. Даже в сомнительной книге иногда встречается меткая мысль. Но это ещё не делает всю книгу научной.
— А как же тогда, по мнению учёных, появились планеты? — вмешался Сердюк. — Если не из Солнца?
— Из газа и пыли, — ответил Родион Борисович с видом человека, вынужденного повторять чужую, давно надоевшую ему версию.
Вадим недоверчиво прищурился.
— Из обыкновенной пыли? Такой, что на шкафах лежит?
— Не совсем такой, — уточнил Максим, не дожидаясь разрешения учителя. — Речь о веществе протопланетного диска.
— Вот именно, — подхватил Боев, хотя поправка ему явно не понравилась. — Названия звучат внушительно. Мне же хочется понять, что за ними стоит.
— Если из пыли, — задумчиво произнёс Вадим, — значит, кто-то должен был сначала как следует подмести космос.
Теперь рассмеялась и девочка у окна. Родион Борисович постучал мелом по краю доски, призывая к порядку, но сам не удержался от улыбки. Вадим, почувствовав успех, выпрямился и приготовился продолжать.
— А вы, Родион Борисович, правда считаете, что Солнце могло выбросить целую планету?
— Я предлагаю вам рассмотреть такую возможность, — ответил Боев. — И не верить мне на слово. Сравнивать, задавать вопросы, искать слабые места. Для этого мы здесь и собрались.
— Тогда начнём со слабых мест, — сказал Максим и положил ладони на раскрытую тетрадь. — Почему вы уверены, что ваше объяснение лучше общепринятого?
Боев на мгновение умолк. Вопрос был вполне законный — именно таких он сам требовал от учеников. И всё же в голосе Максима слышалось нечто большее, чем школьная любознательность. Родион Борисович снова ощутил раздражение, однако вовремя одёрнул себя. Учитель, призывающий к свободе мысли, не должен сердиться при первом же серьёзном возражении.
— Прекрасный вопрос, Максим, — сказал он и повернулся к доске. — С него, пожалуй, и начнём настоящий урок.
Он поднял мел, собираясь нарисовать Солнце и планеты. Класс затих. Вадим приготовил чистую страницу тетради, Максим не сводил глаз с учителя, а Родион Борисович с радостным волнением почувствовал: сейчас ему предстоит объяснить устройство мира — и, быть может, убедить хотя бы одного человека, который привык ему возражать.
Родион Борисович нарисовал на доске большой круг, обвёл его ещё раз, превратив в подобие плохо испечённого блина, и поставил сбоку несколько точек. Мел скрипнул. В классе пахло мокрой тряпкой, тёплой батареей и тем особенным школьным воздухом, от которого и взрослому человеку чудится, будто он не приготовил домашнего задания. Боев, однако, виноватым себя не чувствовал. Во сне ему было дано редкое преимущество: он стоял перед людьми, которые были обязаны его слушать.
— Вот Солнце, — объявил он, постучав мелом по кругу. — А вот планеты. Мне представляется, что их происхождение связано с самим Солнцем, с процессами, которые в нём происходили. Не с тем, что кто-то когда-то собрал по космосу горсточку пыли и слепил из неё Землю.
— А кто утверждает, будто кто-то собирал? — спросил Максим Королевич. Он сидел на первой парте прямо, держал ручку над тетрадью и, казалось, был готов записать даже учительскую ошибку, если та могла пригодиться на экзамене. — Там ведь речь о притяжении вещества, а не о дворнике с совком.
— Образное выражение, Максим. Не придирайся к совку, — отмахнулся Боев.
— А совок-то космический, — мечтательно произнёс с последней парты Вадим Сердюк. — Им, наверное, целую галактику можно подмести.
Несколько человек засмеялись. Боев тоже улыбнулся: смех, если он не был направлен против него, он охотно считал признаком того, что материал усвоен. Он уже собирался продолжить рассказ о Солнце, но Максим поднял руку.
— Вы говорили, что у вас есть доводы. Какие именно? Ведь сходство идеи с красивым сравнением — ещё не доказательство.
Родион Борисович болезненно поморщился. Домашняя обида, казалось, не имела к уроку никакого отношения, но слово «доказательство» прозвучало так, будто Максим потребовал у него объяснить, по какому праву он вообще стоит у доски. Боев медленно положил мел на деревянный бортик доски.
— Доказательства, молодой человек, не всегда лежат готовыми в школьном учебнике. Иногда надо сначала научиться смотреть. Вспомните фотографию Марса, которую я показывал вам на прошлом уроке. Там видна громадная борозда, целая система ущелий. Разве не возникает мысль о какой-то древней катастрофе?
— Возникает, — согласился Максим. — Но борозда сама по себе ещё не говорит, что в планету ударилось огромное тело. Надо проверять другие объяснения.
— Вот именно! — обрадовался Боев так поспешно, что Максим удивлённо на него взглянул. — Проверять. Я и призываю вас проверять, а не принимать на веру.
— Только свои объяснения вы почему-то просите принимать немедленно, — тихо заметила девочка у окна.
Боев то ли не расслышал, то ли предпочёл не расслышать. За окном стоял осенний день; по стеклу ползла капля дождя, а на подоконнике лежала забытая кем-то варежка. Вадим, не замечая ни дождя, ни варежки, поднял руку и нетерпеливо зашевелил пальцами.
— А Марс-то почему остыл? — спросил он. — Если когда-то был живой, куда у него всё тепло делось?
Этот вопрос пришёлся Боеву как нельзя более кстати. Он вновь взял мел и рядом с изображением Марса вывел кружок с несколькими извилистыми линиями внутри.
— По моему представлению, судьба планеты связана с тем, что происходит в её недрах. Пока там выделяется тепло, планета сохраняет внутреннюю жизнь. Я полагаю, что важную роль играет распад тяжёлых элементов. Можно вообразить недра своеобразным природным реактором. Когда его работа ослабевает, планета постепенно теряет тепло.
— Значит, у Земли тоже батарейка? — спросил Вадим. — Только очень большая и под полом?
— Не батарейка, а природные процессы, — поправил учитель. — И не под полом, а на огромной глубине.
— А если выключится, — продолжал Сердюк, — нам шубы выдадут? Или сразу каникулы?
— Шубы не помогут, если представить крайнее охлаждение, — сказал Боев, решив не потакать легкомыслию. — В космосе чрезвычайно холодно.
— В тени — да, — заметил Максим. — Но планета получает энергию от Солнца. Нельзя просто сказать, что оно совсем не согреет поверхность.
Родион Борисович раздражённо потёр пальцы, испачканные мелом. Он знал, что разговор о тепле может затянуться до звонка, а впереди его ожидало самое интересное — земное магнитное поле. Во сне часы над дверью почему-то показывали сразу два времени: минутная стрелка двигалась вперёд, а часовая, напротив, неторопливо возвращалась назад. Боев не удивился: от школьного имущества можно было ожидать и не такого.
— Хорошо, оставим пока вопрос о том, сколько тепла даёт Солнце. Скажите лучше, почему у Земли существует магнитное поле? — спросил он.
— Из-за процессов в ядре, — ответил Максим. — Движения проводящего вещества.
— Вот, — оживился Боев. — Вот мы и подошли к самому интересному. Принято говорить о железоникелевом ядре и движении вещества. Но мне кажется, что при обсуждении поля нельзя забывать и о радиоактивных процессах. При распаде тяжёлых элементов возникают заряженные частицы, электроны. Не следует ли подумать и об их роли?
— Задуматься можно, — осторожно сказал Максим. — Но это не значит, что они создают магнитное поле Земли. Для такого вывода нужны расчёты и наблюдения.
— Ты всё время требуешь расчётов, — с досадой заметил Боев.
— А разве на физике это плохо?
Вопрос был прост, но ответить на него оказалось труднее, чем рассуждать о рождении планет. Родион Борисович повернулся к доске и изобразил вокруг Земли несколько дуг. Одна вышла кривой и упёрлась прямо в слово «Солнце».
— Представьте поле защитным щитом, — произнёс он. — Без него жизнь на планете столкнулась бы с серьёзными опасностями.
— А от ультрафиолета нас разве не атмосфера защищает? — спросила та же девочка у окна, уже без всякой робости.
— Атмосфера, разумеется, тоже защищает нас, — ответил Боев после короткой паузы. — Я говорю о совокупности условий, благодаря которым мы здесь сидим и спорим.
Максим посмотрел на него с явным интересом: впервые за урок учитель не отверг возражение с порога. Но Боев уже спешил дальше, опасаясь, что уступка будет принята за поражение.
— Впрочем, довольно о магнитном поле. Вернёмся к воде. Откуда, по-вашему, она взялась на Земле?
— Из крана, — ответил Сердюк, не задумываясь.
— Сердюк!
— А если серьёзно, из вулканов? — поспешно исправился тот. — Вы ведь что-то такое говорили.
— Именно. Вулканические газы, выделение вещества из недр — всё это важно, — сказал Боев. — Но я хочу показать вам более широкую картину. Водород — один из основных элементов Вселенной. В звёздах идут реакции, в ходе которых образуются другие элементы. Представьте себе огромную мастерскую природы, где из простого постепенно возникает сложное.
— А почему тогда не все элементы сразу превращаются в планеты? — спросил Максим.
— Потому что между возникновением вещества и возникновением планеты лежит множество процессов, — ответил Боев. — Я предлагаю свою картину этих процессов, а не готовую формулу для контрольной работы.
— Но вы говорили, что всё легко и доказательно, — напомнил Максим.
Боев хотел ответить резко, однако вовремя сдержался. Он вдруг заметил, что ученики слушают совсем не так, как ему представлялось в начале сна. Кто-то честно пытался разобраться, кто-то нетерпеливо ждал конца спора, а Сердюк рисовал на полях тетради Землю с печной трубой, из которой валил дым. И всё же класс не был равнодушен. Вопросы следовали один за другим, хотя и не те, на которые Боев рассчитывал.
— Вы поймите, — сказал он уже тише. — Меня возмущает не то, что у науки есть объяснения. Меня возмущает, когда любое объяснение превращают в неприкосновенную истину, а сомневающемуся предлагают молчать.
— Сомневаться нужно, — сказал Максим. — Только сомнение ведь относится и к вашей версии тоже.
На несколько мгновений в классе установилась тишина. Даже Сердюк перестал шуршать страницами. Боев увидел перед собой семнадцатилетнего юношу, который наяву был для него источником мучительного семейного унижения, а во сне спокойно требовал одного: чтобы учитель применял к собственным словам те же правила, что и к чужим. От этой мысли Родиону Борисовичу стало жарко. Он подошёл к окну, хотя там было ничуть не прохладнее, чем у доски.
— Что ж, — сказал он наконец, оборачиваясь. — Проверять так проверять. Только есть ещё один вопрос: что делать человеку, если он убеждён в одном, а на экзамене от него требуют другого?
Максим положил ручку на парту. В его глазах появилось выражение, которое Боев уже успел возненавидеть: спокойная решимость отвечать, не делая скидок ни на возраст, ни на положение собеседника.
— Вот об этом, Родион Борисович, я как раз и хотел с вами поговорить, — сказал он.
Максим не торопился продолжать. Он посмотрел на лежавшую перед ним тетрадь, выровнял её по краю парты, будто ровный край тетради мог придать убедительности его словам, и только после этого поднялся. Во сне Родиона Борисовича всё происходило необыкновенно отчётливо: за окном раскачивалась голая ветка, в коридоре кто-то волочил по полу ведро, а на последней парте Вадим Сердюк старательно выводил в тетради заголовок «Наука и жизнь». Ниже он уже успел нарисовать маленький костёр.
— Родион Борисович, — произнёс Максим таким вежливым тоном, что Боев сразу насторожился, — вы опытный учитель и рассказываете увлекательно. Я даже не спорю, что ваши объяснения заслуживают внимания. Но вы забыли об одном обстоятельстве. Нам скоро сдавать экзамены.
— Экзамены? — повторил Боев, словно услышал о неприятности, о которой он предпочёл бы вовсе не слышать.
— Именно. У нас выпускной класс. От оценок зависит поступление, да и дома к нашим отметкам относятся серьёзно. Я, например, иду на золотую медаль. Мне не хотелось бы потерять её из-за того, что на экзамене я начну доказывать вашу теорию происхождения планет.
По классу прокатился одобрительный шорох. Кто-то кивнул, кто-то незаметно убрал под учебник листок с конспектом Боева. Девочка у окна, до этого слушавшая урок не отрывая взгляда от доски, подняла руку, но, встретившись с учителем взглядом, опустила её. Родион Борисович ощутил неприятный холодок под воротником. Ещё недавно он видел перед собой благодарную аудиторию; теперь выяснялось, что у благодарной аудитории есть собственные планы на будущее.
— И что же ты предлагаешь? — спросил он, стараясь сохранить спокойствие. — Отказаться от здравомыслия? От истины? Лишь бы в ведомости появилась нужная цифра?
— Я предлагаю разделять две вещи, — ответил Максим. — На уроке мы можем обсуждать любые гипотезы. Но на экзамене нас спрашивают по программе. Если вы уверены, что учебники ошибаются, докажите это учёным. А нам зачем расплачиваться за спор, в котором мы даже не успели разобраться?
Боев хотел возразить немедленно, но слова почему-то задержались. Максим говорил без подобострастия, но рассуждал последовательно. Оттого возражать было ещё труднее. Родион Борисович терпеть не мог, когда человек, которого он мысленно уже причислил к своим противникам, вдруг оказывался прав хотя бы в одном.
— Ты рассуждаешь так, будто правда существует отдельно от человека, — сказал он наконец. — Сегодня тебе велят повторить ошибку ради медали, завтра — подписать бумагу ради должности, послезавтра — промолчать, когда обижают слабого. И каждый раз найдётся уважительная причина. А потом человек оглянется и обнаружит, что всю жизнь был примерным учеником, только собственную совесть так ничему и не научил.
Вадим Сердюк поднял голову.
— Значит, за совесть тоже оценку ставят? — спросил он. — А пересдача бывает?
Несколько человек засмеялись. Боев тоже улыбнулся: вопрос был шутливый, но ему захотелось услышать в нём поддержку.
— Совесть, Сердюк, не экзаменатор. Она хуже. С ней нельзя договориться и невозможно подсмотреть ответ у соседа.
— Вы с моей совестью просто не знакомы, — пробормотал Вадим, однако достаточно громко, чтобы услышали передние парты.
Максим не улыбнулся. Он стоял, опершись ладонями о стол, и смотрел на Боева без прежней насмешки.
— А если я честно скажу на экзамене, что существуют разные гипотезы, и изложу ту, которую требуют знать? Где здесь подлость? Вы ведь сами призывали нас думать, а не повторять за учителем. Почему теперь хотите, чтобы мы повторяли за вами?
Вопрос попал в цель. Родион Борисович перевёл взгляд на доску, где ещё оставались круги, стрелки и размашистое слово «ЗЕМЛЯ». На миг ему почудилось, будто меловые линии перепутались и уже не складываются в стройное объяснение. Он ведь действительно призывал учеников сомневаться — и гордился этой широтой взглядов. Но сомнение Максима почему-то воспринималось не как результат урока, а как личный вызов.
— Я хочу, чтобы вы не выдавали за доказанное то, в чём сами сомневаетесь, — сказал Боев. — И чтобы не боялись задавать вопросы. Прежде всего себе.
— Тогда разрешите мне не соглашаться с вами, — спокойно попросил Максим.
— Разрешаю, — ответил Боев и неожиданно для себя добавил: — Более того, требую. Но ты тоже разреши мне считать твою золотую медаль не самым важным событием во Вселенной.
— Для Вселенной — конечно, — согласился Максим. — А для моей матери она, возможно, важнее всех ваших планет вместе взятых.
Эта реплика вызвала смех, и Родион Борисович почувствовал укол ревности, которому во сне никак не находилось места. Перед ним стоял не просто выпускник, дороживший будущим. Это был Максим — тот самый юноша, к которому уходила Люба, пока её муж рассказывал ей о неведомых мирах. Боев смутно помнил об этом, словно о событии из чужой жизни, и потому ещё упорнее держался за учительскую кафедру. Здесь, по крайней мере, он имел право задавать вопросы первым.
— Золотая медаль, — произнёс он с нарочитой важностью, — в наше время порой ценится не намного выше шоколадной. А правда всё-таки остаётся правдой, даже когда за неё не дают ни грамоты, ни конфет.
— Вы говорите так, будто от нас требуют идти на костёр, — заметил Максим.
— На костёр за убеждения теперь, к счастью, не посылают, — сказал Боев. — Но от этого убеждения не теряют своей цены. Экзамен, Максим, бывает не только по физике. Иногда это экзамен на честность, порядочность и зрелость.
— Значит, вы предлагаете мне в мире, где всё решают отметки и бумаги, пожертвовать своим будущим ради вашей правоты? — спросил Максим. — Для вас это красивый поступок. Для меня провал экзамена может оказаться тем самым костром, только без пламени и зрителей.
В классе стало тихо. Даже Сердюк перестал шуршать тетрадью. Боев смотрел на Максима и впервые за весь сон не мог решить, что сильнее раздражает его в этом юноше: самоуверенность или умение без крика отстаивать своё. Хотелось произнести что-нибудь окончательное, после чего спор закончился бы безоговорочной победой учителя. Но готовой фразы не находилось.
— Ты всё сводишь к выгоде, — сказал он наконец.
— Нет. Я просто не хочу, чтобы за вашу смелость расплачивались другие.
Боев подошёл к окну. На стекле отражался класс: длинные ряды парт, головы учеников и его собственная фигура, слегка согнутая в плечах. Отражение почему-то напоминало ему не победителя в споре, а человека, который слишком долго спорил с собственным отражением. Он обернулся.
— Хорошо, — произнёс он. — Пусть каждый из вас на экзамене отвечает так, как считает нужным. Но я прошу одного: не путайте выученный ответ с собственным убеждением. И никогда не объявляйте глупостью чужую мысль только потому, что её нет в учебнике. Сначала проверьте её. Как следует проверьте.
— А если после проверки она всё-таки окажется глупостью? — осторожно уточнил Вадим.
— Тогда тем более не бойтесь об этом сказать, — ответил Боев, и класс удивлённо притих. — В том числе мне.
Сердюк посмотрел на свой нарисованный костёр, подумал и пририсовал рядом ведро воды.
— Вот это уже разумно, — сообщил он соседу. — Наука наукой, а технику безопасности никто не отменял.
Максим сел. Родион Борисович закрыл крышечку коробки с мелом и задержал руку на классном журнале. Ему хотелось верить, что урок удался. Однако он не знал, чему именно сегодня научил этих ребят — и чему, против собственной воли, научился сам. За дверью послышались торопливые шаги, кто-то засмеялся в коридоре. До звонка оставалось немного времени, а спор, казалось, ещё не исчерпал себя.
Похоже, последнее слово оставалось за каждым.
Родион Борисович вновь раскрыл журнал наугад и обнаружил на странице собственную фамилию, выведенную красными чернилами. Под ней стояла отметка, похожая на вопросительный знак. Боев моргнул, провёл пальцем по бумаге — и запись исчезла. Вместо неё оказались обычные школьные клеточки, куда следовало вписывать оценки. Сон, как это часто бывает, не считал нужным объяснять подобные проделки.
В классе между тем поднялся негромкий гул. Ученики поглядывали на часы над дверью. Большая стрелка медленно ползла к двенадцати, маленькая застыла между делениями; часы, по-видимому, тоже не собирались сдавать экзамен по точным наукам. У окна кто-то принялся застёгивать портфель, а девочка с третьей парты осторожно спрятала под учебник бутерброд, до того лежавший у неё на коленях.
— Подождите, — сказал Боев, заметив эти приготовления. — Урок ещё не окончен.
— Мы и не уходим, Родион Борисович, — отозвался Сердюк. — Мы морально готовимся к окончанию. Это разные процессы.
— Ты, Сердюк, за сегодняшний день сделал замечательное открытие: оказывается, можно говорить и не мешать другим думать. Жаль только, что ты им пока не пользуешься.
Класс засмеялся. Сердюк поклонился, сидя на месте, как артист, вызванный на поклон. Боев хотел улыбнуться вместе со всеми, но взгляд его снова остановился на Максиме. Тот сидел прямо, положив руки на парту, и не смеялся. Это спокойствие казалось Родиону Борисовичу особенной дерзостью. Казалось бы, что ему до школьника, до его медали, до того, как тот ответит экзаменатору? И всё же именно от этого юноши Боев никак не мог отстать.
— Королевич, — произнёс он, — ты ведь понял, что я говорил не только об экзаменах?
— Понял, — ответил Максим. — Вы говорили о том, что человек должен отвечать за свои убеждения.
— Именно.
— И ещё о том, что убеждения нужно проверять. Свои тоже.
Боев помолчал. На это возразить было нечего: он сам только что произнёс эти слова перед всем классом. Ему даже захотелось похвалить Максима за внимательность, но похвала почему-то застряла в горле. Перед ним сидел не только ученик, которому следовало помочь разобраться в предмете, но и человек, чьё существование делало его собственную жизнь унизительно сложной. Во сне эта мысль мелькнула и тотчас отступила, словно перед освещённым окном задёрнули занавеску.
— Вот и хорошо, — сказал Боев. — Значит, хоть что-то из нашего разговора ты вынесешь.
— Я вынесу больше, если вы не станете считать несогласие с вами признаком непорядочности, — ответил Максим без вызова.
Родион Борисович отодвинул журнал. Его всё ещё задевали этот спокойный голос, прямая спина Максима, способность юноши рассуждать о будущем так, словно никакого другого человеческого горя вокруг не существовало. Но вместе с обидой возникало неприятное подозрение: учитель, требующий от ученика честности, сам обязан быть честен хотя бы на протяжении одного урока.
— Не стану, — сказал он наконец. — Во всяком случае, постараюсь. Только и ты запомни: удобный ответ ещё не обязательно верный. Даже если за него обещают пятёрку.
— Запомню, — кивнул Максим. — А вы запомните, что неудобный ответ тоже не обязательно верный.
— Вот теперь действительно пора звонить, — объявил Сердюк. — А то они до утра друг другу правду говорить будут. Нам же домой надо.
С последней парты донёсся смех. Кто-то тихонько хлопнул ладонью по столу. Вадим, ободрённый поддержкой, поднялся, прижал к груди тетрадь и с таким серьёзным видом посмотрел на учителя, будто готовился произнести речь на выпускном вечере.
— Родион Борисович, вы только не расстраивайтесь, — сказал он. — Королевич — это ещё не весь наш класс. А мы с вами хоть завтра — на костёр.
Вадим говорил так горячо, что Боев невольно растрогался. Вот оно, подумал он, настоящее ученическое доверие: ещё вчера эти ребята не знали его имени, а сегодня готовы защищать убеждения учителя, не разобравшись до конца даже в том, какие именно убеждения предстоит защищать. Впрочем, мысль о том, что ребята не вполне понимают, за что готовы пострадать, ему не понравилась; Боев предпочёл её не развивать.
— На костёр? — переспросил он. — Ты представляешь себе, Сердюк, что это такое?
— Приблизительно. У нас во дворе прошлой осенью мусорный бак горел. Я близко не подходил, но впечатление получил сильное.
— А я бы сперва уточнил, за что гореть, — подал голос кто-то из середины класса.
— Правильный вопрос, — заметил Максим. — И хорошо бы ещё выяснить, нельзя ли обойтись без костра.
— Никакого уважения к исторической романтике, — вздохнул Сердюк. — Я им предлагаю подвиг, а они сразу технику безопасности вспоминают.
Боев засмеялся первым. Ему словно позволили наконец перестать доказывать свою правоту. Он посмотрел на лохматого Сердюка с тетрадью, испещрённой рисунками, потом на остальных учеников. Они были обыкновенными школьниками: голодными, шумными, нетерпеливыми, не склонными к самопожертвованию — и оттого особенно живыми. Боев вдруг понял, что именно такими они ему нравятся больше, чем безмолвными почитателями его теорий.
И тут зазвенел звонок.
Звук был пронзительный, настойчивый, какой-то не по-школьному домашний. Казалось, он доносился не из коридора, а из самого журнала, лежавшего на учительском столе. Ученики разом задвигали стульями. Сердюк уже одной ногой стоял в проходе, но Боев поднял ладонь.
— Минуточку! — сказал он. — Ты обещал, Сердюк, завтра на костёр? Так вот: «Завтра, завтра, не сегодня, — так лентяи говорят». На костёр надо идти сегодня, завтра будет поздно.
— Тогда я, пожалуй, сначала пообедаю, — отозвался Вадим. — На голодный желудок подвиги плохо совершаются.
Ребята рассмеялись, а звонок продолжал трезвонить с такой силой, будто школьное начальство решило не отпускать класс до тех пор, пока все окончательно не выяснят отношения с истиной. Боев положил ладонь на журнал. На мгновение ему показалось, что Максим хочет подойти и сказать что-то ещё, уже не о физике и не о медали. Родион Борисович даже сделал шаг навстречу. Но лица учеников поплыли, доска отдалилась, окно стало узким прямоугольником света, и весь класс, вместе с партами, мелом и недосказанным, растаял.
Звонил будильник.
Боев открыл глаза и несколько секунд не мог сообразить, откуда в школьном классе взялась супружеская кровать. Потом увидел знакомый шкаф, занавеску, полоску утреннего света на стене и Любу, крепко спавшую рядом, будто на свете не существовало тревожных вопросов. Будильник надрывался на тумбочке. Родион Борисович нащупал его рукой, выключил и осторожно повернулся к жене. Она не проснулась, только чуть заметно пошевелила губами, словно ей снилось что-то приятное.
Он полежал неподвижно, прислушиваясь к утренней тишине. Перед глазами ещё стояли лица школьников, смех Сердюка и серьёзный взгляд Максима. Последний почему-то уже не раздражал его так сильно. Во сне он успел высказать немало замечательных мыслей, отстоять свои взгляды и даже уступить в том, в чём уступить было необходимо. Урок, по его мнению, получился на редкость содержательным. А что ученики не сразу согласились — это, пожалуй, даже к лучшему. Согласие без спора подозрительно напоминает сон, в котором никто не смеет разбудить учителя.
Родион Борисович улыбнулся, подтянул одеяло к плечу Любы и ещё раз взглянул на будильник. Впереди был обычный день — с хлопотами, недоразумениями и вопросами, на которые не отвечал ни один школьный учебник. Но утро начиналось хорошо. Боев проснулся в превосходном настроении.
Глава двадцать четвёртая. Корнеева и Долгов
Я зашёл к Елене Петровне Корнеевой без определённой цели. Соседские визиты тем и хороши, что для них не требуется ни торжественного повода, ни заранее заготовленной речи. Достаточно позвонить в дверь, спросить о здоровье и, получив приглашение, устроиться там, где хозяева привыкли принимать гостей. У Корнеевой даже самый непритязательный разговор постепенно превращался в обстоятельную беседу: она помнила сотни случаев из школьной жизни и рассказывала о них так, будто только вчера вышла из класса, оставив на доске недописанное задание.
В комнате было по-домашнему тепло. За стеклом серванта стояли фарфоровые фигурки и чашки, которые, судя по всему, берегли для особых случаев. Я задержал на них взгляд, но разговор начался со школьного расписания.
— Скажите, Елена Петровна, почему бы не начинать занятия в девять вместо восьми? — спросил я. — Час сна для школьника, по-моему, полезнее многих наставлений о здоровом образе жизни.
— А родители? — тут же возразила она. — Им надо ребёнка в школу отвести и на работу успеть. Если уроки с девяти, кто за ним проследит? Особенно за маленькими. Некоторые и вовсе до школы не доберутся. Хотя ты прав в одном: на первом уроке дети спят.
— Даже старшеклассники?
— Особенно они! Сидит такой великан, плечами чуть ли не всю парту занял, а глаза закрываются. Его дома с кровати стащили, в школу отправили, а разбудить забыли. Учитель ему вопрос, а он смотрит так, словно его среди ночи подняли и требуют немедленно объяснить устройство Вселенной.
— На производстве бывает не лучше, — заметил я. — Рабочий день начинается в восемь, а полное пробуждение коллектива — часам к десяти. Разница лишь в том, что взрослым не ставят двойки за сонливость.
— Вот поэтому я всегда просила: не ставьте мне первый урок! — Елена Петровна подняла палец, словно обращалась не ко мне, а к завучу. — Мне самой зачем затемно тащиться? Но ведь всё равно ставили. То один заболел, то другого заменить некем. А однажды вообще вышла история.
Она устроилась поудобнее и принялась рассказывать. В школу взяли молодую учительницу для седьмых и восьмых классов. Та выдержала две недели и исчезла из педагогической жизни так решительно, словно бежала из осаждённой крепости. Расписание, однако, осталось: уроки в нём стояли на своих местах и, в отличие от учительницы, исчезать не собирались.
— Звонит мне завуч: «Елена Петровна, выручайте». Я говорю: «Конечно, опять я. А у меня своё расписание. Почему я должна всё бросать?» Она вздыхает, уговаривает. Я сперва отказалась. Потом думаю: дети-то при чём? Согласилась, но попросила переставить часы. У той учительницы первые уроки были — ей удобно, она ещё где-то подрабатывала. А мне-то зачем? И что ты думаешь? Завуч отвечает: «Невозможно. Всё составлено». Как будто расписание на каменных плитах высечено!
— И вы смирились?
— Не сразу. Сашенька моя даже позвонила завучу. Говорит: «Мама вас выручает, а вы её по темноте и гололёду гоняете. Это же для здоровья опасно». Но завуч одно: нельзя ничего изменить. Пришлось ходить к первому уроку. А через полгода, представь, всё-таки изменили. Оказывается, можно было!
— Не тогда ли вы стояли у школьного забора и плакали от безысходности? — спросил я, припомнив её прежний рассказ.
Елена Петровна не пожелала долго говорить о собственных слезах. Для неё куда важнее было объяснить, почему молодые педагоги так часто терпят поражение в первые недели работы.
— Они думают: войдут в класс, дети сядут ровненько, достанут тетради, будут слушать каждое слово. А ребята первым делом проверяют, что перед ними за человек. Если учитель нервничает, кричит, выходит из себя — всё, пропал. Его начнут испытывать каждый день. Иные до такого доведут, что человек зарплату получать не захочет, лишь бы больше их не видеть.
— А вы как усмиряли эту вольницу? — спросил я. — Неужели обходились без публичных казней, насмешек над внешностью и прочих старинных педагогических средств?
— Зачем унижать? — искренне удивилась Корнеева. — Я спокойно говорила: «Ребята, я сюда зачем пришла? С вами работать или просто посидеть? Если вам урок не нужен, у меня книжка интересная есть. Я её почитаю, а вы развлекайтесь». И пишу задание на доске. Не кричу, не бегаю между партами. Они сперва шумят, потом один другому: «Да тихо ты!» — и постепенно успокаиваются.
Я представил себе эту сцену: класс шумит, а Елена Петровна, словно пассажирка, терпеливо ожидающая отправления поезда, достаёт книгу. Думаю, этот способ действовал вовсе не потому, что дети внезапно начинали стыдиться своего поведения. Просто перед ними оказывался взрослый человек, которого трудно было заставить играть по их правилам.
— Значит, авторитет вы завоевали?
— Со временем. Я ведь и чужие уроки подменяла. Заболел учитель — иду. У меня свободный час — остаюсь. Меня знают не только те, кому я преподаю, а почти вся школа. Увидят в дверях: «Елена Петровна пришла». Уже понимают: лучше заняться делом.
— А если одновременно в двух классах урок? — спросил я. — Разорваться, как известно, удаётся далеко не каждому учителю.
— И такое бывало. Если у меня старшеклассники, отправляю двух толковых ребят в другой класс. Одному говорю: «Вот тема, вот параграф, пусть читают, отвечают на вопросы». Второму поручаю за порядком смотреть. Сама, разумеется, проверяю, как они там. Главное — чтобы дети были заняты, а не носились по коридорам.
Я заметил, что в этой системе старшеклассники получали возможность ненадолго испытать все прелести учительской профессии. Возможно, после такого опыта у некоторых пропадало желание шуметь на чужих уроках. Но Елена Петровна уже перешла к следующей мысли.
— Учителю нельзя быть предсказуемым, — сказала она. — Откроешь журнал, посмотришь, что проходили в прошлый раз, и от этого строишь занятие. В одном классе можно быстрее идти, в другом надо задержаться. А если каждый урок по одному шаблону — дети уснут и без всякого раннего подъёма.
— Специалиста сразу видно, — сказал я.
— А как же! Вот с Настей занимаюсь. Поначалу она и десяти минут не могла внимательно слушать. Я ей объясняла: у тебя три задачи — узнать, понять, запомнить. Не по очереди, а вместе. И знаешь, в прошлый раз она вдруг говорит: «Еленочка Петровна, мы уже три часа работаем!» А сама отвечает вдумчиво, не торопится, рассуждает. Я её похвалила. Когда время так проходит — значит, не зря сидели.
— И часто она у вас бывает?
— По субботам и по понедельникам, к половине пятого. В восемь уходит. Воскресенье мы оставили свободным: Сашенька с детьми приезжает. Всё-таки и у учителя должна быть своя жизнь, не только школьные тетради.
Она произнесла это не жалуясь, а с удовлетворением человека, сумевшего наконец распределить обязанности по дням недели. Я снова посмотрел на сервант: за каждой вещью в этом доме, похоже, скрывалось отдельное воспоминание.
Пока Елена Петровна устраивалась в кресле, я подошёл к серванту. За стеклянными дверцами стояли фигурки, чашки с тонкими золочёными ободками, блюда и салатницы. Это была не столько коллекция, сколько летопись семейной жизни: вещи покупали в разные годы, перевозили из города в город, берегли, а некоторые, судя по всему, всё-таки не уберегли.
— Елена Петровна, а вот эти три грации — фарфоровые? — спросил я, нагнувшись к стеклу. — Или у вас тут филиал античного музея?
— Фарфоровые, — ответила она с той уверенностью, с какой только что говорила о школьном журнале. — И мальчик с девочкой, которые кувшин несут, тоже фарфоровые. Всё это фарфор.
— Немецкий?
— Этого не знаю. Покупали мы их в Риге. С мамой ходили на рынок. Там, знаешь, как торговали? Прямо на земле покрывало расстелют, а на нём чего только нет. Чашки, тарелки, фигурки, какие-то безделушки. Ходишь, смотришь, выбираешь. И всё хочется взять, потому что после войны любая красивая вещь казалась чуть ли не праздником.
Она поднялась и подошла ко мне. Стекло серванта отразило её лицо и моё плечо; за отражениями три фарфоровые грации невозмутимо ожидали очередного семейного разбирательства.
— У нас разных статуэток было много, — продолжала Елена Петровна. — Да мама немало перебила. Начнёт мыть — и обязательно что-нибудь из рук выскользнет. Разобьёт и выбрасывает. Я приду: где фигурка? А её уже нет. И Сашенька потом отличилась. Столько фарфора расхлопала — кошмар!
— Выходит, у вас в семье красоту приобретали одни, а проверяли на прочность другие?
— Вот именно! — засмеялась она. — Саше вообще железные тарелки надо давать. Упадут — хоть не разобьются. А посуда у меня хорошая была и есть. Сервизы красивые, блюда, салатницы. Я всегда любила, чтобы на столе стояло что-нибудь приятное глазу. Даже если обед самый простой, не обязательно же подавать его как в столовой.
Я снова присмотрелся к мальчику и девочке с кувшином. У мальчика было серьёзное лицо, словно воду ему доверили нести не для домашнего хозяйства, а для нужд государства. Девочка придерживала сосуд с другой стороны и, по-моему, относилась к поручению гораздо спокойнее. Краска на фигурке кое-где потускнела, но это только прибавляло ей возраста, а с ним и достоинства.
— А почём продавали такую красоту? — спросил я. — Помните цены?
— О-о, Серёжа, что ты спрашиваешь! Когда это было? Только война закончилась. Сорок пятый год. Цены разные были. Разве теперь вспомнишь?
Она произнесла «сорок пятый» негромко, и в комнате словно изменился воздух. Минуту назад мы обсуждали разбитые чашки и неловкость Сашеньки, а теперь за фарфоровой полкой открывались дороги, по которым когда-то ездила совсем юная Елена Петровна. Я спросил о том, чего ещё не успел понять в её рассказе.
— Вы говорили, что в Риге жили два раза?
— Два. Первый раз приехали туда в конце декабря сорок четвёртого, а в августе сорок пятого уехали в Выборг. Потом снова вернулись в Ригу. Я уже в другую школу пошла. Там была семьдесят вторая, русская. А потом — десятая, девичья. Одни девчонки учились. В ней восьмой класс закончила.
Она перечисляла города и школы так свободно, будто открывала старый альбом и точно знала, на какой странице лежит каждая фотография. Я же мысленно расставлял даты по порядку, стараясь не запутаться в переездах.
— А Ростов когда появился?
— Позже. В апреле мы переехали в Ростов. Меня прямо с девятого класса сдёрнули, пришлось в новый коллектив входить. Пошла в шестьдесят вторую школу, там и десятилетку закончила. Представляешь, только к одним учителям привыкнешь, к девчонкам присмотришься — опять чемоданы собирай.
— Нелегко, наверное, было учиться, всё время меняя школы.
— Да почему? Училась я хорошо. Только один раз отставала немного, когда из Выборга в Ригу приехали, в седьмой класс. Там геометрию уже проходили, а в Выборге мы её ещё даже не начинали. Я сижу, слушаю и ни бельмеса не понимаю. Учитель что-то на доске чертит, все кивают, а я думаю: откуда они это знают? Если мне не преподавали, как я могу понимать?
Она взяла со стола карандаш и машинально провела им в воздухе две пересекающиеся линии. Школьная доска, видно, и спустя столько лет оставалась для неё чем-то привычным, почти домашним.
— И что же вы сделали? — спросил я.
— Позанималась немножко. Разобралась. Стала понимать. А потом экзамены на пять сдала. Вот тебе и отставание. Главное — не пугаться, если чего-то не знаешь. Надо выяснить, чего именно не понимаешь, и с этого места начинать. Я и Насте сейчас то же самое говорю.
Я подумал, что Елена Петровна и вне школы не переставала быть учительницей. Даже рассказывая о собственном детстве, она незаметно превращала воспоминание в урок — правда, такой, на котором хотелось слушать, а не поглядывать на часы. В её словах не было жалобы на послевоенную жизнь. Скорее удивление: столько раз приходилось начинать заново, а она всё-таки успевала учиться, привыкать к новым людям и запоминать названия школ, будто те были вехами на карте.
— Значит, фарфоровые грации уцелели после всех ваших переездов, — заметил я. — Им повезло больше, чем некоторым сервизам.
— Ещё как повезло! — Елена Петровна осторожно прикрыла дверцу серванта. — Я теперь и сама лишний раз их не трогаю. Пусть стоят. Они мне всю жизнь напоминают.
Она вернулась в кресло, а я ещё задержался у стеклянных полок. В фигурках не было ничего величественного, но их долголетие внушало уважение: пережить переезды, семейные уборки и руки нескольких поколений — дело, пожалуй, не менее трудное, чем удержать вдвоём тяжёлый кувшин. Мне хотелось спросить, какие ещё вещи приехали вместе с Корнеевыми из Риги, но в прихожей резко прозвенел дверной звонок.
Елена Петровна повернула голову.
— Кто это ещё? — произнесла она без особого удивления, словно звонки в её квартиру подчинялись расписанию, известному только посетителям.
Я отошёл от серванта. Разговор о прошлом оборвался.
Звонок повторился, теперь настойчивее. Елена Петровна поднялась из кресла, поправила кофту и направилась в прихожую. Я услышал, как щёлкнул замок, затем её удивлённый смех.
— Виталик! Ты чего голый пришёл?
— Я помылся, Елена Петровна, — донеслось из-за двери. — Я быстро. Только спросить.
В комнату вошёл Виталий Долгов, наш сосед, человек с военной выправкой, особенно неожиданной в домашних трусах и майке. Волосы его были ещё влажными после душа, на ногах — шлёпанцы. Необычность своего визита он, кажется, сознавал, но тревога оказалась сильнее заботы о приличиях. В одной руке Виталий держал тарелку, прикрытую другой тарелкой, словно пришёл не за советом, а на скромный семейный ужин.
— Ты хоть оделся бы, — заметила хозяйка, пропуская его. — На лестнице не лето.
— Я же рядом живу. Добежал и обратно добегу. Не беспокойтесь, — сказал он и, заметив меня, оживился: — Серёж, и ты здесь! Очень хорошо. Значит, можно сразу со всеми посоветоваться.
Он поставил принесённое на свободный угол стола. Под верхней тарелкой обнаружились тушёный кабачок и солёные огурцы, аккуратно нарезанные кружочками и посыпанные зелёным луком. Рядом Виталий пристроил баночку из-под солений. Даже в спешке он не забыл об угощении. От огурцов пахло укропом и рассолом, от кабачка — жареным луком. Елена Петровна посмотрела на гостинцы с благодарностью и беспокойством: ей самой хотелось накормить Виталия, а не брать у него продукты.
— Садись, раз пришёл. Что стряслось?
Виталий не сел. Он прошёл к окну, вернулся, потёр лицо ладонями и заговорил с такой поспешностью, будто боялся, что его перебьют:
— Елена Петровна, что вы думаете насчёт угрозы моей бывшей жены? Она сказала, что может лишить меня родительских прав. Вот на каком основании? Я же отец. У меня две дочери. Я от них не отказывался.
— Она тебе что-нибудь прислала? Из суда, например? Или позвонила сегодня?
— Нет. Не прислала и не позвонила. Она раньше угрожала. Но я всё время об этом думаю. Скажите, может она или не может?
Елена Петровна усадила его в кресло. Это удалось не сразу: Виталий дважды привставал, будто серьёзный разговор требовал стоять по стойке смирно. Наконец он опустился на сиденье, положил руки на колени и посмотрел на хозяйку с такой надеждой, что она невольно смягчилась.
— Виталик, я не юрист, — сказала она. — Одних угроз мало. Такие вопросы не решают по прихоти. Ты ведь должен понимать: есть закон, суд, обстоятельства, которые нужно доказывать. Если тебя действительно вызывают или присылают бумаги, надо идти к специалисту, а не гадать у меня на кухне.
— То есть просто так она не может?
— Просто так — нет. Но и успокаиваться только потому, что я тебе это сказала, не надо. Ты лучше объясни, что у тебя с дочками. Ты их видишь?
Он отвёл глаза. На несколько мгновений в комнате стало тихо. Настенные часы вдруг застучали отчётливее.
— Видеть-то… — начал Виталий и остановился. — Они с матерью. Я боюсь, что она им обо мне наговорит. Девчонки маленькие, им что скажут, тому и поверят. А потом вырастут — и решат, что отец их бросил.
— Не торопись за них решать, — ответила Корнеева. — Сейчас они живут с матерью и зависят от неё. Потом будут взрослыми людьми, сами станут вспоминать, кто и как к ним относился. Только ты не исчезай из их жизни. И не пытайся с ними выяснять отношения через мать. Детям от этого хуже.
— Я и не хочу, — быстро сказал Виталий. — Я хочу, чтобы всё по-человечески. Я же работал, обеспечивал семью. Разве это не считается?
— Считается, конечно. Только детям, кроме денег, нужен отец. Не отец с обидой на весь свет, а такой, к которому можно обратиться. Вот об этом и думай.
Он долго кивал, будто записывал её слова про себя, а потом снова заговорил о бывшей жене, алиментах и несправедливости. Елена Петровна выслушивала, изредка возвращая разговор к дочерям. Мне показалось, что она не столько советует, сколько помогает Виталию разобраться в собственных страхах. Для человека, привыкшего доказывать свою правоту громкостью голоса, такое занятие было непривычным.
В какой-то момент Долгов повернулся ко мне. На лице его появилось деловое выражение: семейная беда на несколько минут отступила перед вопросом, который он, видимо, давно хотел задать.
— Серёж, а ты что пишешь конкретно? Если коротко.
— Роман. Художественную литературу.
— Это я понял. А чем оно обуславливается? Ты когда пишешь, учитываешь аргументы? И как они осмыслены? По пунктам можешь объяснить?
— Стараюсь учитывать всё, что необходимо для романа, — ответил я, не вполне понимая, какие именно пункты он собирается проверять.
— Нет, ты пойми меня правильно. Я не про деньги. У тебя получается что-нибудь? Люди читают? Одобряют? Есть результат?
— Для меня это имеет смысл, — сказал я. — Даже если результат не всегда можно подсчитать.
— Смысл жизни? — Виталий коротко рассмеялся, но смех вышел невесёлый. — За смысл жизни медальку не дадут. У меня этих медалек больше десяти. И у мамы «Ветеран труда». А что в итоге? Человек всю жизнь работает, заслуживает, а потом начинает считать копейки.
Он расправил плечи, точно перед строем. В его словах, сбивчивых и перескакивавших с одного предмета на другой, слышалась давняя обида. Он говорил уже не только о себе: о матери, о Елене Петровне, о людях с образованием, которым трудно найти работу, о наградах, не способных оплатить коммунальные счета. Мысль порой терялась в отступлениях, но обида, заставлявшая его говорить, была понятна.
— Вот вы, Елена Петровна, сколько лет детям отдали! А мама моя? Разве это всё можно оценить только льготой? Я хочу, чтобы труд человека уважали. Не на словах, не на бумажке, а по-настоящему.
— Виталик, — перебила его Корнеева, — а молодым сейчас легче? Они работу найти не могут.
— Согласен! Полностью согласен. Если нет работы по специальности — можно взять метёлку, подметать двор. Ничего зазорного. Можно пойти охранником. Я сам подрабатывал, семью хотел поддержать. Серёжа знает: мы с ним в автобусном парке пересекались.
— Помню, — сказал я.
— Вот! — обрадовался Виталий, будто моё короткое подтверждение окончательно доказало его правоту. — А есть люди с двумя высшими образованиями, с тремя, и сидят без дела. Почему? Не умеем мы ценить человека. Сначала учись, старайся, получай диплом, а потом иди с метёлкой. Я не против метёлки, вы меня правильно поймите. Я против того, чтобы всё это считалось нормальным.
В его рассуждениях уживались готовность взяться за любую работу и возмущение тем, что образованному человеку приходится так поступать. Я не стал указывать на противоречие. Виталий пришёл не на диспут и не за литературной рецензией. Он пришёл туда, где его выслушивали, и теперь, отойдя от самого страшного вопроса, торопился высказать всё, что накопилось.
Елена Петровна тоже не спорила. Она поправила край скатерти, взглянула на остывающий кабачок и сказала с той мягкой решительностью, которой, должно быть, не раз усмиряла целый класс:
— Хорошо, Виталик. Мы тебя услышали. Только давай договоримся: если появятся настоящие документы по поводу девочек, покажешь их юристу. А сегодня иди домой, оденься потеплее и поешь как следует.
— Всё, не буду вас отвлекать, — заторопился он, поднимаясь. — Я только на минуточку забежал. Простите за разговоры. И за негатив, как говорится.
Он произнёс это так искренне, что мы с Еленой Петровной переглянулись. Его «минутка» давно растянулась, но напоминать об этом никто не собирался. Хозяйка пошла проводить гостя, а я остался у стола, возле тарелки с огурцами, от которой ещё тянуло укропом. В прихожей разговор, судя по голосам, вовсе не собирался заканчиваться.
В прихожей Долгов прощался с Еленой Петровной так обстоятельно, словно отправлялся не в соседнюю квартиру, а в командировку, из которой ещё неизвестно, вернётся ли. Он несколько раз поблагодарил хозяйку, попросил не обижаться на его откровенность и наконец произнёс решительное «всё!», после которого разговор возобновился.
— Ты только не пей, прошу тебя, — сказала Елена Петровна. Голос у неё стал совсем другим: исчезла учительская насмешливость, с которой она встретила гостя в трусах и майке. — Виталик, ты меня слышишь?
— Что вы, Елена Петровна! — отозвался он с таким жаром, будто докладывал начальству. — Я же прекрасно понимаю, чем это кончается. Выпьет человек, сядет в автобус или метро, его укачает — и заснёт. А там только этого и ждут. Расстегнут молнию на кармане, кошелёк вынут, часы снимут. Барсетку могут срезать. Вы даже не почувствуете!
— Послушай, ты мне на ночь такие кошмары рассказываешь! — рассмеялась Корнеева.
— Я не для того, чтобы вас пугать. Просто предупреждаю. Это жизнь, Елена Петровна, её надо знать. Особенно если человек устал, если у него голова забита неприятностями. Расслабился на минуту — и прощай имущество!
Меня позабавило, что Виталий, которого просили не пить, тут же нашёл в трезвости прежде всего защиту от карманников. Возможно, это объяснение представлялось ему убедительнее всех разговоров о здоровье. Но Елена Петровна, судя по всему, была согласна принять любую причину, лишь бы она удерживала соседа от бутылки.
— Ладно, Виталик. Отдыхай. И оденься наконец. Страшно на тебя смотреть: на лестнице сквозняк, а ты словно из бани выбежал.
— Я уже себе одеяло постелил, — сообщил он с неожиданной радостью. — Сейчас прибегу, нырну под него и согреюсь. Всё! За негатив извините. Отдыхайте!
На этот раз дверь действительно закрылась. За нею ещё некоторое время шуршали шлёпанцы, затем хлопнула соседская дверь. После Виталия тишина казалась особенным домашним благом.
Елена Петровна постояла у двери, прислушиваясь, потом вернулась в комнату. Улыбка ещё держалась на её лице, но глаза выглядели усталыми. Она поправила на столе тарелку с огурцами, накрыла кабачок и предложила перейти на кухню: там, по её словам, было удобнее разговаривать и можно было заодно поставить чайник.
Кухня была небольшой и обжитой. На подоконнике стояли цветы, возле раковины сушилась посуда, на дверце шкафчика висело выцветшее от частых стирок полотенце. Елена Петровна зажгла свет над столом, подвинула мне стул и принялась хлопотать с чайником. По тому, как уверенно она двигалась между плитой и шкафами, было видно: здесь ей не приходилось никому ничего объяснять.
— То есть вы, что называется, спасли Виталика с того света? — спросил я, когда мы уселись.
Она не сразу ответила. Сняла с плиты пустую кастрюлю, поставила её в шкаф и только потом повернулась ко мне.
— Я должна была его поддержать, Серёжа. Знаешь почему? Я боялась, чтобы он…
— Глупостей с собой не сделал?
— Чтобы он не взялся за бутылку, — произнесла она. — А там и до глупостей недалеко.
— При таком положении и без бутылки можно натворить бед, — заметил я.
— Вот именно. Он ведь ко мне прибегает, когда ему совсем невмоготу. Сядет, говорит, говорит, потом вдруг встанет: «Ну всё, Елена Петровна, до свидания. Больше не буду вас беспокоить». Я только свободно вздохну, а через час снова звонок: «Можно? Я на минуточку». И сидит ещё два часа. Ему необходимо выговориться, понимаешь? Не только потому, что любит слушать собственный голос, хотя и это за ним водится. Просто ему больше некуда со всем этим идти.
Я вспомнил Виталия в дверях — ноги в шлёпанцах, влажные после душа волосы, тарелку с угощением, прижатую к груди. Пришёл на минутку, а принёс столько тревог, что хватило бы на целый подъезд.
— А мать? — спросил я. — Он ведь всё время о ней говорит.
— Мать у него есть. Только разговаривать с ней он не умеет. Вернее, она его слушать не умеет. Он начнёт — она сразу ругает: опять ты за своё, опять про бывшую жену, сколько можно. Я к ней даже поднималась. Сказала: «Вы его хотя бы послушайте. Не обязательно со всем соглашаться, но дайте человеку договорить».
— Даже если она станет слушать, он, пожалуй, не расскажет ей всего, о чём говорит с вами.
— Конечно. Между ними контакта нет. А он повторяет: «Мама — это святое». И ведь не только повторяет. Постель ей постелет, приготовит, постирает, всё сделает. Заботливый он, когда в нём не кипит обида. Только говорить с матерью о своей беде не может. Боится услышать, что сам виноват.
Она помолчала, затем кивнула в сторону комнаты, где остались принесённые Долговым соленья.
— Ты видел, как он угощение приносит? Всё на тарелочке, аккуратно разложит. «Елена Петровна, перекусите, вам некогда». То огурцы, то помидоры, то перец. И капусту он принёс. Соленьями меня просто завалил. У меня скоро банок будет больше, чем свободного места.
— Он вас кормит за право быть выслушанным, — сказал я.
— Нет, не надо так, — возразила она. — Он не торгуется. Ему хочется быть полезным. Это другое дело. Когда у человека рушится семья, ему особенно важно знать, что хоть кому-нибудь от него есть польза.
Я не стал спорить. Кабачок был слишком скромной платой за многочасовые беседы, да и приготовлен с таким старанием, что подозревать расчёт было бы несправедливо.
— Вы нашли подход к его сердцу, — заметил я.
— Я всю жизнь с ребятами работаю, — ответила Елена Петровна. — У каждого свой характер. Один молчит, другой спорит, третий нарочно дерзит, чтобы на него посмотрели. Не надо из человека ничего вытаскивать. Если хочет рассказать — слушай. Где-то советом поможешь, где-то просто не перебьёшь. Виталик, понимаешь, не привык к тому, что близкий человек может так поступить. По крайней мере, он сам воспринимает случившееся как предательство.
Елена Петровна придвинула к себе чашку, но пить не стала. Теперь она заметно осторожнее выбирала слова. При Виталии она старалась удержать его от отчаяния; со мной же могла позволить себе и сомнение, и раздражение, хотя говорила о нём с неизменным сочувствием.
— Он мне рассказывал, как домой с работы возвращался. Сдаст дежурство пораньше, едет на автобусе, торопится, чтобы переодеться, побриться, опять куда-то бежать. А дома, говорит, даже бутерброда ему не приготовят. Сам себе сделает, сам постирает, сам уберёт. Может быть, он и преувеличивает — кто же нам всю чужую семейную жизнь по минутам перескажет? Но то, что он чувствовал себя ненужным, я ему верю.
— А жена? — спросил я. — Он говорил, что хотел сохранить семью?
— Ради дочерей хотел, по крайней мере так он говорил. Даже когда, по его словам, всё обнаружилось, ещё надеялся помириться. Он рассказывал, что купил жене дорогую машину. Потом у неё появились новые знакомые, кафе, рестораны. Сослуживцы ему говорили: «Виталий, ты что, ничего не видишь?» Он не верил. А потом, по его словам, увидел её в ресторане с другим мужчиной. Целовались. После этого и началось самое тяжёлое.
Елена Петровна вздохнула, потёрла переносицу.
— Он ведь не сразу на развод решился. Им ещё дали время подумать. Три месяца он ко мне ходил, всё спрашивал: как поступить, можно ли простить, что будет с девочками. А она, если верить ему, сказала: «Не нравится — забирай вещи и уходи». Вот так. Он всё пытался найти какой-то разговор, а разговора уже не было.
— У неё, выходит, сомнений не осталось?
— Судя по его рассказу — не осталось. Но мы же с тобой её не слушали, — неожиданно строго сказала Корнеева. — Я могу Виталика поддержать. А судить о чужом браке только по словам обиженного мужа — дело неблагодарное.
Я оценил её оговорку: сочувствуя Виталию, она всё-таки помнила, что семейная история не исчерпывается рассказом одного человека.
— И всё же вы за него тревожитесь, — сказал я.
— Конечно. Не за его правоту тревожусь, а за него самого. Он сейчас хватается то за обиду, то за надежду, то за какую-нибудь страшную мысль. А завтра придёт и скажет, что всё понял, что начинает новую жизнь. Через день опять растеряется. Это не спектакль, Серёжа. Он действительно мучается.
Чайник щёлкнул, и Елена Петровна встала разлить кипяток. Я смотрел, как она расставляет чашки, и думал, что её педагогический опыт пригодился здесь совсем не так, как она рассказывала в начале вечера. Никаких заданий на доске, никаких параграфов, никакого журнала с отметками. Просто женщина, которая умеет не торопить человека, когда ему трудно говорить, и вовремя остановить, когда он начинает тонуть в собственных словах.
— А сам-то он как держится? — спросил я. — Кроме этих визитов к вам.
— По-разному, — ответила Елена Петровна. — Бывают дни, когда он бодрый, всем помогает, шутит. А бывают такие, что я его едва узнаю. Ты же видел, как он сегодня прибежал. Будто всё решится от одного моего ответа.
Она поставила передо мной чашку. На блюдце лежало печенье, немного подсохшее по краям, пахнувшее ванилью. За стеной стукнула дверь, где-то по трубам прошла вода. История Долгова звучала ещё печальнее оттого, что его беда существовала здесь, за соседней стеной, среди кастрюль, банок с огурцами и приготовленного на ночь одеяла.
— Знаете, — сказал я, — он так уверенно рассуждает о жизни, что трудно представить, сколько в нём растерянности.
— Вот поэтому и не надо судить по первому впечатлению, — отозвалась Корнеева. — Громче всех иной раз говорит тот, кто больше всех боится остаться один.
Корнеева взяла принесённую из комнаты баночку Долгова и повертела её в руках, прикидывая, куда поставить. Заботы о посуде возвращали её к домашнему порядку, который не мог отменить чужих несчастий, но помогал не поддаваться им.
— Он ведь и к вам на работу устраивался? — спросил я. — В автобусный парк?
— Виталик? — Елена Петровна подняла брови. — Ты же сам с ним там встречался.
— Встречался. Только недолго. Он у нас появился с таким видом, словно его назначили не сторожить автобусы, а принимать парад. И исчез почти сразу. Вы знаете, почему?
— Знаю кое-что. Но ты расскажи, раз видел собственными глазами.
Я отодвинул чашку и вспомнил сторожку автобусного парка: вытертый линолеум, стол с затёртыми углами, журнал дежурств и окно, за которым стояли огромные автобусы. Пахло мокрыми куртками, крепким чаем и старой краской. Гавриков, с которым мы тогда работали, относился к новичку настороженно, но без неприязни. Мы не предполагали, что знакомство окажется таким коротким.
Долгов явился с обычной своей обстоятельностью. Осмотрел помещение, поинтересовался порядком смены, спросил, кто за что отвечает, и несколько раз повторил, что дисциплина для него — дело святое. Начальник охраны слушал терпеливо, хотя, кажется, предпочёл бы увидеть не оратора, а человека, способного без приключений отработать смену.
— Я человек служивый, — объявил Виталий. — У меня всё по уставу. Сказано — значит, выполнено.
Вся эта речь о дисциплине приобрела неожиданный смысл, когда Виталий полез за пазуху и извлёк бутылку водки. Движение было ловким, почти торжественным. Он поставил бутылку на стол, нашёл стакан и, не дожидаясь приглашения, налил его до краёв.
— За знакомство, — пояснил он, как будто перед ним сидели старые приятели на семейном празднике.
Начальник охраны даже не успел возразить. Долгов поднял стакан, выпил одним духом и поставил его обратно с видом человека, который добросовестно исполнил очередное служебное предписание.
— Вы что же делаете? — спросил начальник после паузы.
— Ничего особенного, — ответил Виталий. — Для бодрости. Я же не напиваться собираюсь.
Начальник посмотрел на бутылку, потом на нас с Гавриковым. Мы оба молчали. У меня возникло неприятное ощущение, что сейчас от нас потребуют объяснить поступок человека, которого мы сами едва знали.
— Виталий, — произнёс начальник с неожиданной вежливостью, — вам лучше сегодня идти домой.
— Почему? Я готов работать.
— Вот и хорошо. Только не здесь.
Спорить было бесполезно. Виталий, кажется, не сразу понял, что его работа в охране закончилась, не успев начаться. Он ещё пытался объяснить, что выпитый стакан не мешает человеку сохранять ответственность, но начальник уже открыл дверь. Так завершилась его трудовая биография в автобусном парке — короче некоторых вступительных речей самого Долгова.
Елена Петровна выслушала мой рассказ без улыбки. Только вздохнула и осторожно поставила баночку на край стола.
— Вот поэтому я и прошу его не пить. Он ведь искренне считает, что всё контролирует. А потом сам удивляется, отчего с ним так обошлись.
— При этом советует молодёжи не стыдиться любой работы, — заметил я.
— Советовать легче, чем удержаться на месте, — ответила она. — Но смеяться над ним за это я бы не стала. Человек запутался. И когда запутается, иногда хватается за самое неподходящее средство.
Я подумал, что в истории с автобусным парком было смешно почти всё, кроме её последствий для самого Виталия. Не исключено, что отказ он воспринял как очередную несправедливость: ведь пришёл с опытом, готовностью работать и твёрдыми представлениями о дисциплине. Стакан, выпитый перед начальством, в эту картину никак не вписывался.
— А в школу он к вам тоже приходил? — спросил я. — Вы однажды упоминали.
— И не однажды. Причём не всегда в таком виде, как сегодня. Бывало, наденет военную форму, начистит обувь, прикрепит все медали и является ко мне среди урока. Представь: дети сидят, я объясняю тему, дверь открывается, и на пороге — Виталик при полном параде.
Она наконец улыбнулась, припоминая эту картину.
— Что же вы делали? Выгоняли?
— Зачем же сразу выгонять? Я спрашивала: «Виталий, у нас урок. Что случилось?» А он: «Елена Петровна, разрешите выступить». Я сначала думала, сейчас начнёт рассказывать о службе или о том, как надо любить Родину. А он вдруг спрашивает: «Можно, я спою?»
— Споёт?
— Именно. И не марш, не строевую песню. Из репертуара Валерия Ободзинского. Любовную. Представляешь, стоит мужчина в форме, на груди медали, а поёт о сердечных страданиях. И с таким чувством, словно перед ним не школьники, а полный концертный зал.
— А ребята?
— Ребята меня удивили. Я сказала: «Спойте, Виталий. А мы тихонько посидим и послушаем». И они сидели. Никто не хохотал, не перебивал, не шушукался. Даже самые беспокойные. Видимо, поняли, что человек пришёл не ради шутки.
Я представил школьный класс: доска с недописанной темой, раскрытые тетради, дневной свет из окон и человека в парадной форме, который вдруг запел старую эстрадную песню. Картина выглядела комично, однако смешок застревал в горле, стоило вспомнить, с каким отчаянием Долгов рассказывал о своей семье. Может быть, в песне он находил слова, которых ему недоставало в бесконечных объяснениях.
— А вы не боялись, что директор узнает? — спросил я.
— Конечно, нельзя превращать урок в концерт, — сказала Корнеева. — Дети пришли учиться. Но тогда я увидела: ему нужно, чтобы его хоть кто-нибудь послушал. И ребята это поняли.
— И что было потом?
— По-разному бывало, — призналась она. — С Виталиком никогда не угадаешь, что он придумает завтра.
Елена Петровна потянулась к раковине. Вода зашумела по эмалированной поверхности, ложка звякнула о стакан. Её лицо снова стало деловитым: словно она решила, что на сегодня довольно и тревог, и воспоминаний. Я не стал расспрашивать дальше. У каждого из нас уже сложилось своё впечатление о Долгове, но от этого его беда не становилась проще.
На кухню вышла Сашенька. Она остановилась у порога, оглядела стол с чашками и баночками. Елена Петровна, только что погружённая в тяжёлый разговор, мгновенно оживилась.
— Дочка, я тебе не рассказывала? У нас вчера отключали не только горячую воду, но и холодную. И ведь без предупреждения! Опять что-то рыли, меняли. Что именно — неизвестно, но воду отключили исправно.
Сашенька улыбнулась и подошла к столу. Мать между тем уже рассказывала дальше, не дожидаясь ответа.
— Помыть посуду — одна минута, а когда воды нет, сразу целая проблема. Я ведь не люблю оставлять грязные тарелки на ночь. Утром войдёшь на кухню, всё чисто — и день как-то иначе начинается.
Сашенька взяла полотенце и стала вытирать тарелки. Она слушала мать с привычным терпением. Разговор о воде, посуде и подорожавших продуктах был до того обыкновенным, что после истории Долгова казался почти утешительным. Здесь можно было спорить о немытых тарелках, не опасаясь, что от ответа зависит чья-нибудь судьба.
— Надо будет эту баночку Виталику вернуть, — сказала Елена Петровна, ставя на полку вымытое блюдце.
— Ещё что-нибудь принесёт, — предположил я.
— Не в этом дело, Серёжа. Они ведь тоже консервируют. Баночки хорошие, дорогие. Сейчас каждую вещь беречь приходится. Зарплаты не прибавляются, а цены растут.
Я посмотрел на опустевшую тарелку, где ещё недавно лежали огурцы. Баночка, принесённая Виталием, и впрямь выглядела добротной. Елена Петровна аккуратно отставила её к чистой посуде.
— Вот именно, — сказала она. — И незачем хорошую вещь выбрасывать.
Она протёрла стол, внимательно осмотрела его, не осталось ли крошек, и неожиданно вспомнила:
— Муж мой, Сашенькин отец, на всё говорил: «Замечательно». У него такая присказка была. А я, если в магазине новую ручку пробую, обязательно пишу: «Хорошо». Слово приятное, и сразу видно, как ручка пишет. У меня установка на позитив. А Звуков, наоборот, через слово повторяет: «Это отвратительно».
Елена Петровна засмеялась. Сашенька, не отрываясь от тарелки, вступилась за бывшего соседа:
— Мам, у Геннадия Валерьяновича это шуточная, ироническая присказка. Он же не всерьёз всё на свете ругает.
— Знаю, знаю, — отозвалась Корнеева. — Только ты представь: я говорю «хорошо», а он — «отвратительно». Вот и поговорили.
Мы рассмеялись. За один вечер я услышал несколько способов переносить житейские невзгоды. Долгов пытался заговорить свою беду, Корнеева — разобраться в ней и помочь, а Звуков, если верить хозяйке, предпочитал объявлять всё отвратительным. Между тем чисто вымытая посуда стояла на своём месте и никому не возражала.
Я поднялся, поблагодарил Елену Петровну за чай и попрощался с Сашенькой. Хозяйка проводила меня до двери, попросила заходить и напомнила, что Насте нельзя пропускать занятия. В прихожей пахло мылом и укропом от Долговых солений. Я вышел на лестничную площадку и пошёл к себе. За дверью остались негромкий разговор матери с дочерью и свет их обыкновенной, хлопотливой кухни.
Глава двадцать пятая. Эдуард Размахов
С Эдуардом Размаховым я познакомился благодаря Москве-реке. На первый взгляд связи никакой: где река, а где директор магазина «Уют»? И всё же именно дорога к проруби однажды привела меня к дверям его магазина. Началось это в феврале, в один из самых тяжёлых дней моей жизни.
Берег находился неподалёку от нашего дома. Я прожил здесь немало лет, знал окрестные дворы, магазины, остановки, места, где зимой образовывались особенно коварные ледяные горки, но к реке почему-то не ходил. Не то чтобы она меня не интересовала. Просто до тридцати четырёх лет находились дела поважнее: сначала семейные заботы, потом болезнь мамы, отнимавшая и время, и силы, и мысли. Даже когда выдавался свободный час, я предпочитал провести его дома, где всё было привычно и где можно было хотя бы ненадолго перестать куда-нибудь торопиться.
Про Ерофея Владимировича Ермакова во дворе знали: старик каждое утро бегает к Москве-реке, занимается гимнастикой, а зимой ещё и купается в проруби. Над ним посмеивались, разумеется, преимущественно те, кто не мог без одышки подняться на третий этаж. Я тоже иной раз присоединялся к общему веселью. Чужое упорство особенно смешит, когда собственного недостаёт.
Тринадцатого февраля, на следующий день после похорон мамы, мне стало невыносимо оставаться в комнате. Всё там напоминало о ней: привычное место, где она сидела, домашние вещи, которые никто не решался тронуть, даже тишина, прежде такая желанная, теперь казалась чужой. Отец и племянник Максим тогда ещё у меня не жили. Некому было заговорить, не с кем поссориться по пустяку, некому даже попросить поставить чайник. Я надел пальто и вышел на улицу, не придумав себе никакой цели.
Мороз стоял настоящий, февральский. Снег под подошвами скрипел так громко, будто нарочно требовал обратить на него внимание. От редких прохожих тянулись по тротуару длинные тени. Я шёл, опустив голову, и только у реки понял, куда меня занесли ноги. Передо мной лежала белая, почти безлюдная полоса берега, а в ледяном покрове чернел аккуратно вырубленный прямоугольник воды. Возле проруби суетился Ермаков: размахивал руками, приседал и, судя по его решительному виду, собирался совершить нечто совершенно противоестественное.
— Искупаемся? — предложил он так буднично, словно звал меня выпить по стакану чаю.
Я посмотрел на прорубь, потом на Ерофея Владимировича. Старик уже раздевался. От его плеч поднимался лёгкий пар. Мне же в застёгнутом пальто было холодно, особенно за воротником, куда норовил забраться ветер.
— В такую погоду? — спросил я, хотя вопрос был глупый: погода от моего возражения меняться не собиралась.
— А чего ждать? Июля? — отозвался Ермаков. — Летом всякий сумеет.
Я мог пожелать ему крепкого здоровья и уйти. Так, вероятно, поступил бы рассудительный человек. Но мне вдруг стало досадно: старик купается, а я, молодой и здоровый, боюсь даже подойти к воде. «Что же я, хуже него?» — подумал я и принялся раздеваться.
Пальцы слушались плохо. Сняв ботинки, я тут же пожалел о своём решении: снег обжёг ступни, а ветер с таким удовольствием ударил по спине, будто только меня и поджидал. Я принялся приседать и махать руками, старательно подражая Ермакову. Со стороны, наверное, мы выглядели двумя безумцами, один из которых уже привык к своему безумию, а второй только проходил вступительное испытание.
— Не стой столбом, — распорядился Ермаков. — Раз уж решился, действуй.
Я подошёл к краю и окунулся. Холод оказался не просто холодом: на мгновение из груди вышибло воздух, а все мысли исчезли разом. Я выскочил из воды быстрее, чем успел понять, что произошло. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, руки сами искали полотенце. Но через несколько мгновений случилось удивительное: тело охватил жар, будто внутри растопили печку. На снегу я стоял голый, живой и неожиданно довольный собой.
— Ну как? — спросил Ермаков.
— Пока жив, — ответил я, растирая плечи. — Завтра скажу точнее.
Он засмеялся, а я вдруг заметил, что впервые за эти тяжёлые сутки думаю не о похоронах, не о пустой комнате и не о том, чего уже нельзя вернуть, а о самых простых вещах: как согреть пальцы, скорее натянуть носки и не перепутать рукава рубашки. Горе никуда не делось. Но на несколько минут оно перестало занимать во мне всё пространство.
С того дня я стал бегать с Ерофеем Владимировичем к реке. Поначалу каждое утро приходилось уговаривать самого себя подняться с постели. Зимой одеяло казалось самым разумным изобретением человечества, а пробежка — наказанием, назначенным неизвестно за что. Ермаков, напротив, являлся бодрым и неизменно уверенным, что человек создан для движения. Постепенно я втянулся. Дорога, прежде незнакомая, стала привычной, и река перестала быть каким-то далёким местом за дворами.
Позже, когда в моей комнате поселился племянник Максим, он тоже присоединился к утренним пробежкам. За ним потянулся его друг Вадим Сердюк. Молодые люди, конечно, сперва смотрели на нашу компанию с некоторым превосходством: им казалось, что уж они-то способны пробежать куда больше и куда быстрее. Но бегать один раз напоказ и подниматься ради этого каждое утро — вещи разные. Впрочем, оба прижились, и вскоре нас стало четверо.
Путь к берегу проходил мимо магазина «Уют». Название у него было располагающее: прочтёшь — и невольно представишь тёплую комнату, удобное кресло и человека, который не собирается никуда торопиться. Как выяснилось впоследствии, к условиям работы это название отношения не имело.
Однажды утром в начале августа Максим заметил на двери магазина свежее объявление. Бумажка была прикреплена на самом видном месте. Вадим подошёл, прочитал вслух и, недолго думая, сорвал её:
«Требуется дворник, уборщик, человек-реклама».
— Сразу троих ищут, — заключил Максим.
— И всё рядом с домом, — добавил Вадим, разглядывая объявление.
Я тоже заинтересовался. После долгого безделья мысль о работе казалась заманчивой, хотя метлу и половую тряпку я, разумеется, не считал пределом человеческих стремлений. Мы договорились зайти в магазин на обратном пути, после реки, и узнать условия.
Повезло: хозяин оказался на месте. Звали его Эдуард Размахов. Мы пришли втроём, каждый мысленно уже выбрал себе занятие. Однако Размахов быстро развеял наши надежды. Оказалось, что речь идёт не о трёх вакансиях, а об одном работнике, которому предлагалось заменить сразу троих.
С утра, до открытия магазина, этот универсальный труженик должен был подметать территорию. В обед и перед закрытием — мыть полы и непременно вытирать их насухо. А между этими занятиями ему надлежало ходить по людной улице с картонным рекламным щитом на груди, привлекая покупателей. Для полного счастья требовалось ещё иметь на руках трудовую книжку.
— Так это же три работы, — не удержался кто-то из нас.
— Зато в одном месте, — последовал вполне деловой ответ.
Магазин находился рядом с домом, и это обстоятельство казалось мне существенным преимуществом. Я уже устал от вынужденного безделья. Ермаков не раз говорил о пользе труда; Долгов однажды заметил, что ему не стыдно взять метёлку и пойти подметать. Теперь я вспомнил об этих словах. Правда, метёлка в сочетании с половой тряпкой и рекламным щитом представлялась куда менее привлекательной, чем в отвлечённом разговоре. Но я решил попробовать.
Я попросился на испытательный срок. Размахов объяснил условие: месяц работаешь, затем, если руководство останется довольно, тебя оформляют в штат и повышают заработную плату. Обещание было сформулировано осторожно, без указания, насколько именно она повысится. Но меня это тогда не остановило.
Так я стал работником магазина «Уют» — дворником, уборщиком и ходячей рекламой в одном лице. Тогда я ещё не знал, что гораздо интереснее самой работы окажется знакомство с её хозяином — Эдуардом Размаховым.
На третий день моей службы в «Уюте», в воскресенье, меня позвали к директору. Я как раз собирался выходить на улицу: рекламный щит уже висел на груди, верёвки тянули плечи, картонные края при каждом движении задевали локти. За эти дни я выучил призыв посетить магазин лучше иных стихотворений и даже начал различать прохожих по тому, кто отворачивался от меня заранее, а кто сначала читал объявление и только потом ускорял шаг. Приглашение к начальству пришлось некстати. Я решил, что директор недоволен моей работой, хотя ещё не представлял, чем именно успел провиниться.
В кабинете Размахова было непривычно тихо. Из торгового зала доносились приглушённые голоса, стук переставляемых коробок, звон мелочи у кассы. Здесь эти звуки казались далёкими, словно магазин существовал сам по себе, а директорский кабинет — сам по себе. Эдуард окинул меня взглядом. Впервые он смотрел не на работника с метлой и щитом, а на человека, о котором хотел что-то узнать.
— Я твою трудовую книжку посмотрел, — сказал он. — У тебя, оказывается, гуманитарное образование. Университет. А работаешь у меня дворником. Интересно получается.
— Жизнь вообще любит интересные сочетания, — ответил я. — Особенно когда не спрашивает нашего мнения.
Размахов усмехнулся, достал коньяк, поставил рюмку и предложил мне рассказать о себе. Я растерялся: ожидал замечаний насчёт полов или рекламы, а получил приглашение к разговору, который поначалу больше напоминал допрос. К тому же рассказывать собственную биографию человеку, с которым знаком всего три дня, было странно. Но Эдуард уже устроился поудобнее и ждал.
— Ну, если с самого начала, — сказал я, всё ещё стоя посреди кабинета со щитом на груди, — родился я и первые четыре года прожил на Большой Дорогомиловской. Дом номер один. Его считали генеральским. Там Будённый был прописан, ещё какие-то генералы жили.
— А ты что помнишь из той жизни?
Вопрос застал меня врасплох. При словах «генеральский дом» легко вообразить широкие лестницы, ковры, солидных людей в мундирах. Однако память четырёхлетнего ребёнка хранит совсем другое. Она бережёт не генеральские погоны, а скрип кровати.
— Бабушкину кровать помню, — признался я. — Железную, с пружинами. Повернёшься — она тебе отвечает. Диван, шкаф, стол, этажерку, сервант. Вот, пожалуй, и всё. Наверное, не о том рассказываю. Коньяк, видно, в голову ударил.
— Почему не о том? — возразил Размахов. — А этажерка — это что такое?
Я сперва решил, что он шутит. Но Эдуард ждал объяснения совершенно серьёзно.
— Четыре высокие ножки, между ними открытые полочки. На полочках книги, сувениры, всякая мелочь.
— Полочки на палочках?
— Именно. Лучше и не скажешь.
Он кивнул, словно мы вместе отыскали забытый предмет старинного быта. Я рассказал, кто жил в нашей двухкомнатной квартире, как взрослые ухитрялись размещаться среди мебели и детских вещей. Для постороннего генеральский дом звучал внушительно, а для меня оставался прежде всего домом, где утром спешили на работу, вечером разговаривали на кухне и старались никому не мешать.
— Не жировали, — сказал я. — Мама работала в детском саду на Смоленской, отец — на Первом московском приборостроительном заводе. Бабушка, отцова мать, всю жизнь убирала и стирала. До войны, во время войны, после войны. Генеральскую публику тоже обстирывала. Я теперь, когда пол мою, её вспоминаю.
Это замечание вырвалось само собой. В магазине я не раз ловил себя на том, что невольно повторяю движения бабушкиных рук, хотя в детстве совсем не придавал им значения. Она не рассуждала о достоинстве труда и никого не поучала. Просто делала то, без чего чужой благоустроенный быт очень скоро перестал бы быть благоустроенным.
— Погоди, — перебил Эдуард. — Так у тебя и родственники среди генералов были?
— Дядька. Генерал-лейтенант. Жил в том же доме, в третьем подъезде. Во время войны был комиссаром в механизированном корпусе.
— Награды имел?
— У него одних орденов Красного Знамени было пять. И орден Ленина, по крайней мере один. Может, два.
— Не заливаешь?
Я почувствовал знакомое раздражение человека, которого подозревают в хвастовстве как раз тогда, когда он рассказывает о собственной семье.
— Фотографию принесу. Там он при полном параде, все ордена видны. По-моему, пять Красных Знамён вообще у немногих было. Ворошилов, Будённый, дядька… ещё кто-то. Точно сейчас не перечислю.
Размахов поглядел на меня с новым любопытством. Похоже, в его представлении дворник и племянник генерал-лейтенанта принадлежали к разным, плохо совместимым категориям. А меня это соседство не удивляло: родственные заслуги не освобождали от необходимости зарабатывать на жизнь.
— Да сними ты наконец эту хламиду, Серёжа, — сказал он, показывая на щит. — Сядь по-человечески. И ещё раз: где вы жили?
Я освободился от верёвок, которыми щит держался на плечах, и прислонил свою картонную должность к стене.
— Большая Дорогомиловская, дом один, квартира один. А когда мне исполнилось четыре, мы переехали сюда. Получили трёхкомнатную квартиру на пятерых.
— Значит, из генеральского дома — в обычную жизнь?
— Обычная жизнь у нас и в генеральском доме была. Генеральским он назывался не потому, что все жильцы там командовали армиями.
Эдуард рассмеялся. Я заметил, что он охотнее всего смеётся над короткими замечаниями, сказанными без намерения острить.
— А теперь расскажи про университет. Как ты там оказался? И кем работал?
Я объяснил, что окончил МГУ в восемьдесят пятом году, а затем семь лет преподавал в Московском энергетическом институте. Позже меня пригласили в МГУ, на кафедру русского языка как иностранного. Университетская работа выглядела со стороны гораздо солиднее, чем была в действительности: те же учебные занятия, те же тетради, та же необходимость по нескольку раз объяснять человеку то, что для тебя с детства само собой разумеется.
— А денег больше стало? — спросил Размахов.
— Нет. Примерно столько же. Но МГУ — место престижное. Мне тогда это казалось важным.
— А нагрузка?
— Шестнадцать часов в неделю. Четыре рабочих дня. Обычно с девяти утра. Первая пара, потом вторая, и к часу уже свободен. Три выходных.
— Хорошо устроились, — заметил директор без особой злобы, но с явным удовольствием человека, которому представилась возможность поддеть интеллигента.
— Не всё измеряется временем, проведённым перед студентами. К занятиям готовиться надо. И потом, попробуйте полтора часа объяснять иностранцу, почему у нас «иду в магазин», но «выхожу из магазина», а не наоборот.
— Так почему?
— Вот видите. Уже начали заниматься.
Он улыбнулся и поинтересовался, в какие дни я отдыхаю.
— Пятница, суббота, воскресенье… Нет, вру. Понедельник, суббота и воскресенье. В пятницу я работал.
— Вот и у нас понедельник будет выходным, — объявил Размахов. — Подходит тебе?
Я посмотрел на него. Испытательный месяц только начался, но директор уже говорил о моём расписании так, словно вопрос с работой решён. Это обнадёжило меня, хотя я не спешил радоваться: в жизни обещание и его исполнение нередко разделяет весьма значительное расстояние.
— Где в МГУ преподавал?
— В первом гуманитарном корпусе. Мы его «стекляшкой» называли. Напротив цирка. Один профессор у нас шутил: кому надоест профессия, может перейти дорогу и попробовать себя клоуном, если талант найдётся.
— А ты бы смог?
— Вопрос сложный. Некоторые преподаватели всю жизнь выступают перед публикой и не подозревают, что уже освоили смежную профессию.
Эдуард засмеялся и тут же задал следующий вопрос. Его любопытство не подчинялось ни хронологии, ни логике переходов: университет сменялся школьными годами, преподавание — спортом, а серьёзные вопросы неожиданно уступали место пустякам. Я постепенно перестал пытаться выстроить стройный рассказ и отвечал на то, о чём он спрашивал.
— Более или менее, — признался я. — Не стану изображать из себя переводчика Сервантеса. У кого-то язык шёл лучше, у кого-то хуже. А если человек ещё занимался комсомольской работой, требования порой оказывались не столь суровыми.
— То есть можно было окончить университет и не выучить язык?
— Совсем не выучить — вряд ли. Но получить диплом и владеть языком блестяще — разные вещи.
Размахов задумчиво повертел рюмку. Потом неожиданно сказал:
— Я тебя ещё до магазина видел. На школьном дворе. Ты с мальчишками в футбол играл.
— С племянником Максимом и его другом Вадимом Сердюком. Иногда играем.
— Хорошо играешь. Где научился?
Вопрос был приятный. О спортивных годах я мог говорить охотнее, чем о служебных разочарованиях. Во дворе мы гоняли мяч сколько себя помню; потом старший брат Андрей, игравший за «Метеор», привёл меня в команду. «Метеор» был не последней московской юношеской командой. Я стоял в воротах, но любил и в поле побегать — в нападении или защите, где требовалось.
— Четырнадцать лет тебе было? — уточнил директор. — Поздновато для начала.
— Может быть. Но мне тогда казалось, что всё впереди. Тренировки по три-четыре раза в неделю, игры, стадионы. А потом отец отправил меня в Кунцевский спорткомплекс. Там набирали молодых гандболистов. Команда «Кунцево» была сильная, отец считал, что это серьёзнее нашего «Метеора».
Я рассказал о тренировках, о большом росте и сердечных шумах, из-за которых пришлось проходить обследование. Дома до сих пор хранилось направление от тренера с лестными словами о «высокоперспективном игроке Сермягине Сергее». В юности такие слова кажутся обещанием судьбы. С годами понимаешь, что обещаниями они не были.
— И что, стал гандболистом?
— Поиграл сезона два и ушёл. Поступать в университет надо было готовиться.
— Значит, спорт бросил?
— Не сразу. И в баскетбол успел поиграть за «Локомотив». Даже против ЦСКА выходили, перед матчем мастеров. Проиграли, конечно. Зато Иван Иванович Едешко, олимпийский чемпион, руку мне пожал, подбодрил. Такие вещи помнятся.
— Выходит, ты всего понемногу попробовал?
— Выходит, так. Ни в одном виде спорта до вершины не добрался. Зато теперь могу убедительно рассуждать о трёх.
Эдуард посмотрел на прислонённый к стене щит.
— И четвёртый освоил. Рекламный.
— Здесь, главное, ноги тренировать, — ответил я. — И терпение.
Он снова налил коньяка, но расспрашивать не перестал. Ему было интересно, чем я занимался помимо спорта. Я вспомнил марки, магазин «Филателия» на Киевском вокзале, школьные деньги на обед, которые уходили на английские колонии. Сначала собирал флору и фауну, потом увлёкся колониальными выпусками — английскими, французскими, испанскими, португальскими. Увлечение казалось мне тогда путешествием, на которое не требовалось ни билета, ни разрешения.
— А ел что? — спросил Эдуард.
— Видимо, надеждами на пополнение коллекции. В школьные годы это вполне питательная вещь.
Мы оба рассмеялись. Напряжение, с которым я вошёл в кабинет, исчезло. Эдуард расспрашивал не для того, чтобы уличить меня в несоответствии занимаемой должности. Ему действительно было любопытно, как человек с университетским образованием оказался в его магазине. Впрочем, он всё ещё не давал мне рассказать об этом последовательно.
— А всё-таки, — сказал он, — как тебя из энергетического в университет пригласили?
— На седьмом году работы у меня появилась дополнительная преподавательская нагрузка, параллельные курсы…
— Подожди. Ты лучше скажи: на первом курсе вас на картошку отправляли?
Я вздохнул. История моего перехода в МГУ могла подождать. Картошка, по мнению Размахова, — нет.
— Отправляли, — сказал я. — Мы ещё толком не успели понять, где у нас аудитории, а уже понадобились сельскому хозяйству.
— Значит, студентом стать не успел, а урожай спасать уже обязан?
— Примерно так. И на втором курсе ездили. На третьем появились добровольцы. Впрочем, слово «добровольцы» тогда нередко означало, что добровольность требуется проявить непременно.
Эдуард довольно кивнул и приготовился спрашивать дальше. Разговор, начавшийся с моей трудовой книжки, окончательно превратился в экзамен без билетов и без объявленной программы. Только вместо стакана воды на столе стоял коньяк. Я ещё не знал, что вскоре вопросы закончатся и Размахов примется вспоминать собственную молодость — прежде всего тот экзамен, после которого, как он говорил, наступил один из самых счастливых дней его жизни.
— А сколько у вас занятий было на первом курсе? — спросил Размахов. Едва я закончил рассказ о картошке, как он вернулся к университетскому расписанию, словно боялся упустить какую-нибудь существенную подробность моей студенческой жизни.
Я объяснил, что университетская жизнь начиналась в девять утра. Занятия шли парами, между которыми студенты успевали выбежать в коридор, обменяться новостями, раздобыть что-нибудь съестное и с некоторым огорчением обнаружить, что перемена уже кончилась. В первые годы суббота и воскресенье обычно оставались свободными; на старших курсах расписание иногда менялось, и вместо субботы выходным становился понедельник.
— Значит, в понедельник отдыхал ещё студентом, а теперь я тебе его выходным назначил, — заметил Эдуард. — Видишь, как у человека судьба складывается. Всё возвращается на круги своя.
— Только тогда мне не приходилось утром мести тротуар, а потом носить на груди объявление, — сказал я.
— Зато сейчас ты сам себе хозяин после работы. А тогда у вас ещё и картошка была. Сколько вы там пробыли?
Точного числа дней я уже не помнил. Зато помнил другое: едва первокурснику успевали рассказать о величии науки, как выяснялось, что отечественная наука не обойдётся без его помощи на картофельном поле. Сырой воздух, тяжёлая земля, липнувшая к ботинкам, и вечерняя усталость запомнились крепче многих лекций. В поле мы узнавали друг друга быстрее, чем в аудитории: там можно было молчать всю пару, а здесь приходилось вместе тащить мешки, делить нехитрую еду и терпеть чужие привычки.
— А добровольцы на третьем курсе действительно были добровольцами? — уточнил Эдуард.
— Были, конечно. Только слово это каждый понимал по-своему. Начальство полагало, что доброволец должен появляться по первому зову. Студент полагал, что добровольцем неплохо бы стать кому-нибудь другому.
Размахов усмехнулся. Он слушал внимательно, но угадать ход его мыслей было трудно. То цеплялся к пустяку, который я давно перестал считать важным, то без всякого перехода задавал вопрос, способный повернуть разговор в совершенно другую сторону.
— А чему вас учили? Математика была? Геодезия? Взрывное дело?
— Взрывное дело? — переспросил я. — Нет. Хотя некоторые наши преподаватели могли одним замечанием произвести эффект взрыва. Но вообще-то мы учились на филологическом факультете. Там главная забота — слово.
— Что же такое филология?
— Если совсем коротко, любовь к слову. А если подробно, придётся снова усаживаться за стол, потому что одним определением не обойдёшься.
Я стал перечислять предметы: русская литература, зарубежная литература, история языка, языкознание и специальные дисциплины. Литературу изучали по эпохам, от одних писателей переходили к другим, от Ломоносова и Сумарокова — к следующим столетиям, от европейских классиков — к авторам двадцатого века. Читали много. Иногда казалось, что прочитанное за семестр могло бы занять всю оставшуюся жизнь человека, если бы этот человек не был студентом и не имел привычки готовиться к экзамену в последние ночи.
— И всё запоминали? — спросил Размахов.
— Всё не запоминает никто. Но после пяти лет занятий начинаешь хотя бы понимать, чего именно не знаешь. Это уже немало.
Эдуард машинально подвинул ко мне пепельницу и тут же вернул её на место: я не курил. На столе лежали магазинные бумаги; из-за двери доносились шаги и негромкие голоса. Работа не останавливалась, пока директор расспрашивал меня о филологии. Я невольно подумал, что за стеной люди заняты куда более понятными вещами: товаром, выручкой, накладными. А здесь мы пытались определить, для чего человеку нужны пять лет разговоров о словах.
— Погоди, — сказал он. — Ты говорил, что учился в испанской группе. Это как? Испанцев учили русскому?
— Нет, испанский изучали мы. А моя специальность была связана с преподаванием русского языка иностранцам. Это разные вещи, хотя на слух легко перепутать.
Я объяснил, что на филологическом факультете существовали разные отделения. На романо-германском серьёзно занимались иностранными языками, на славянском — славянскими и европейскими, на классическом — древними языками и текстами. Было русское отделение, было отделение теоретической и прикладной лингвистики. На каждом — свой набор предметов, свои требования, своё количество мест.
— И на любое отделение можно было попасть, если захотеть?
— Захотеть-то можно было на любое. Но желающих часто оказывалось больше, чем мест. Допустим, принимают двадцать человек, а документы подают сто. Вот тогда и начинается настоящая борьба.
— А если на двадцать мест пришло двадцать человек? — оживился Эдуард. — Всех берут?
— Экзамены всё равно никто не отменял. Просто конкурс другой. Но на некоторых отделениях и без конкурса учиться было бы нелегко. Классики, например, занимались латынью, древнегреческим, древнееврейским. Я на таких ребят смотрел с уважением. У них в голове помещалось столько грамматик, сколько у другого человека не помещается даже житейских забот.
— А генерал твой помогал поступать?
Вопрос прозвучал буднично, однако я насторожился. О моём дяде Размахов не забыл. Пять орденов Красного Знамени, о которых мы говорили прежде, по-видимому, впечатлили его сильнее, чем вся моя преподавательская биография.
— Ничем он мне не помогал. И не собирался. Дядя был человеком системы, дисциплинированным, осторожным в житейских делах. У него хватало собственных заслуг, но пользоваться ими ради моего поступления он бы не стал.
— Странно. Другие бы попросили.
— Возможно. Но не всякий генерал занимается устройством племянников. И не всякий племянник считает, что за него должны сдавать экзамены.
— Ладно, — сказал Размахов. — А теперь объясни, как ты сам стал преподавателем русского для иностранцев. Только по порядку.
Я улыбнулся. Его требование рассказывать «по порядку» было довольно забавным: за время беседы мы уже успели перескочить от моей трудовой книжки к генеральскому дому, от студенческой картошки — к устройству филологического факультета. И всё же я попытался вернуться к последовательности событий.
В Московском энергетическом институте я проработал семь лет. Иностранные студенты приезжали туда не для того, чтобы наслаждаться тонкостями русского склонения. Им предстояло получать технические специальности, понимать лекции, читать учебники, разговаривать с преподавателями. Русский язык был для них необходимым инструментом, без которого нельзя было ни разобраться в учебной задаче, ни объяснить, почему задача не решается.
— И кого ты учил?
— Кубинцев, северных корейцев, палестинцев, ливанцев. Были студенты со Шри-Ланки, помню одного иорданца. Но особенно много было кубинцев и корейцев.
— И все между собой по-русски говорили?
— К этому и стремились. На первых порах, конечно, выходило по-разному. Человек может отлично знать формулировку из учебника, а в столовой растеряться перед вопросом, чего ему положить в тарелку. Вот тут и выясняется, что язык существует не только в упражнениях.
Мне вспомнились аудитории, белёсая меловая пыль на пальцах, доска, которую к концу занятия покрывали примеры и исправления. Иностранные студенты старательно выговаривали непривычные звуки; иной раз объясняешь простую, казалось бы, вещь в третий раз и уже начинаешь сердиться, а потом человек вдруг произносит фразу правильно — и сердиться становится не на кого. В этой работе терпение требовалось не меньше, чем знание грамматики.
— А в университете у тебя такие же студенты были?
— Нет, состав другой. Там я работал на кафедре русского языка как иностранного для нефилологов. Были шведы, была симпатичная девушка из Бельгии. Люди приезжали прежде всего изучать язык, часто на один семестр.
— Постой. Для нефилологов — это официально так называлось?
— Насколько помню, да. В «стекляшке» существовали разные кафедры русского языка как иностранного. Одни работали с теми, кто изучал язык как специальность, другие — с теми, кому он был нужен для общения, учёбы, собственных занятий.
— И долго у вас учились? Пять лет?
— Как правило, нет. Один семестр: с сентября примерно до середины декабря либо с февраля до конца мая. Пятилетнее обучение для таких слушателей было редкостью.
Размахов откинулся в кресле и разглядывал меня, словно пытался совместить два портрета: преподавателя, который объясняет иностранцам тонкости русского языка, и человека, который утром подметает возле магазина, а затем ходит по улице с рекламным щитом. Я и сам ещё не вполне привык к такому соседству собственных биографий.
— Значит, ты и там, и там учил иностранцев, — наконец заключил он. — Только в энергетическом они собирались электростанции строить, а в университете — русским языком заниматься?
— В общих чертах так. Хотя у каждого студента были свои причины приезжать в Москву.
— А сколько человек сидело у тебя в группе?
— Обычно пять-шесть.
— Всего-то?
— Для языка это не «всего-то». Когда человек учится говорить, каждому нужно дать слово. В большой группе один отвечает, другой молчит, третий делает вид, что всё понял. А в маленькой от разговора не спрячешься.
— Тут ты прав, — согласился Эдуард. — У меня в магазине тоже: если пятеро работают, сразу видно, кто занят делом, а кто только делает вид.
— С той разницей, что студенту за ошибки ставят оценку, а работнику могут не заплатить премию.
— Ты на премию не намекай, — усмехнулся он. — Сначала покажи, что умеешь.
Я взглянул на часы. Разговор затянулся, а рекламный щит по-прежнему стоял у стены. Однако мне уже не хотелось поскорее выйти на улицу. За несколько дней я привык к метле и тяжёлому картону, но теперь, среди магазинных бумаг и слабого запаха коньяка, снова вспомнил себя преподавателем — человеком, у которого были кафедра, расписание и студенты, ожидавшие начала занятия. Я не сожалел о каждом дне прежней службы, но чувствовал, как трудно одним махом вычеркнуть из жизни целые годы.
— А с иностранками преподавателям общаться разрешалось? — вдруг спросил Размахов, нарушив моё настроение.
Я рассмеялся: долго держаться одной темы он не умел.
— Общаться? Разумеется. Мы же им язык преподавали.
— Я не про уроки спрашиваю, — уточнил он и прищурился.
— Понимаю. Но это уже совсем другая история.
Эдуард подался вперёд. Программы и кафедры, похоже, исчерпали его любопытство: теперь он надеялся услышать что-нибудь не предусмотренное учебным планом. Я понял, что разговор сворачивает в область, далёкую от академических вопросов.
— Вот её-то и расскажи, — немедленно отозвался Размахов. — Про грамматику я от тебя услышал достаточно. Теперь хочется узнать, как у вас там было с жизнью.
Слово «жизнь» он произнёс с таким значением, будто преподаватели русского языка только и делали, что между занятиями предавались любовным приключениям. Я улыбнулся. За короткое время нашего знакомства я успел заметить: Эдуарда интересовали не анкетные сведения, а подробности, которые человек обычно оставляет при себе.
— Если ты спрашиваешь, запрещались ли преподавателям отношения с иностранками, то нет, — ответил я. — Во всяком случае, мне никто о таком запрете не объявлял. Были среди коллег люди, которые, можно сказать, сознательно вступили на тропу интернациональной любви.
— Красиво сказано! — одобрил директор. — И много их было?
— Переписи не проводил. К тому же чужая личная жизнь — дело тонкое: чем меньше о ней знаешь, тем меньше потом приходится объяснять.
— А сам?
— А сам рано женился. Дома жена, ребёнок. И, кроме всякой романтики, существует ещё самая обыкновенная житейская задача: где встречаться? К себе домой не приведёшь. А в общежитие к девушке явиться — тоже не всегда удобно. Они ведь там не обязательно по одной жили.
Эдуард посмотрел на меня с явным недоверием. По его лицу было видно: он подозревает, что я умышленно преуменьшаю собственные победы.
— Ты, Серёжа, всё переводишь на бытовые условия. Я тебя о чувствах спрашиваю, а ты мне о квадратных метрах.
— Чувства чувствами, а квадратные метры в нашей стране нередко распоряжались ими строже любого начальства.
Размахов усмехнулся и задумчиво повёл бровями. Судя по всему, вопрос о квадратных метрах он счёл убедительным, но от темы отказываться не собирался.
— А иностранки в общежитиях жили?
— Конечно. Куда же им ещё было деваться? Приезжали на учёбу, селились, ходили на занятия, осваивали Москву. Одни быстрее привыкали к нашей жизни, другие долго удивлялись вещам, на которые мы уже перестали обращать внимание.
— И долго они учились?
— В тех группах, с которыми я работал, обычно один семестр. С сентября примерно до середины декабря или с февраля до конца мая.
— И всё? А я думал, они по пять лет у вас сидят.
— Пятилетнее обучение иностранца — совсем другая история. Я говорю о тех, кто приезжал именно учить русский язык. Им нужно было за несколько месяцев научиться понимать речь, читать, разговаривать, не теряться в городе. Для этого мы и работали.
За дверью прошаркали шаги, донёсся короткий разговор продавцов и металлический звон. Магазин «Уют» работал своим чередом; здесь же, за закрытой дверью директорского кабинета, мы словно временно выпали из его распорядка. Пахло полировкой мебели, бумагой и коньяком.
— Тогда объясни мне одну вещь, — продолжал он. — Почему в энергетическом у тебя были корейцы с кубинцами, а в университете — шведы и бельгийка? Что, в МГУ их не принимали?
— Принимали разных. Просто задачи были разные. В МЭИ я учил студентов, которых готовили к энергетическим специальностям. Многие приезжали по государственным программам: северные корейцы, кубинцы, палестинцы, ливанцы. Были учащиеся из Шри-Ланки, один иорданец. Им предстояло осваивать специальность, разбираться в технической литературе, понимать преподавателей. Русский язык для них был необходимым инструментом.
— Чтобы электростанции строить?
— В том числе. И обслуживать их. Представь человека, который ещё вчера с трудом мог попросить стакан воды, а завтра ему предстоит слушать лекцию об устройстве сложного оборудования. Преподавателю языка приходится прокладывать между этими двумя состояниями дорогу.
— А в университете?
— Там у меня были другие группы. Например, шведы. С ними интересно было работать. Была симпатичная девушка из Бельгии. Но я преподавал им язык, а не энергетические дисциплины. И слово «нефилологи» не означает, что все они непременно будущие инженеры или врачи. Это значит, что русский им нужен прежде всего для общения, а не для профессионального разбора его устройства.
— То есть ты учил их говорить, а не рассуждать о том, почему они говорят именно так?
— В общих чертах — да. Хотя без грамматики всё равно никуда.
Эдуард постучал пальцем по столешнице, словно подводя итог моим объяснениям.
— Знаешь, что меня удивляет? У тебя вся жизнь прошла среди людей, которым ты что-нибудь объяснял. А теперь ты у меня двор подметаешь.
Я хотел отшутиться, но не сразу нашёл ответ. В его словах не было ни жалости, ни насмешки — одно искреннее недоумение. По его представлениям, биография должна была развиваться последовательно: учился, получил специальность, работал по ней. Моя жизнь этому порядку не подчинялась.
— Во дворе, между прочим, тоже надо соображать, — сказал я наконец. — Иначе вместо порядка один мусор из угла в угол гонять будешь.
— Не спорю. Только мне любопытно, как ты сам на всё это смотришь.
— По-разному. Сегодня, например, думаю, что работать рядом с домом гораздо приятнее, чем сидеть без дела. Завтра, может быть, подумаю что-нибудь другое.
Он не стал допытываться. Взял бутылку, посмотрел, сколько осталось коньяка, и поставил обратно. Затем снова вернулся к преподавательским делам:
— А сколько учеников у тебя было в группе?
— Обычно пять-шесть.
— Так мало? У нас в магазине в смену больше народу бывает.
— У вас люди работают, а там учатся разговаривать на чужом языке. Каждому нужно дать время. Если группа слишком большая, один говорит, другой молчит, третий кивает, ничего не понимая. А преподавателю кажется, что занятие прошло прекрасно.
— Значит, маленькая группа — это чтобы никто не отсиделся?
— Именно. И в договоре обычно оговаривалось, что группа будет небольшой — не более шести-семи человек. Урок длится час двадцать. Раздели это время на десятерых, да ещё учти объяснения преподавателя. Сколько каждому достанется живой речи?
Размахов прикинул что-то в уме и удовлетворённо кивнул. Но следующий вопрос так и не задал. Взгляд его задержался на краю стола; лицо вдруг стало серьёзным. Я ещё не знал, что мои рассказы об учёбе напомнили ему о собственных экзаменах.
— Слушай, Серёжа, — сказал он уже совсем другим тоном. — Хочешь, расскажу о самом счастливом дне в моей жизни?
Я посмотрел на него с удивлением. Счастливейшим днём обычно называют свадьбу или рождение ребёнка, но Эдуард говорил без привычной торжественности. Казалось, он собирался признаться в чём-то таком, что и спустя годы не утратило для него значения.
— Конечно, рассказывай.
— Тогда садись как следует. Пей коньяк. Шоколад бери, не стесняйся.
Я подвинул к себе тарелочку с неровно наломанным шоколадом. Размахов устроился поудобнее, словно ему предстояло не сообщить короткую новость, а снова прожить давнюю историю — с её обидами, надеждами и неожиданным концом.
— Техникум я окончил с красным дипломом, — начал он. — Электромеханический. Для поступления в институт мне полагалось сдавать всего один экзамен. Химию. Но обязательно на пятёрку. Понимаешь? Четвёрка — и весь твой красный диплом ничего тебе не даёт.
— И ты решил идти в энергетический?
— Сначала думал. А куда ещё? Специальность-то знакомая. После техникума устроился электриком в МОСЭНЕРГО. Сидел в каморке, работал. Экзамены в июле, а подготовиться толком не получается. Только вот одна беда: электриком я всю жизнь быть не хотел. И электромехаником тоже. И в энергетический институт меня совсем не тянуло.
Он говорил с досадой, словно сердился не столько на давние обстоятельства, сколько на собственную тогдашнюю растерянность. Я слушал и представлял молодого электрика, который уже получил диплом, но никак не мог найти дорогу к дальнейшей учёбе.
— Уволился я из МОСЭНЕРГО, — продолжал Эдуард. — Устроился к отцу в ремонтно-строительное управление. Вернее, числился там. «Гоголем», понимаешь? Мёртвой душой.
— То есть на бумаге работал, а на деле нет?
— Именно. Мне нужна была справка с работы для поступления. А у них был свой интерес. Я числился электриком, работяги за меня в ведомостях расписывались и деньги получали. На моё имя закрывали триста рублей. Мне через отца отдавали восемьдесят.
— Неплохая бухгалтерия, — заметил я. — Особенно для человека, который на работе не появляется.
— Для них-то, оказывается, восемьдесят было много! — возмутился он, словно спор о распределении давно полученных денег продолжался и сейчас. — Как-то пришёл я в мастерскую за справкой. Они там выпившие, шумят, друг перед другом распаляются. И один орёт: «А у меня в бригаде — гоголь! Меня в любую минуту посадить могут!» И ведь не знает, что этот самый «гоголь» стоит перед ним.
— Ты ему представился?
— Ещё чего! Мне справка нужна была, а не знакомство с уголовным делом.
Мы рассмеялись. История звучала почти как анекдот, но меня не оставляла мысль: пока молодой человек с красным дипломом искал возможность учиться дальше, вокруг его фамилии успела сложиться целая система расчётов и взаимных услуг.
— И всё-таки поступать я пытался, — сказал Размахов. — В Плехановский. На дневное не прошёл. На вечернее тоже. Сдавал химию: сперва тройка. Забрал документы, снова подал. Думаю: кто меня там запомнит? Во второй раз четвёрку получил. А нужна пятёрка. В общей сложности три раза сдавал — и всё без толку.
Он развёл руками. Похоже, досада от прежних неудач не прошла и спустя годы. Я представлял, как он выходит после экзамена, ругает вопросы и экзаменаторов, а наутро снова раскрывает учебник.
— Потом записался на месячные подготовительные курсы, — продолжал он. — Предметов было четыре, но ходил я главным образом на химию и литературу. По литературе нам давали сочинения: Толстой, Горький, Чернышевский. Темы огромные. Я их выучил наизусть. Представляешь, целые сочинения!
— Представляю. Только литература, как назло, не всегда любит, когда с ней обращаются по памяти.
— Вот! — воскликнул он и ткнул в меня пальцем. — Именно это я потом и понял. А тогда решил: раз выучил, надо попробовать поступить в университет. Там экзамены раньше, в мае. Выбрал юридический факультет: сдавать требовалось литературу. С красным дипломом электрика — на правоведение. Самому смешно было.
Он улыбнулся, но в улыбке чувствовалось прежнее упрямство.
— Я всё думал: почему это будущего юриста по сочинению проверяют? Потом понял — потому что экзамен удобный. По химии ещё можно доказать, что задача решена правильно. А по сочинению тебе скажут: «Тема не раскрыта», — и попробуй возрази.
— Значит, решил покорить университет с помощью Горького?
— Именно. И выбрал себе противника, которого недооценил.
Он взял кусочек шоколада, повертел в пальцах и положил обратно. Я уже не поглядывал на часы: за его смешными историями об экзаменах проступала настоящая обида человека, который долго добивался своего. Теперь мне хотелось узнать, чем закончилась эта борьба.
— Ну, слушай, — сказал Эдуард. — Сейчас расскажу, какую тему они мне дали. Одно название чего стоит…
— Тема называлась так, — Эдуард выдержал паузу, словно собирался огласить приговор: — «Художественное описание жизненной активности героев ранних романтических произведений Горького».
Я невольно рассмеялся.
— Жизненной активности? Это что же, Ларру и Данко предлагалось оценить по производственным показателям?
— Вот именно! — обрадовался он. — Ты филолог, тебе смешно, а мне тогда было не до смеха. Сижу среди двухсот человек, передо мной чистый лист, и надо решить, что они от меня хотят. Я-то готовился рассказывать о героях, об их поступках, о том, кто кому и почему противостоит. А требовалось, как выяснилось, разбирать художественные средства. Метафоры, сравнения, гиперболы. И ведь я всё это читал. Только готовился не к тому.
Он говорил всё быстрее, словно экзамен состоялся не много лет назад, а накануне. В его голосе ещё слышалась обида человека, который готовился добросовестно, но не угадал, чего от него потребуют.
— Списывать позволяли? — спросил я.
— Да там, считай, никто никому не мешал. Ходили между рядами, смотрели, но замечаний почти не делали. Только что мне списывать? Сочинения у меня в голове сидели, как жильцы в коммунальной квартире. Каждый со своей мебелью. Беда была в другом: я не понимал, какое из них требуется выселить на бумагу.
Мне представилась огромная аудитория: скрип стульев, шорох листов, сотни склонённых голов. Один за другим абитуриенты поднимались, относили сочинения и выходили. А Эдуард всё писал, торопясь перенести на бумагу то, что так старательно заучивал.
— Сначала я не торопился, — рассказывал Размахов. — Думал: успею, раз уж столько знаю. Потом поднял голову — половины народу нет. Ещё через некоторое время смотрю: осталось человек двадцать. А мне ещё на чистовик переписывать! Тут я погнал. Рука устала, буквы прыгают. Переписываю и понимаю: проверять почти некогда. Кое-что исправил, а четыре ошибки всё-таки пропустил.
— И получил тройку?
— Тройку. Причём не только из-за ошибок. Мне написали рецензию: творчество Горького знаю, а тема не раскрыта. Представляешь? Знаю, но не раскрыл! Это как если бы человек принёс в магазин хорошую мебель, а ему сказали: «Мебель отличная, но нам требовались занавески».
— Возражать трудно, — признал я. — Знание произведения и умение разобрать заданный аспект — разные вещи. Хотя сама формулировка темы действительно тяжеловесная.
Эдуард посмотрел на меня с некоторым разочарованием. Ему, по-видимому, хотелось, чтобы я целиком осудил экзаменаторов. Но он быстро махнул рукой.
— Да что теперь. Там конкурс был чудовищный. Тысяча двести желающих, а после первого экзамена сотни уже вылетели. И с тройкой на юрфаке делать было нечего. Ещё немецкий впереди, а немецкого я не знал. Так что я пошёл на следующий экзамен только ради того, чтобы увидеть своё сочинение.
Он усмехнулся. Дальше речь пошла не столько об экзаменах, сколько о том, как непросто бывает признать собственную неудачу.
— Прихожу, говорю: дальше сдавать не буду. Они вроде обрадовались. Но как оформить? Отказ — это двойка, а двойку надо за что-то поставить. Просят: «Возьмите билет, запишем номер». Я билет вытянул, они номер записали и поставили двойку. Даже пожелали успехов в других вузах Москвы. Очень вежливо меня проводили.
— То есть русский язык устно ты фактически не сдавал?
— Не сдавал. Просто помог им закончить бумажное дело. С той поры понял: для экзамена мало знать предмет. Надо ещё знать, как устроен сам экзамен.
Я отпил коньяк. Из торгового зала доносились голоса покупателей, где-то хлопнула дверь. Меня ждала метла, тряпка и рекламный щит, а я сидел в директорском кабинете и обсуждал с человеком, нанявшим меня на эту работу, университетские сочинения и вступительные экзамены. Ещё недавно я преподавал русский язык; теперь мне приходилось следить за чистотой магазина. И всё же разговор вдруг вернул мне привычное ощущение: я снова был собеседником, а не просто человеком с метлой.
— После университета я опять подал документы в Плехановский, — продолжил Эдуард. — И снова химия. Но теперь готовился уже всерьёз. На дневное отделение справка с работы не требовалась. Собрал паспорт, медицинскую справку, военный билет, фотографии, характеристику. Всё как положено. Мне назначили день. Я приехал к одиннадцати утра.
— И сразу пошёл сдавать?
— Какое там! Внутрь попал только к двум. Потом ещё ждал. Билет взял уже около пяти вечера. Представь, с одиннадцати сидишь, ждёшь, смотришь на чужие лица. Кто-то бледный, кто-то бодрится, кто-то судорожно повторяет формулы. Все стараются не показывать, как боятся. А ты понимаешь: тебе нужна только пятёрка. Четвёрка — то же самое, что провал.
— После трёх попыток особенно приятно, — заметил я.
— Вот именно. Но самое интересное началось с задачи.
Он подвинул блюдце с шоколадом и принялся чертить указательным пальцем по столу невидимые химические формулы.
— Дали задачу про реакцию кислорода и водорода. По условию спрашивают, сколько образовалось газа. Я читаю и вижу: что-то не то. Вода образуется, а газ, если его взяли с избытком, может остаться. Не образоваться — остаться. В условии ошибка. Сижу и думаю: может, это проверка? Может, нарочно так написали, чтобы посмотреть, замечу ли?
— А мог быть и обыкновенный недосмотр, — сказал я.
— Конечно. Только абитуриенту от этого не легче. Попробуй заяви экзаменатору, что он ошибся. Он ведь ещё может обидеться.
По его словам, он решил задачу так, как следовало из химического смысла условия, а затем осторожно указал преподавателю на неточность. Тот признал ошибку. Эдуард обрадовался, но преждевременно: впереди оставалась самая изнурительная часть экзамена.
— Два экзаменатора сидели. Оба уже устали. День длинный, людей много. Я на вопросы билета ответил, задачу решил. Они начали задавать дополнительные. Я отвечаю. Ещё вопрос — опять отвечаю. И всё не отпускают. Слышу, один другому тихонько говорит: «Это десятый уже будет».
— Десятый отличник?
— Десятый, кого сразу зачислят после экзамена. У меня ведь красный диплом техникума. Пятёрку по химии получаю — и всё, студент. А они, видимо, считали, что девяти вполне достаточно.
— А может, они имели в виду что-нибудь другое? — заметил я.
— Тогда мне было не до тонкостей. Я слышал одно: «десятый». И видел, что отпускать меня не собираются.
Эдуард встал и прошёлся по кабинету. Длинные золотистые волосы легли на воротник рубашки. Он и теперь волновался, вспоминая, как сидел перед двумя утомлёнными преподавателями и ждал решения.
— Они говорят: «Последний вопрос». Отвечаю. Потом ещё один «последний». Потом ещё. Я уже перестал верить этому слову. Думаю: сейчас споткнусь на какой-нибудь мелочи — и всё, прощай институт. А ведь они не злодеи какие-нибудь, просто уставшие люди. Но мне-то от этого легче?
— И ты возмутился?
— Не выдержал. Сказал: «Я понимаю, что у вас уже девять человек поступили с первого экзамена, но я же не виноват, что сдаю в конце дня». Они замолчали. Переглянулись. Видимо, я попал в больное место. И снова: «Ну, давай последний вопрос».
Я рассмеялся.
— Эдуард, у тебя слово «последний» должно было вызвать стойкую аллергию.
— Вызывало! И вот дают мне задачу. Смотрю — знакомая. Только радоваться нельзя. Я всё проверяю, каждую цифру, каждую формулу. Написал, показал. Они говорят: «Хорошо, поставим как надо. Но ещё вопрос».
— Опять?
— Опять. Я уже решил, что они просто издеваются. Дали формулу с исключением из обычного правила. Я её тоже знал. Написал. Они сначала обрадовались, будто нашли ошибку, а потом всё-таки поставили пять.
Последнее слово он произнёс тихо, без привычной насмешки. Видно было, что облегчение, испытанное тогда, сохранилось в памяти куда отчётливее экзаменационных формул.
— Пятёрку, — повторил он. — Понимаешь, Сергей, мне больше ничего не требовалось. Ни собеседования, ни следующего экзамена. Всё. Приняли.
Он опустился в кресло и взял кусочек шоколада. Сейчас передо мной сидел не уверенный директор магазина, а тот самый юноша, который несколько раз терпел неудачу и наконец услышал желанное слово.
— Захожу в приёмную комиссию, — продолжил он, — а там старшекурсники помогают с бумагами. Узнали, что меня зачислили, закричали: «Молодец! С тебя бутылка шампанского!» Я пообещал. И ведь потом привёз! Выпили вместе.
— А домой как добрался?
— Как все, на транспорте. Только дороги не помню. Смотрел в окно и думал: «Студент». Одно слово, а всё меняет. Утром я был человеком, который четвёртый раз пытается доказать, что чего-то стоит. А вечером — студентом института.
Он помолчал.
— Дома сказал: приняли. Мама заплакала. Не ругала за прежние неудачи, не спрашивала, сколько ещё попыток потребовалось бы. Просто заплакала от радости. Все на меня смотрели иначе. Будто я не экзамен сдал, а вернулся из какого-то долгого похода. И я сам на себя иначе посмотрел. Вот почему я говорю: это был самый счастливый день моей жизни.
Я молчал. В его рассказе было немало смешного: и тяжеловесная тема сочинения, и двойка, поставленная ради отчётности, и бесконечные «последние» вопросы. Но стоило ему вспомнить мать, как вся эта история обрела другой смысл.
— Знаешь, — сказал я, — теперь понимаю, почему ты помнишь даже время, когда тебя впустили в институт. Не саму пятёрку ты помнишь, а сколько всего пришлось ради неё пережить.
— Может быть, — ответил Эдуард. — Хотя пятёрку тоже помню. Очень хорошо.
Мы засмеялись. Потом он налил ещё понемногу коньяка и вдруг, не меняя позы, спросил:
— А ты, Сергей, женат?
Только что мы мысленно бродили по институтским коридорам и спорили о химии. Теперь разговор неожиданно повернул к моей жизни.
— Был женат, — ответил я. — Теперь в разводе.
Эдуард отодвинул блюдце и внимательно посмотрел на меня. На этом воспоминания о его счастливом дне закончились. Мне предстояло рассказывать о куда менее счастливых обстоятельствах.
— Дети есть?
— Дочка. Полечка.
— Сколько ей?
Я ответил. Эдуард кивнул и помолчал, словно решая, о чём ещё позволительно спрашивать человека, с которым знаком всего несколько дней. Впрочем, коньяк, общая склонность к воспоминаниям и теснота директорского кабинета располагали к откровенности. За дверью магазина продолжалась привычная жизнь: кто-то передвигал товар, звякнула дверная ручка, послышались голоса покупателей. От этого будничного шума наша беседа казалась ещё более странной: я пришёл сюда работать, а вместо того сидел перед директором и отчитывался в собственной семейной жизни.
— Видишься с дочкой?
— Нет. Ни с ней, ни с бывшей женой.
Он нахмурился. Я заметил это и поспешил добавить, хотя оправдываться перед ним не собирался:
— Так получилось.
Фраза была удобная и до того пустая, что мне самому стало неприятно. «Так получилось» — этими двумя словами можно прикрыть и чужую несправедливость, и собственную глупость. А уж в семейных делах они особенно пригодны: произнёс — и будто никто ни в чём не виноват. Я не хотел рассказывать о прошлом человеку, с которым только начал знакомиться, но и выставлять себя безупречной жертвой обстоятельств не собирался.
— А жену ты любил? — спросил Размахов.
— Нет, — ответил я без колебаний.
— Совсем?
— Если бы любил, наверное, сейчас не ответил бы так уверенно.
— Уверенность тоже бывает обманчива, — заметил он и потянулся к бутылке. — Когда люди расходятся, им иногда легче убедить себя, что любви никогда не было.
Я не стал спорить. Он мог быть прав вообще, но мою жизнь знал слишком мало, чтобы судить о ней наверняка. И всё же вопрос попал в больное место. Не потому, что я вдруг усомнился в ответе, а потому, что за ним немедленно вставал другой, гораздо более трудный.
— А та, которую любил, была? — словно прочитав мои мысли, спросил Эдуард.
— Была.
— И что же?
— Потерял. Безвозвратно. По собственной вине.
Он ждал продолжения. Я смотрел на квадратики шоколада, разложенные на блюдце, и думал, как неуместно здесь было бы рассказывать всё подряд. С чужим человеком легко обсуждать экзамены, работу, даже неудачный брак. Но существует память, к которой нельзя подступиться по приглашению, словно к очередной рюмке. Стоило мне начать, и за коротким ответом потянулась бы история, для которой не хватило бы ни этого вечера, ни, пожалуй, моего мужества.
— Об этом не могу, — сказал я. — Это личное.
— Понимаю, — ответил он и, к моему облегчению, не стал добиваться подробностей.
Мы помолчали. Неловкости не было: каждый задумался о своём. Эдуард покрутил рюмку между пальцами, посмотрел на янтарную каплю на дне и вдруг усмехнулся.
— А у меня всё наоборот. Я жену люблю. Она меня — нет.
Он произнёс это спокойно, почти деловито, словно сообщал о недостаче на складе. Но спокойствие оказалось обманчивым. Стоило мне поднять глаза, как он заговорил быстрее, уже не выбирая выражений.
— Говорят: стерпится — слюбится. Кто это придумал? Очень хотел бы познакомиться с таким мудрецом. Пожил бы он на моём месте — посмотрел бы, что у него там стерпится.
— Может, поговорить с ней откровенно? — предложил я, понимая, насколько беспомощно звучит совет.
— Думаешь, не говорил? — Эдуард развёл руками. — Говорил. И спокойно говорил, и сердился. Бесполезно. Она всё время где-то в прошлом. Рядом со мной живёт, а мыслями — не со мной.
— Ты уверен?
— Уверен в том, что чувствую. А что у неё на душе, одному богу известно.
В этой оговорке было больше правды, чем в его первых категорических словах, но тогда я не придал ей значения. Свою жену он описывал как человека, живущего воспоминаниями и, по его выражению, «наслаждающегося фантомными болями». Сравнение запомнилось мне своей необычностью. Только боль от этих воспоминаний, судя по лицу Размахова, доставалась не одной его супруге. Я слушал и сочувствовал, хотя, по существу, знал лишь одну сторону этой истории.
— И как же ты справляешься? — спросил я.
— Йога, — ответил он. — И коньяк.
— В таком порядке?
— Желательно. Если наоборот, некоторые упражнения становятся опасными для мебели.
Мы рассмеялись. Смех немного развеял тяжесть разговора, но лишь на минуту. Эдуард снова заговорил о семье. Упомянул строгую мать, перед которой, как я понял, и взрослому сыну не всегда удавалось отстоять свою самостоятельность. Он говорил о ней с той смесью почтения и досады, какая иногда остаётся у человека даже после того, как он давно вышел из родительского дома. Подробностей он не привёл, а я не расспрашивал: одной чужой семейной драмы на вечер было вполне достаточно.
Мне уже следовало возвращаться к работе. Рекламный щит, снятый по настоянию хозяина, стоял у стены, прислонённый к шкафу. С его картонной поверхности магазин призывал покупателей к уюту, а за столом директор только что объяснил мне, насколько трудно этот уют устроить в собственном доме.
— Пора мне, — сказал я, поднимаясь.
— Посиди ещё.
— Я у тебя всё-таки работаю. Покупатели сами себя не пригласят.
— Вот ведь филолог, — усмехнулся Размахов. — Три дня человек у нас трудится, а уже напоминает директору о производственной дисциплине.
— У меня положение ответственное: дворник, уборщик и живая реклама в одном лице. Если уйду, магазин сразу лишится трёх работников.
Эдуард расхохотался. Я взял щит, неловко просунул голову в ременную петлю и снова превратился из собеседника в ходячее объявление. Прощаясь, он сказал:
— Заходи. Не только по служебным делам. С тобой интересно поговорить.
Из кабинета я вышел с неожиданным чувством: наш разговор не просто скрасил рабочий день, а положил начало знакомству, которое не ограничится магазином. На улице я снова принялся за свою незамысловатую службу. Щит тянул плечи, прохожие спешили мимо, и лишь изредка кто-нибудь задерживал взгляд на надписи. Но теперь мне было легче переносить эту нелепую работу. В магазине обнаружился человек, с которым можно было говорить не только о цене товара и порядке уборки. Предположение о продолжении знакомства вскоре подтвердилось.
Размахов был человеком заметным. Высокий, статный, красивый, с золотистыми волосами ниже плеч, он словно заранее соглашался с любым, кто считал его привлекательным. При этом не было в нём застенчивой попытки скрыть удовольствие от собственной внешности. Он следил за собой, одевался со вкусом, любил хорошую посадку одежды и умел держаться так, чтобы даже в тесной комнате казаться человеком, которому требуется пространство.
Привыкший к людям, чьи достоинства открываются лишь со временем, я поначалу удивлялся столь откровенной любви к себе. Но вскоре понял: для Эдуарда это была черта характера, а не маска для публики. О йоге он не только рассказывал — занимался ею всерьёз. Для взрослого мужчины его роста Размахов обладал поразительной гибкостью. Он охотно объяснял упражнения и при случае с удовольствием показывал, чего добился.
О супруге Эдуарда я тогда почти ничего не знал. Она числилась бухгалтером магазина, но за первые дни работы я ни разу её не встретил. И всё-таки, выслушав Размахова, я без долгих раздумий занял его сторону. Его жена представлялась мне несправедливой женщиной, не способной оценить такого мужа. Теперь я понимаю, насколько поспешен был мой приговор: выслушал одного, а заключение вынес за двоих. Тогда же меня больше занимало другое. Эдуард доверился мне, и я принял эту доверчивость за доказательство его правоты.
Вскоре Эдуард стал приходить ко мне домой. Моя комната и соседняя комната Звукова жили собственной, довольно шумной жизнью. Там постоянно возникали разговоры, которые с обычной бытовой темы могли в два счёта перейти к судьбам России. Участники спорили с таким жаром, словно от их сегодняшнего решения зависело завтрашнее устройство государства. Никто, разумеется, никому не уступал. Примирение наступало лишь тогда, когда у спорщиков пересыхало в горле или появлялся новый предмет для обсуждения.
Размахов пришёлся к этому обществу как нельзя лучше. Он умел слушать, но ещё охотнее высказывался сам. Его уверенность, с которой он руководил магазином, нисколько не ослабевала при переходе к вопросам истории, политики или человеческой природы. Иногда мне казалось, что мы все по очереди выступаем на невидимой трибуне, а Звуков, как хозяин помещения, обладает негласным правом объявлять перерыв.
В перерывах между спорами Эдуард устраивал представления совсем иного рода.
— Ну что, — говорил он, когда спор на время затихал, — покажу, на что способен человек, если не ленится заниматься собой?
— Только потолок не сломай, — предупреждал кто-нибудь.
— Потолок здесь ни при чём. Главное — позвоночник.
Он раздевался до плавок, освобождал на полу место и начинал демонстрировать упражнения йоги. Серьёзность, с которой ещё минуту назад обсуждались государственные дела, немедленно сменялась детским любопытством. Все подавались вперёд, следили, как он складывает руки, наклоняется, принимает непривычные положения, и пытались представить себя на его месте. Воображение, надо сказать, работало у нас лучше, чем суставы.
— А обратно ты из этого положения самостоятельно выбираешься? — спросили однажды.
— Разумеется.
— Это хорошо. А то пришлось бы вызывать скорую помощь и объяснять, почему человек завязался узлом.
Эдуард только улыбнулся. Он не обижался на шутки: зрительское внимание было для него лучшей наградой. Закончив очередное упражнение, он спокойно выпрямлялся, словно не сделал ничего особенного, а мы аплодировали ему с искренним восхищением. Некоторым хотелось немедленно повторить увиденное, но благоразумие, к счастью, одерживало верх.
Так в нашей компании появился новый человек: директор магазина, любитель коньяка, несчастный, по собственным словам, супруг и почти профессиональный укротитель собственного тела. Его самоуверенность порой раздражала, артистические замашки смешили, а откровенность располагала к нему. Я ещё плохо знал Эдуарда Размахова и не представлял, что откроется в нём дальше. Но с его появлением и без того шумная жизнь нашей квартиры стала ещё оживлённее. И мне предстояло убедиться, что первое впечатление о человеке, даже самое благоприятное, редко бывает полным.
Глава двадцать шестая. Седьмое сентября
В начале первого часа ночи, когда дом наконец угомонился и за стенами перестали хлопать дверями, у меня зазвонил телефон. В ночной тишине звонок прозвучал особенно резко. Я сидел на кухне над рукописью и перечитывал страницу, на которой герой, задуманный немногословным, неожиданно разговорился на целый лист. На столе остывал чай, рядом лежала раскрытая тетрадь, а за окном стояла та неподвижная темнота, какая бывает лишь тогда, когда даже запоздалые прохожие разошлись по домам.
Я поднял трубку. Звонил Родион Борисович Боев.
— Ваш племянник дома? — спросил он без приветствия. В голосе его слышалась тревога.
— Максим? Дома. Спит, — ответил я. — А что случилось?
— Люба ушла за пивом. Полтора часа назад. И до сих пор нет. Вы представляете? На дворе ночь, а её всё нет!
Боев говорил торопливо, будто от скорости его речи зависело возвращение Любы. Я представил его у телефона: встревоженного, сердитого на весь белый свет и, вероятно, уже перебравшего в голове самые невероятные происшествия. Отсутствие Любы тревожило и меня, но ничего определённого мы не знали, и пугать соседа ещё больше не хотелось.
— Максим дома, Родион Борисович. Я только что его видел. Район у нас спокойный. Может быть, Люба встретила знакомых, задержалась у магазина. Не накручивайте себя раньше времени.
— Вы так думаете? — спросил он с надеждой, но тут же, словно устыдившись собственной слабости, сменил тему. — А новость-то слышали? Обнаружили сверхмассивные звёзды! В сто раз больше нашего Солнца!
Я посмотрел на часы. Люба по-прежнему отсутствовала, Максим спал, а Родион Борисович уже устремился из нашей коммунальной жизни в космические пространства. Меня поражала его способность переходить от тревоги о близком человеке на судьбы мироздания.
— Интересно, — сказал я, рассчитывая этим словом и ограничиться.
Но Боев принял моё слово за приглашение прочесть лекцию.
— Вот именно! Интересно! По общепринятым представлениям, объяснял он, такие звёзды вообще не должны существовать. Всё выводят из газа и пыли, всё пытаются втиснуть в старую теорию. А тут — пожалуйста, наблюдения!
— Значит, пыли на такую звезду не хватило бы? — спросил я, больше желая проявить вежливость, чем постичь тайны звездообразования.
— Да не в количестве пыли дело! — возмутился сосед. — Дело в том, что при определённых условиях масса должна вести себя совсем иначе. А они всё повторяют одно и то же!
Он заговорил о теориях девятнадцатого века, о консерватизме учёных и о том, как трудно человеку с самостоятельной мыслью добиться признания. По тону я понял, что в лице официальной астрономии Родион Борисович обрёл противника куда более могущественного, чем любой из наших соседей. Впрочем, и с ним он не собирался сдаваться.
— Выходит, и наше Солнце, по этой теории, возникло из газа и пыли? — уточнил я.
— Разумеется! А я давно говорю, что всё устроено иначе. И вот теперь появляются факты, подтверждающие мои соображения.
Затем последовала чёрная дыра, которой в системе взглядов Боева отводилась роль почти универсальной космической мастерской. Она, по его словам, поглощала энергию, преобразовывала её в материю и создавала новые небесные тела. Проверять эту картину мира у меня не хватало знаний, зато меня забавляла уверенность, с какой сосед распоряжался звёздами и галактиками, словно заведовал знакомым складом.
— А галактику она сразу целиком выпускает или по одной звезде? — поинтересовался я.
— Это ещё надо подсчитать, — серьёзно ответил Боев. — Нужна математика. Но направление мысли правильное!
Я хотел было сказать, что направление мысли Любы, отправившейся за пивом, интересует меня сейчас несколько больше, однако сдержался. В коридоре послышались быстрые шаги. Дверь кухни распахнулась так решительно, будто за ней ожидали обнаружить пожар.
— Простите, Родион Борисович, — поспешил я закончить разговор. — Уже поздно. Давайте завтра. И если Люба вернётся, не забудьте мне сказать.
Я положил трубку и повернулся к двери. На пороге стоял Геннадий Валерьянович Звуков.
После женитьбы режиссёр на некоторое время притих. Казалось, семейная жизнь усмирила его темперамент, прежде доставлявший беспокойство всей квартире. Однако стоило Звукову выпить лишнего, как прежняя неукротимость возвращалась. Он начинал передвигаться по квартире с видом человека, которому поручено немедленно исправить все нравственные недостатки человечества. Особенно раздражало его моё ночное сидение над рукописями.
Лампа освещала исписанные листы, чайник и клеёнку на столе. Я никому не мешал, но для Звукова сам факт моего бодрствования представлялся нарушением общественного порядка.
— Опять пишешь! — объявил он, хотя это и без того было очевидно. — Опять не спишь! Вот скажи, зачем тебе всё это?
— Работаю, Геннадий Валерьянович.
— Работаешь! — передразнил он. — А остальные, по-твоему, что должны делать? Ты знаешь, что существует режим общежития? Правила совместного проживания? Все нормальные люди ночью спят!
— Так спите. Я ведь вам не мешаю.
— В том-то и дело, что мешаешь! — возразил режиссёр с торжеством человека, поймавшего собеседника на грубейшем противоречии. — Я знаю, что ты здесь сидишь, и нервничаю. Против собственной воли! Ты, может быть, считаешь, что это пустяки? А мне здоровье дорого!
Лицо Звукова раскраснелось, голос гремел на всю квартиру. Объяснять, кто из нас в действительности мешает соседям спать, было безнадёжно.
— Значит, вам мешает не свет и не шум, а знание о том, что я не сплю?
— Именно! — обрадовался он. — Ты хоть что-нибудь понимаешь! И не говори, что платишь за электричество. Дело не в деньгах. Хотя твоя лампа, между прочим, выжигает клеёнку на моём столе.
Я перевёл взгляд на клеёнку. Она пережила такое количество чаепитий, обедов, скандалов и кухонных собраний, что свет электрической лампы представлялся мне далеко не самым опасным испытанием в её жизни.
— Если вам легче, я могу переставить лампу.
— Не в лампе дело! — повысил голос Звуков. — Ты вообще живёшь неправильно. Мысли у тебя не те, чувства не те, желания не те! И ещё верующего из себя строишь. С этим должен разбираться специалист. Психиатр!
Я не стал возражать. В споре со Звуковым любое возражение доказывало мою неправоту, а согласие — его прозорливость. Выбирать приходилось между двумя одинаково бесполезными занятиями.
— Геннадий Валерьянович, если бы я сейчас спал, вы нашли бы другой повод понервничать.
Он задумался ровно настолько, чтобы признать:
— Возможно. Но ты не спишь! И, что особенно возмутительно, пишешь неизвестно что. Если бы я был уверен, что здесь рождаются «Мёртвые души» или «Анна Каренина», я бы ещё понял. А так ты только переводишь бумагу.
— Может быть, я и сам не знаю, что получится.
— А надо знать! — отрезал режиссёр. — Надо писать так, как никто до тебя не писал!
— Без точек и запятых? — предложил я.
— Хотя бы!
— Боюсь, нас уже опередили.
— Вот видишь! — обрадовался он новой моей неудаче. — И тут опередили!
— Но Гоголь и Толстой, которых вы только что привели в пример, пользовались и точками, и запятыми. И писали, между прочим, о самой обыкновенной жизни.
— Обыкновенной! — повторил Звуков, словно я произнёс непристойность. — Да, о жизни. Но каким языком! Какой взгляд! Какое суждение! А у тебя что?
— Может быть, я скрываю свои достоинства.
— От меня не скроешь. Я людей насквозь вижу.
— Тогда вы, наверное, заметили мою главную особенность.
— Какую ещё особенность?
— Простоту.
Звуков даже отступил на шаг. Я понял, что попал в самое больное место его эстетических убеждений.
— Простота хуже воровства! — провозгласил он. — Никому она не нужна! Сюжет надо так закрутить, чтобы человека наизнанку вывернуло. Чтобы прочёл — и забыть не мог! Чтобы у него от каждой строчки всё внутри переворачивалось! А ты сидишь и выводишь свои буковки, будто школьное сочинение пишешь!
Он прошёлся по кухне, задел рукавом спинку стула и остановился напротив меня, готовясь к решающему доводу.
— Вон Пердуха! — сказал он. — Пишет такую дрянь, что читать невозможно, зато деньги получает приличные! Хоть какая-то польза от его писательства. А ты что получаешь? Одни нездоровые флюиды от тебя идут!
Я хотел спросить, где именно выдают гонорары за нездоровые флюиды, но благоразумно промолчал. У Звукова иссякли доводы, зато оставался ещё некоторый запас негодования. Он высказал его крепким словом, махнул рукой и удалился к себе.
Дверь закрылась. Я дождался, пока в коридоре стихнут шаги, поправил сдвинутый стул и посмотрел на рукопись. После разговора с Боевым она казалась мне скромной земной вещью, а после наставлений Звукова — почти преступным предприятием. Тем не менее ни в астрономы, ни в психиатры, ни в литературные реформаторы меня не тянуло. Я хотел только дописать начатую страницу.
Я отпил остывшего чая и вновь взялся за перо. В доме, где каждому было дело до чужого сна, чужих мыслей и чужого творчества, даже это требовало упорства.
Едва я снова устроился за столом, как в коридоре послышались осторожные шаги. В отличие от Звукова, их обладатель не стремился оповестить о своём появлении весь дом. Дверь приоткрылась, и в щель заглянула Елена Петровна Корнеева. На плечи она накинула старую кофту, очки держала в руке, словно вышла из комнаты на минутку и сейчас же собиралась вернуться.
— Ну что, Серёжа, чайку попил? — спросила она с такой заботой, будто я был её учеником, оставшимся после уроков без завтрака.
— Попил, Елена Петровна. И ещё попью, если до утра никто не запретит.
Она не стала выяснять, на кого я намекаю, придвинула стул и оглядела стол. Тут были мои исписанные листы, чашка с давно остывшим чаем, хлебные крошки и раскрытая тетрадь. Корнеева с одобрением посмотрела на тетрадь, а с неодобрением — на чашку.
— Вот работаешь, работаешь, а здоровье-то одно. Хорошо ещё, что придумал свой объединяющий суп. И себе варишь, и нас всех кормишь. Молодец. А витамины пьёшь?
Я понял, что разговор о литературе откладывается. У Елены Петровны существовала строгая иерархия человеческих потребностей: сначала витамины, потом суп, а уж после — всё остальное, включая бессмертие души и художественную литературу.
— Уже выпил, — сказал я, надеясь, что ответ покажется ей удовлетворительным.
— Все? — Она подняла брови. — Не может быть. Там на два месяца коробка. Я же сама считала.
— Значит, не все. Но мне кажется, они мне не подходят.
— Почему это не подходят? Одна таблетка в день. Там всё сбалансировано, всё необходимое. Кто тебе сказал, что они вредные?
— Живот после них заболел.
— Это ты что-то другое съел, — уверенно заключила она. — У меня все принимают: и Сашенька, и Катя, и Миша. Никто не жалуется.
Спорить с Корнеевой о витаминах было почти так же безнадёжно, как доказывать Звукову достоинства литературной простоты. Только у режиссёра беседа кончалась обвинением, а у Елены Петровны — пожеланием доброго здоровья. Разница, согласитесь, существенная.
— Я всё-таки пока воздержусь, — сказал я.
— Ну, насильно тебе не вобьёшь, — вздохнула она и тут же переменила тему. — Я ведь чего пришла? Погода совсем расстроилась. То давление, то температура скачет. Сердце у меня не выдерживает. А я сижу, разбираю свои вирши. Столько накопилось, что самой страшно.
Елена Петровна вытащила из-под кофты несколько сложенных листков. Теперь стало ясно, что визит её не был случайным: к моему столу она направлялась вооружённой не только советами по питанию, но и собственным творчеством.
— «Реквием двадцатому веку» перечитываю, — сообщила она. — Несколько лет пишу. Что-то надо усилить, что-то убрать. Материал должен отлежаться, понимаешь? Я Санечке прочла кое-что, она говорит: «Давай-давай». А я не хочу сырого. Надо объективную позицию занять.
Я кивнул. Слова об объективной позиции звучали особенно убедительно из уст человека, который минуту назад не допускал даже возможности, что у кого-нибудь заболит живот от витаминов.
— Елена Петровна, — попросил я, — а вспомните, как вам однажды не хотелось идти в школу. Вы рассказывали: дождь, темно, спина болит, а вы у забора стоите и плачете.
Она сразу оживилась. Листки с поэмой легли на край стола, а в голосе появились интонации опытного педагога, который снова увидел перед собой класс.
— А-а, это когда радикулит прихватил! В январе было. С утра встанешь — хоть кричи. Поясницу ломит, повернуться невозможно. А уроки кто за меня проведёт? Вот и тащилась. Помню, дошла до школьной ограды, вцепилась в неё и плачу. И мамочку покойную зову, как маленькая. Подходит девушка: «Бабушка, вам плохо? Давайте домой провожу». А я ей: «Милая, мне на работу надо».
— И она вас отпустила?
— А что ей оставалось? Посмотрела как на сумасшедшую. Наверное, решила, что старухе жить надоело. И тут я вижу — у той же ограды Толя Вискуль стоит. Тоже плачет. «Не хочу, — говорит, — в эту школу!» Глаза красные, нос мокрый. И на меня смотрит так, будто я лично все его беды придумала.
Елена Петровна рассмеялась, но за смехом угадывалась давняя усталость.
— Представляешь? Я от боли реву, он от учёбы. А идти всё равно обоим. Так и поплелись — учительница и ученик, каждый со своим горем. И ведь никто бы не поверил, что мы в ту минуту были совершенно единодушны.
Я представил мокрую школьную ограду, утреннюю зимнюю темноту, мальчишку с портфелем и пожилую учительницу, которая из последних сил заставляет себя сделать ещё шаг. Среди кружек и кастрюль эта картина вдруг стала удивительно зримой.
— А теперь я тебе стихи прочитаю, — объявила Корнеева, расправляя листки. — Тебе посвящаю, писателю. От горе-поэта.
— От горе-поэта горе-писателю, — подсказал я.
— Вот именно. Можешь даже в журнал отнести, за свои выдать. Я не обижусь. Только слушай внимательно.
Хорошо писать стихи. С ума бы только не сойти. Их можно быстро написать, Но только долго исправлять. Писать романы — хорошо, Но это тоже нелегко. Они душу надрывают
И здоровье подрывают. Ночью писатель не спит, Он романы усердно строчит. Ночью ему никто не мешает, Ночью звуки вокруг замирают. В окно заглянет лишь луна, И скажет: «Ну и дела!» И дальше по небу пойдёт, Где-то за тучу зайдёт. Вспыхнет на небе ярко звезда, Космосу, значит, включаться пора. Откроет космос каналы свои, «А, ну-ка, писатель, на связь выходи!» И пойдут из космоса фразы и слова, Быстро их запишет неутомимая рука. Это не писатель, — если пишет лишь порой, У писателя непрерывный трудовой и творческий настрой. Писатель — это особое явленье, Особое психики проявленье. Постоянно жизнь наблюдать, Через ум и сердце пропускать. Писатель — это умение увидеть новое явление, Его суть раскрыть, обобщить и в образы включить. И так ещё написать, Чтобы захотелось это читать. Чтобы было интересно
И для читателя полезно. Как же писателю человеку душу врачевать?
Жизненный опыт ему передать, Его гражданином воспитать?
Значенье писателя надо срочно повышать, Его материально поддержать
И книгу его издавать.
Елена Петровна откашлялась, поправила очки и, не давая мне возможности произнести отзыв, достала следующий листок.
— Теперь вторая часть. Тут уже не о писателе, а о том, что вокруг творится.
Сюжетов для писателя жизнь даёт полно, Но написать о них не каждому дано. И не каждый писак, писать мастак, Что в стране — произвол, бардак. Что коррупция всё разъела, А власть страну проглядела. Что олигархи растут, как грибы, И вывозят деньги из страны. Экономику всю развалили, В придаток сырья превратили. И чиновник норовит урвать, А затем за границу удрать. А народ наивный всё отдал, И спиваться с горя стал. Его, как липку, ободрали
И в стойло, как быдло, загнали. Зато свободу слова получили, Матом все вокруг заговорили. Можно власть везде ругать
И в тюрьму за это не попасть. И долго ли олигархов власть
Будет народ в хлеву держать?
И смеет ли этот народ
Сделать всё наоборот?
Писатель должен проблемы острые освещать
И к свету и к прогрессу народ наш поднимать.
Она закончила и внимательно посмотрела на меня. В её взгляде было то особенное напряжение, с каким автор ожидает не похвалы даже, а подтверждения, что труд его не пропал даром.
— Слышно, Елена Петровна, как многое вас волнует, — сказал я. — И о писательском труде вы говорите не понаслышке.
— Вот! — обрадовалась она. — Писатель не должен от жизни отрываться. Ты не спеши роман заканчивать. Глубоко копай, через судьбы показывай. И реформы не забывай, и то, что с людьми происходит. Ты ведь всё это не по чужим рассказам знаешь, сам своей шкурой испытал.
Она заговорила о бедности, о детях, которым некому помочь, о подростках, не находящих себе места, о чиновниках и богатых людях, которые, по её мнению, слишком легко забывали о чужих бедах. Корнеева сердито взмахивала листками; они шуршали, точно маленькие знамена. Политические суждения у неё были резкими, порой противоречивыми, но за каждым слышалась искренняя тревога за людей, которых она привыкла считать своими — учеников, соседей, вообще всех несчастных.
— Надо лучшее взять и от социализма, и от капитализма, — подытожила она. — Конвергенция нужна. А книгу свою назови «Водоворот». Потом вторую напишешь — «Рассвет». Только до рассвета нам ещё далеко. Пока одни зарницы.
Я не стал спорить ни с названием, ни с политической программой. Мне нравилось, что она видит в моих бумагах будущую книгу, хотя я сам не всегда представлял, когда смогу её закончить.
— Елена Петровна, — напомнил я, взглянув на часы, — третий час ночи. Вам же завтра в школу.
— А я и не сплю. Гречневую кашу доела, думаю, чего голодной лежать? Потом решила тебя проведать. И хорошо, что зашла. Ты, между прочим, какао пей. Сахару чуть-чуть, молока можно не добавлять. Мозгам питание нужно.
— Учту.
— И до какого часа ты тут сидеть собираешься?
— Часов до пяти. Завтра выходной, днём высплюсь.
— До пяти?! — Она всплеснула руками. — Нет, Серёженька, это неправильно. Люди днём дела делают, гуляют, а ты спишь. Ночью один чай пьёшь. Так нельзя. До двух ещё куда ни шло, но до пяти — нет.
— Вы же сами допоздна стихи правите.
— Я — другое дело, — сказала она и после короткой паузы добавила: — Хотя тоже нехорошо. Ты мне не подражай.
Я улыбнулся. Елена Петровна, не заметив улыбки, принялась объяснять, как следует работать над большим произведением: сперва составить схему, затем обозначить главные темы, от них провести лучи к событиям и персонажам, а уж потом приниматься за страницы. По её словам, нынешние педагоги называли такие схемы кластерами. Я обещал подумать и над кластерами, и над режимом, и над какао.
— Ну, ладно, — наконец сказала она, собирая листки. — Не торопись писать. И береги себя. Хочется, чтобы книга у тебя получилась. Спокойной ночи, Серёженька.
— Спокойной ночи, Елена Петровна.
Она прикрыла дверь, и кухня опять погрузилась в тишину. За стеной кто-то кашлянул, в коридоре негромко щёлкнул выключатель. Я некоторое время сидел неподвижно. Только что здесь бушевал Звуков, убеждённый, что моя работа никому не нужна; теперь ушла Корнеева, уверенная, что она нужна настолько, что ради неё необходимо правильно питаться и вовремя ложиться спать. Оба заботились о моём творчестве, но способы заботы у них были совершенно разные.
Минут через пять дверь снова приоткрылась. На этот раз никто не произнёс ни слова. В кухню вошла кошка Соня, остановилась возле стола и с деловым видом принялась драть когтями прибитый к ножке кусок старого ковра. Она проделывала это по утрам всякий раз, когда считала, что её завтрак неоправданно задерживается.
— И ты с наставлениями? — спросил я.
Соня посмотрела на меня без малейшего уважения к литературному труду и принялась драть ковёр.
Я отложил перо и принялся накладывать ей еду. В отличие от соседей, кошка точно знала, чего хочет, и не считала нужным подкреплять своё требование рассуждениями о здоровье, искусстве или судьбах страны.
Утром мы не выспались, но всё ещё были полны решимости вести здоровый образ жизни. Накануне ночью я выслушал столько наставлений о пользе сна, что теперь чувствовал себя обязанным хотя бы ради приличия совершить какой-нибудь оздоровительный подвиг. Поэтому, когда Максим явился будить меня, я не стал напоминать ему, что порядочные люди в такую рань ещё видят сны.
— Вставай, дядя Серёжа. Вадим уже ждёт.
— А если я не встану?
— Тогда Ермаков решит, что ты заболел.
Возразить было нечего. Ермаков относился к нашим купаниям серьёзнее, чем иные люди относятся к служебным обязанностям. Я поднялся, плеснул в лицо холодной водой, натянул спортивную одежду и вышел вместе с мальчишками в ещё сонный двор.
Утренний воздух пах нагретой за предыдущий день пылью, мокрой землёй у газонов и хлебом, который уже привезли в магазин. День обещал быть жарким, хотя солнце ещё не успело как следует разогреть асфальт. Максим с Вадимом шли впереди и спорили о чём-то столь важном, что мне не удалось разобрать ни одного законченного предложения. В их возрасте это не мешало понимать друг друга.
На берегу Москвы-реки нас дожидался Ермаков. Он стоял с таким видом, словно принял здесь дежурство ещё до рассвета и теперь проверял, все ли явились по списку.
— Опаздываете, — заметил он.
— Мы пришли вовремя, — возразил Максим.
— Для купания — может быть. Для зарядки — поздно.
Мы размялись на берегу. Ермаков считал, что упражнение, от которого человек не вспотел, следует повторить. Мальчишки под его руководством сгибались и распрямлялись с завидной лёгкостью; я же всё время подозревал, что мои суставы не разделяют общего энтузиазма. Потом вошли в воду. Река встретила нас холодом, мгновенно смывшим остатки сна. Я поплыл, чувствуя, как тело постепенно привыкает к воде, а мысли, которыми была переполнена голова, на несколько минут отступают.
На обратном пути мы несли родниковую воду. Она предназначалась для моего знаменитого «объединяющего супа» — кушанья, которое, по моему замыслу, должно было укреплять добрососедские отношения, а на деле прежде всего укрепляло аппетит всех обитателей дома.
Суп я варил в двадцатилитровой кастрюле. Она занимала на плите столько места, что постороннему человеку могло показаться, будто у нас в квартире открылось небольшое предприятие общественного питания. По понедельникам, когда в магазине у меня был выходной, я начинал с костей: долго вываривал бульон, снимал пену, а затем принимался за овощи. Морковь, картошка, лук и всё, что подходило к делу, постепенно превращались в густое, пахучее варево. Раньше подобные обеды приходились на воскресенья.
За столом оказывались не только мои родные и соседи. Запах поднимался по лестнице, и вскоре в дверях появлялись люди с самых разных этажей, иногда вместе с приятелями. Кто-то заходил «на минутку», кто-то — «просто узнать, как дела», но минут через пять перед ним уже стояла полная тарелка. Случалось, заглядывали и завсегдатаи диспутов Звукова, в том числе Боев, любитель кладбищ Родион Борисович, и прочие люди, способные спорить до хрипоты о судьбах человечества, но совершенно единодушные в вопросе, следует ли отказаться от добавки.
Удивительно, что в коммунальной квартире, где жильцы не могли договориться даже о том, кому вытирать после себя стол, двадцатилитровая кастрюля временно устанавливала гражданский мир. Я, впрочем, не обольщался: мир длился ровно до тех пор, пока на дне оставался суп.
Поставив кости вариться и поручив присматривать за кастрюлей тем, кто обещал не забыть о ней ради телевизора или очередного спора, я собрался в университет. Мне предстояла встреча с заведующим кафедрой, моим бывшим коллегой: я хотел узнать, возможно ли вернуться к преподавательской работе.
Перед уходом я зачем-то проверил утюг, хотя в тот день даже не включал его. В минуты волнения человек порой хватается за самые посторонние заботы. Я оделся аккуратнее обычного, взял необходимые бумаги и отправился в путь. На улице уже становилось жарко; в автобусе пахло бензином, нагретым дерматином сидений и чьими-то духами.
Университет встретил меня знакомыми коридорами, объявлениями на стенах и той особенной смесью голосов, шагов и хлопающих дверей, которая за годы преподавания стала для меня почти домашней. Здесь всё казалось одновременно прежним и чужим. Люди проходили мимо с папками, переговаривались о расписании, спешили по своим делам. Я невольно замедлил шаг: вспомнил, как сам когда-то торопился на занятия, недовольный тем, что до звонка остаётся всего несколько минут.
Разговор оказался неожиданно коротким. Я приготовился объяснять, почему ушёл, что делал всё это время и почему решил вернуться. Но завкафедрой выслушал меня без особого удивления.
— Оформляйтесь и работайте, — сказал он. — Вы в рекомендациях не нуждаетесь.
Я переспросил, правильно ли расслышал. Никаких пространных собеседований, никаких подозрительных взглядов, никакой торжественной проверки моего права снова стоять перед студентами. Несколько простых слов — и передо мной открывалась дверь, которую я мысленно уже успел объявить навсегда закрытой.
Выйдя из университета, я некоторое время шёл без цели, наслаждаясь редким состоянием душевной лёгкости. Разумеется, впереди оставались формальности, а вместе с ними — новая необходимость распределять время между магазином, преподаванием и литературой. Но эти хлопоты казались приятными. После долгого перерыва я снова мог заниматься делом, которое знал и любил.
В метро, как всегда в это время, было людно. На станции «Филёвский парк» в вагон ворвалась стайка мальчишек лет десяти. Они толкались, смеялись и переговаривались с такой громкостью, словно поезд принадлежал им по праву рождения. Один, размахивая школьным портфелем, едва не задел стоявшую рядом женщину; другой успел сесть и тотчас вскочить, потому что стоять оказалось интереснее.
Пожилые пассажиры качали головами. У некоторых на лицах было написано, что в их молодости дети не только вели себя прилично, но и, вероятно, передвигались исключительно строем. Зато пятилетний мальчик, ехавший с матерью, смотрел на шумную компанию с откровенным восторгом. Перед ним были настоящие герои — люди, которым разрешалось кричать в полный голос и не получать за это замечаний.
На «Пионерской» вся компания высыпала на платформу. Наступившая тишина показалась почти неправдоподобной. Однако перед самым закрытием дверей в вагон вбежал мальчик постарше, лет двенадцати, а следом за ним протиснулся мужчина, раздвигая створки руками.
Мальчик остановился возле двери, втянув голову в плечи. По тому, как он старался занимать как можно меньше места, мне показалось, что к окрикам он привык. Мужчина, судя по всему его отец, был разгорячён и немедленно принялся распекать сына на весь вагон.
— А если б ты остался без рук и ног?!
Мальчик молчал.
— Я тебя спрашиваю: если б ты остался без рук и ног?!
Мальчик снова промолчал. Вопрос повторился ещё, потом ещё, каждый раз с той же интонацией, как будто от количества повторений зависела безопасность ребёнка. Я понимал испуг отца: мальчик действительно мог попасть под закрывающиеся двери. Но публичная расправа с ним выглядела куда менее похожей на заботу, чем сам мужчина, вероятно, предполагал.
Пятилетний поклонник шумных школьников теперь смотрел на происходящее испуганно, прижимаясь к матери. Некоторые пожилые пассажиры, напротив, заметно смягчились: наконец-то нашёлся взрослый, который умеет разговаривать с детьми строго. Мне стало жалко мальчика, уже наказанного собственным страхом.
И вдруг я увидел Таню.
Она сидела в том же вагоне, положив на колени раскрытую книгу. Но взгляд её был устремлён не на страницы: она о чём-то думала, отрешённая от окружающего шума. Пять лет я не видел Татьяну Таньшину. Пять лет убеждал себя, что должен привыкнуть к её отсутствию, и вот теперь она оказалась совсем рядом — так близко, что я мог различить каждую знакомую черту лица.
На ней были белые брюки из плотного шёлка, бирюзовая блузка и лёгкая кожаная курточка кофейного цвета. Бежевые туфли аккуратно стояли рядом на полу вагона. Густые пшеничные волосы были собраны в хвост. Она стала ещё красивее — или, быть может, это мне, столько лет жившему воспоминаниями, казалось, что никакая красота не могла сравниться с её лицом.
Я шагнул к ней и остановился. Всё, что ещё минуту назад казалось важным — возвращение в университет, предстоящая работа, заботы о доме, — исчезло. Я хотел заговорить, но не находил первых слов. «Здравствуй» звучало слишком обыденно; «прости» — слишком поздно. Я сам когда-то отпустил её, и теперь не мог рассчитывать, что одно моё появление исправит пять лет разлуки.
Таня подняла глаза. Я увидел, что она меня узнала. Однако лицо её осталось спокойным, и она повела себя так, словно перед ней стоял совершенно посторонний человек. Я произнёс что-то неуклюжее, пытаясь заговорить. Она не ответила. Пассажиры начали поглядывать на меня с неодобрением: со стороны всё выглядело так, будто незнакомец пристаёт к молодой женщине.
— Счастья в любви и семейного благополучия, — пожелал я ей голосом, которого сам у себя не узнал.
Она не шелохнулась. Я отошёл к дверям и на следующей станции вышел, едва понимая, куда и зачем иду. На платформе пахло тормозной пылью; поезда шумели, люди торопились по лестнице. Я стоял посреди этого движения и чувствовал себя человеком, которого внезапно оставили одного в незнакомом городе.
— Господи, если ты есть, верни мне эту женщину! — вырвалось у меня. — Я жить без неё не могу!
— Кого тебе вернуть? — раздался рядом вполне земной голос.
Передо мной стоял подвыпивший, небритый мужчина в треуголке, свёрнутой из газеты. Треуголка была нахлобучена почти до бровей, придавая ему сходство с Наполеоном, который после неудачного похода решил продолжить военную карьеру в московском метро.
Только теперь я понял, что произнёс свою мольбу вслух. Мужчина внимательно разглядывал меня и, вероятно, счёл, что собеседник выпил куда больше него самого, раз обращается к первому встречному как к Господу Богу.
Не дождавшись объяснений, мой «Наполеон» шагнул в вагон подходившего поезда. Уже в дверях он обернулся и крикнул так громко, что несколько человек на платформе оглянулись:
— Не бери в голову! Видишь ли, жить без своей бабы не может! Если она тебе Богом предназначена, то сама скоро придёт!
Двери сомкнулись, поезд тронулся. Я остался на платформе с этим нелепым пророчеством, произнесённым человеком в газетной треуголке. Рассудок подсказывал, что ничего серьёзного в случившемся нет. И всё же на душе стало легче. Иногда чужая уверенность, даже высказанная самым неподходящим человеком, на несколько минут оказывается сильнее собственных сомнений.
Я направился домой. Там меня ждали кастрюля супа, соседи, бесконечные разговоры и привычные хлопоты.
Вернувшись домой, я первым делом отправился на кухню. В кастрюле, стоявшей на плите, бульон уже давно перестал кипеть, но сохранял тот особенный запах, который заставляет даже сытого человека задуматься, не пора ли ему пообедать. Я снял крышку, проверил, достаточно ли жидкости, и принялся чистить овощи. Картошка попадалась разная: одна гладкая, как молодая барышня, другая вся в глазках и буграх, точно прожила долгую, нелёгкую жизнь. Пока я расправлялся с морковью, мысли упрямо возвращались к Татьяне.
После встречи в метро я чувствовал себя человеком, которого неожиданно вызвали на экзамен по давно забытому предмету. Слова, которые следовало сказать, приходили теперь одно за другим, и каждое казалось лучше тех, что я произнёс в вагоне. Я мысленно объяснялся с Таней, спорил, оправдывался, даже шутил. В воображении она слушала меня внимательно; в действительности же её холодный взгляд по-прежнему стоял перед глазами. Я принялся резать капусту с таким усердием, будто она была виновата во всех моих несчастьях.
Дверь в квартиру открылась без звонка. Послышались знакомые шаги, шорох сумки и голос Зинаиды Захаровны Медяковой:
— Есть кто живой? Или опять все разошлись, а Сергей один кормит человечество?
Она появилась на пороге кухни разгорячённая, с растрепавшимися волосами и таким видом, словно только что выиграла трудный спор у целого домоуправления. В одной руке она держала сумку, в другой — сложенную вчетверо районную газету.
— Привет, Серёжка! — сказала она и, не дожидаясь приглашения, прошла к столу. — А я к тебе с повинной.
— Это что-то новое, — заметил я. — Обычно ко мне приходят за супом.
— За супом тоже приду. Но сначала выслушай. Помнишь Таньку, внучку Ермакова? Я ведь тогда про неё наговорила лишнего. Проституткой обозвала. Девчонку оговорила, и тебя заодно обидела. Виновата я, Серёжка. Прости дуру грешную.
На этот раз она говорила просто, без привычной театральности. Я отложил нож. Имя Татьяны и без того не выходило у меня из головы, а тут оно прозвучало из уст человека, от которого я меньше всего ожидал раскаяния.
— Чего уж теперь, Зинаида Захаровна, — ответил я. — Было и прошло.
— Не всё проходит, — возразила она. — Человек скажет гадость, забудет, а другой с ней живёт. Я-то языком мелю, а потом думаю: зачем? Вот и решила сказать тебе прямо.
Я поблагодарил её кивком. Продолжать разговор мне не хотелось. В окне, выходившем во двор, я увидел собак Медяковой. Они дожидались хозяйку у подъезда и вели себя на удивление мирно. Рядом, соблюдая осторожную дистанцию, расположились кошки Боева. Получалось целое межвидовое собрание, причём без тех криков и взаимных обвинений, которыми отличались собрания жильцов нашей квартиры.
— Рыжик и Маня? — спросил я.
— Они самые. Манечка! — Медякова высунулась к форточке. — Потерпи, девочка моя, сейчас приду. Не волнуйся, никто тебя не забыл!
Маня подняла голову. Рыжик даже не пошевелился: видимо, обещания скорого обеда он слышал достаточно часто, чтобы относиться к ним философски.
— У меня сегодня кошка с четвёртого этажа упала, — вспомнил я.
— Разбилась?! — Зинаида Захаровна мгновенно забыла о собственной исповеди.
— Нет. На траву упала. Я её осмотрел, явных повреждений не заметил.
— Ох, Серёжа, это ещё ничего не значит! У них ведь внутри тоже всё может болеть. Следить надо. Как она ходит? Ест? Пьёт?
— Ходит. И вид у неё такой, словно она не падала, а совершила удачную посадку.
— Не шути такими вещами. Ты мне лучше скажи, чья кошка?
Я объяснил, что знаю о происшествии, и пообещал приглядеть за животным. Медякова ещё некоторое время расспрашивала меня с тщательностью следователя, которому поручили дело особой важности. Наконец она взглянула на залитый солнцем двор и тяжело вздохнула.
— Жара-то какая! Прямо бедствие. Собаки в гаражах ямы роют, в землю прячутся. Я им воду таскаю, а там даже крана нет. Гаражи построили, а о живых существах никто не подумал.
— И завтра, кажется, обещали жару, — сказал я.
— Мама родная! Манечка, слышишь? — обратилась она к окну. — Нам с тобой ещё мучиться и мучиться.
— Тяжело, — ответил я за Маню. — Моя Соня тоже растянулась на полу, как меховой коврик. Только хвостом изредка показывает, что ещё принадлежит к живым существам.
В это время на кухню вошла Елена Петровна Корнеева. Она несла чашку и остановилась у двери, услышав последнее замечание.
— А вы чего тут про животных? — спросила она.
— Про несчастных, — сообщила Медякова. — И про жару. Вот Сергей кошку с четвёртого этажа спасает.
— Не спасаю, — поправил я. — Она, кажется, справилась без меня. Елена Петровна, а вы мне как-то рассказывали о своём шпице. В каком городе это было?
Корнеева поставила чашку и сразу оживилась. Воспоминания действовали на неё лучше крепкого чая.
— В Вологде, Серёженька. Отец у меня военный был, нас с места на место переводили. Приехали мы туда, а в квартире шпиц остался. Беленький такой, с чёрным носиком, ушки острые, хвост крючочком. Марсиком звали.
— Вам его подарили? — спросила Медякова, мгновенно забыв о гаражах.
— Да какой там подарили! Прежние жильцы уезжали и взять его с собой не могли. Пёсик-то совсем молодой был, год или два. Они уехали, а он под кровать забился. Лежит, не ест, не пьёт. Думает, наверное, бросили его навсегда.
Елена Петровна говорила уже не с нами, а с тем белым шпицем, который много лет назад прятался под чужой кроватью. Она даже наклонилась, показывая, как заглядывала тогда под низкую деревянную раму.
— Я ему блюдечко воды поставила. Легла на живот, смотрю. Говорю: «Марсик, ну что ты, маленький? Мы же тебя любить будем. Не бойся». А он лежит, только глазами на меня смотрит. Я долго с ним разговаривала. Потом вижу — подошёл к блюдечку, попил. Я как закричу: «Мама, Марсик воду пьёт!» Будто он мне пятёрку по всем предметам принёс.
— А есть стал? — спросил я.
— Потом. Сначала водичку, потом кусочек взял. Я сама ем и ему предлагаю. Он, бедный, ещё не верит. Но понемножку привык, вылез из-под кровати. Я его глажу, а он ко мне прижимается. Так и подружились.
— Собаки всё понимают, — убеждённо сказала Медякова.
— Ещё как! — подхватила Корнеева. — Я уроки делаю, а он рядом на стуле сидит, следит. В школу иду — он меня провожает. Я ему у крыльца: «Марсик, домой!» Он полает и бежит обратно. А потом время выучил. Как уроки заканчиваются, так у двери и лает, просится наружу. Мама откроет — он ко мне. Выбегаю из школы, а он уже ждёт. Зимой мы на портфелях с горки катались, он рядом носился, радовался больше нас.
Я представил себе вологодскую улицу, снег, детские крики и белого пса, который несётся вслед за девочкой, не зная ни о переводах её отца, ни о предстоящих разлуках. В голосе Корнеевой появилась та особенная мягкость, которая редко слышалась, когда она рассуждала о здоровье соседей или о государственных делах.
— А на рынке-то что произошло? — нетерпеливо напомнила Медякова.
— Да вот, пошли мы с мамой на рынок, и Марсик за нами увязался. В толпе потеряли его. Зовём — нет. Я уже плачу. Потом услышали лай, пошли на звук. Смотрим, будка, а возле неё пойманные собаки. Спрашиваем: «Не видели нашего Марсика?» Мужчина отвечает: «Поймали. На живодёрню повезём».
— За что?! — возмутилась Медякова.
— За то, что без поводка бегал. Мама стала просить отдать его, а тот потребовал деньги. Пришлось выкупать. Мы домой вернулись без покупок, зато с Марсиком. Все деньги, которые на рынок взяли, за него отдали. И ведь не жалко было ни копейки!
— Вот это правильно, — сказала Зинаида Захаровна. — За такого друга и последние отдашь.
— А через полгода нас опять перевели, — продолжала Корнеева. — В Кингисепп. И снова собаку взять нельзя. Собирали вещи, а он всё понимал. Я плакала, и он будто плакал. Знаете, сколько лет прошло, а вспоминаю — сердце сжимается.
Она замолчала. Даже Медякова, обычно способная разговаривать за троих, притихла. Мне подумалось, что почти у каждого есть свой Марсик — тот, с кем однажды пришлось расстаться и кого уже не вернуть. Я снова вспомнил Татьяну и отвернулся к плите, чтобы не выдать себя.
— Боже мой, какая жара, — наконец произнесла Корнеева и промокнула лоб платком.
— А я говорю: в гаражах собаки ямы себе вырыли, — немедленно вернулась к своим заботам Медякова. — Воды нет, туалета нет. И никто не отвечает.
— А ловцы сейчас ещё существуют? — спросил я. — Вы ведь рассказывали, как выкупали собаку прямо у людей, которые собирались её усыпить.
— Существуют, Серёжка. И ещё как. Помнишь, я на Котляковскую ездила? Там держали собак какое-то время, надеялись, что хозяин найдётся, а потом уничтожали. Я однажды за щенятами приехала с деньгами, а мне говорят: не проснулись после уколов. Представляешь? Я там разрыдалась. А человек, который этим заведовал, признался, что сам хирург и вынужден такой работой заниматься. Ещё меня же уговаривал беречь нервы!
— Значит, теперь иначе устроено? — спросил я.
— Говорят, иначе. Есть у нас Серёжа-ловец, твой тёзка. По заявкам собак забирает, возит на стерилизацию, потом на передержку. Я недавно с ним разговаривала. Одиннадцать собак, говорит, привезли. В приюты отправляют. Только кто проверит, как они там живут?
Она расправила принесённую газету и показала нам страницу с фотографиями собак. Под каждой мордой было имя: Филя, Арчи, Джери, Були. О некоторых сообщалось, что они нашли хозяев. Зинаида Захаровна читала подписи с гордостью, словно сама выдала каждому питомцу ордер на новую квартиру.
— Больше семидесяти собак, пишут, пристроили. А Вискуль мне сказала: «На лето взяли, а осенью на улицу выгонят». Вот теперь хочу волонтёру Оксане позвонить. Пусть проверит. Не для того же мы их спасаем, чтобы потом опять по дорогам бегали.
— Позвоните, — сказал я. — Только газету не потеряйте, там, кажется, номер записан.
— Не потеряю. Я её в сумке ношу. У меня там столько нужных бумажек, что сумку пора в архив сдавать.
В дверях появился Станислав Мазаевич Беридура. Он держал бутылку пива и выглядел так, будто родственники, погода и собственные ноги сговорились испортить ему день.
— Зинаида Захаровна, это вам, — сказал он, протягивая бутылку.
— Мне? А я думала, вместе посидим.
— Да не пью я пива. Ноги болят, а дочь в деревню зовёт картошку копать. Вот скажите, какой из меня земледелец?
— В таком состоянии да на картошку! — возмутилась Медякова. — Возьмите лучше девушку с собой.
— Какую ещё девушку?
— Меня, конечно. Кто же у нас девушка? Только я на один день могу.
— На один день не выйдет. Там автобус два раза в неделю ходит.
— В неделю? — переспросила она. — А может, в месяц? Тогда вы там и до снега просидите. Серёжка, открой мне бутылку, пожалуйста. Тут пробка не отвинчивается.
Я нашёл открывалку, снял металлическую крышку и поставил бутылку на стол. Беридура с видом пострадавшего от семейного произвола опустился на стул. Медякова налила себе пива, потом заглянула в кастрюлю.
— А супчик-то готов? Вот это я понимаю — человек делом занят. Не то что некоторые: целый день рассуждают, а вечером есть нечего.
— Готов, — сказал я. — Только если вы пришли каяться, то после покаяния полагается хотя бы тарелку за собой вымыть.
— Серёжка, не порть хорошее впечатление от моего раскаяния, — ответила она и решительно взяла половник.
Беридура получил свою порцию и сразу перестал жаловаться на картошку. На кухне воцарилась та недолгая благодать, которую способна обеспечить горячая еда. Медякова то и дело выглядывала во двор, проверяя Маню и Рыжика, а Беридура пытался выяснить, нельзя ли до деревни добраться каким-нибудь другим транспортом. Судя по его тону, он рассчитывал услышать, что картошка уже выкопана без его участия.
Когда гости наконец ушли, я обнаружил на столе две грязные тарелки, пустую бутылку, раскрытую районную газету и белую хризантему. Откуда взялся цветок, я так и не понял. Возможно, Медякова принесла его с собой, возможно, Беридура где-то раздобыл. В нашей квартире вещи порой появлялись и исчезали по законам, недоступным обычному разумению.
Первый же сосед, заглянувший за супом, увидел хризантему и негромко пропел: «Отцвели уж давно хризантемы в саду». Следующий повторил ту же строчку, потом третий. Я начал подозревать, что цветок превратился в своеобразный пропуск к кастрюле: кто не споёт, тому не нальют.
Я вымыл тарелки, поставил хризантему в стакан с водой и снова подумал о Татьяне. За один день я успел услышать признание в старой клевете, историю о потерянном Марсике, тревоги за бездомных собак и жалобы на картошку. Чужие заботы на время заглушали мои мысли, но стоило остаться одному, и передо мной снова возникало лицо Татьяны — такой близкой когда-то и такой чужой сегодня. Я закрыл кастрюлю крышкой. День ещё далеко не закончился.
Я заперся в ванной комнате, открыл кран и долго смотрел, как вода с шумом бьётся о белую эмаль раковины. Я надеялся, что шум воды заглушит мои всхлипы и хоть ненадолго отвлечёт от мучительных мыслей. Я держался за край раковины, словно находился на палубе раскачиваемого бурей корабля. Из зеркала на меня смотрел человек с покрасневшими глазами, осунувшимся лицом и таким выражением, будто ему только что объявили приговор.
Встреча с Татьяной в метро, которую я ждал пять лет, состоялась — и что же? Вместо объяснения, вместо единственного нужного слова я стоял перед ней, словно школьник, не выучивший урок. Теперь я мысленно возвращался к каждой её реплике, к каждому взгляду и находил десятки ответов, которые следовало произнести. Все они были безупречны. К сожалению, придуманы были слишком поздно.
«Допустим, она выслушала бы меня, — рассуждал я. — И что дальше? Сказать: прежде я не мог устроить нашу жизнь, потому что рядом была мама, а теперь её нет и можно начинать сначала? Не слишком ли удобное объяснение для человека, который пять лет не сумел сделать того, чего от него ждали?» Я вытер лицо полотенцем, но от этого легче не стало.
Вспомнилась квартира на Пятнадцатой Парковой, Танин голос, её уверенность, с какой она когда-то обещала простить мне любую обиду. Тогда подобные слова казались мне залогом вечного счастья. Теперь же я боялся, что сумел совершить именно то, чего не прощают. Я открыл кран сильнее и заплакал, уже не стараясь сохранить достоинство. В ванной, к счастью, свидетелей не было. Во всяком случае, я на это рассчитывал.
— Сергей Сидорович! — раздалось из-за двери. — Вы там надолго?
Я вздрогнул. Голос принадлежал Геннадию Валерьяновичу Звукову, которого, насколько мне было известно, дома не было. На мгновение я решил, что от переживаний у меня начались слуховые галлюцинации. Но в дверь постучали ещё раз — с такой требовательностью, какую ни одна галлюцинация не могла бы себе позволить.
— Вы моетесь или утонули? Откройте, дело есть!
— Сейчас выйду! — ответил я, поспешно умываясь холодной водой.
Я повернул ключ и едва успел отступить, как в ванную протиснулись двое. Впереди шёл Звуков, за ним Максим. Оба были одеты в серые, сильно поношенные рабочие халаты, причём на режиссёре халат сидел так, будто его сняли с человека вдвое меньше ростом. Однако не одежда заставила меня на минуту забыть о горе. Носы у обоих пылали красным, а вокруг глаз лежали густые чёрные тени. Лица получились такими выразительными, что любой цирковой клоун позавидовал бы мастерству гримёра.
— Что с вами? — спросил я и, не дожидаясь ответа, расхохотался.
— Ничего смешного, — сурово произнёс Звуков, протискиваясь к зеркалу. — Ситуация, между прочим, серьёзная.
— А вы в зеркало смотрелись?
— Именно для этого и пришёл. Дайте умыться.
Максим, стараясь не улыбаться, стоял у двери. На его лице чёрные круги особенно эффектно сочетались с выражением полной невиновности. Я уступил им раковину. Звуков принялся оттирать нос, но только размазал краску по щекам и теперь напоминал актёра, которому одновременно поручили играть разбойника, пьяного Деда Мороза и несчастного влюблённого.
— Мыло возьмите, Геннадий Валерьянович, — посоветовал я.
— Я знаю, чем грим снимают! — обиделся режиссёр. — Всю жизнь с театром связан.
— Тогда почему он до сих пор на вас?
— Потому что некоторые молодые люди не умеют вовремя останавливаться, — ответил он, выразительно посмотрев на Максима.
— Я-то как раз предлагал закончить, — возразил племянник.
— После того как предложил ещё одну партию!
Оставив их выяснять, кто кого соблазнил, я отправился на кухню. Там по-прежнему стояла моя кастрюля с объединяющим супом. Название, придуманное в минуту кулинарного вдохновения, вполне оправдывалось: к супу тянулись люди самых различных взглядов, возрастов и убеждений, которые без него, возможно, не согласились бы даже с тем, что сегодня понедельник.
Через некоторое время явился умытый Максим. На переносице у него сохранилось небольшое красное пятно, но я решил не обращать на него внимания: после пережитого у реки юноша имел право на маленький сувенир. Я налил ему супа, сел напротив и потребовал объяснений.
— Мы с Вадимом и Геннадием Валерьяновичем на Сетунь ходили, — начал племянник. — Костёр развели. В карты играли.
— И что же, за проигрыш теперь лица красят?
— Не сразу. Сначала вещи в огонь бросали.
Я отложил ложку.
— Какие вещи?
— Свои. Кто проигрывает, тот что-нибудь снимает и сжигает. Ну, сначала мелочи разные. Потом уже серьёзнее пошло.
— Хорошее развлечение, — сказал я. — Особенно перед наступлением холодов. На следующий раз можете мебель захватить: она дольше горит.
— Мы же не всё сожгли, — возразил Максим. — А когда одежда кончилась, Геннадий Валерьянович вспомнил про грим.
Оказалось, что режиссёр купил в специализированном магазине «Маска» театральные румяна и тени для Любы Сорванцовой. Он уверял её, что с помощью правильного грима можно зрительно сузить широкоскулое лицо, и с тех пор регулярно снабжал девушку косметикой, как иной заботливый поклонник снабжает любимую цветами. На этот раз румяна, приобретённые ради женской красоты, послужили мужскому позору.
— А халаты откуда? — спросил я.
— Митрич дал. Вадимов отчим. Он в овощном магазине грузчиком работает. У него старые рабочие халаты лежали. Мы к нему зашли, он нас выручил.
Я представил себе троих картёжников, возвращающихся с берега Сетуни в чужих халатах и с размалёванными лицами, и снова засмеялся. Максим смотрел на меня с некоторым недоумением: для него случившееся было приключением, для меня — ещё одним доказательством того, что человеческая изобретательность особенно неистощима там, где от неё нет ни малейшей пользы.
— Деду не рассказывай, — попросил племянник.
— Поздно. У тебя на лице всё написано. Причём крупным шрифтом.
Покончив с супом, мы вернулись в комнату. Сидор Степанович лежал на диване, подложив под голову подушку, и с чрезвычайной серьёзностью изучал газету. По его виду можно было подумать, что он решает судьбу государства. На самом деле его внимание привлекла страница частных объявлений.
— Вот послушайте, — сказал дед, не дожидаясь, пока мы устроимся. — Услуги для собак. Стригут, лечат, дрессируют, на передержку берут. Из шерсти носки вяжут. И похоронить могут по высшему разряду.
— Очень удобно, — заметил я. — Собака ещё жива, а ей уже полный жизненный путь расписали.
— Погоди, это ещё не всё. Тут и пристроить обещают, и породу любую принять, и шубу из меха предлагают. — Сидор Степанович отложил газету и с подозрением посмотрел на нас. — Не пойму я, один человек все эти объявления подал или целая организация? Если один, то у него, должно быть, рабочий день длиннее нашего.
Максим уселся на край кровати.
— Дед, зачем ты эту жёлтую прессу читаешь? Лучше бы фэнтези взял. Там драконы, колдуны, добрые волшебники, дети на мётлах летают.
Сидор Степанович некоторое время разглядывал внука. В его взгляде не было насмешки — только усталость человека, который прожил достаточно, чтобы осторожно относиться к обещаниям чудес.
— Максим, — произнёс он, — я уже семьдесят лет в фэнтези прожил. Таких колдунов, драконов и злых духов повидал, что твоим писателям и не снилось. Только у нас вместо волшебных палочек печати были, а вместо заклинаний — постановления.
— А сейчас все говорят, что при социализме хорошо было, — возразил Максим. — Только жвачки и зимних кроссовок не хватало.
— Люди много чего говорят. Особенно когда вспоминают молодость. Молодость сама по себе хороша, даже если ботинки протекают. А ты лучше не спорь с человеком, который эти ботинки носил.
— Значит, книжку не возьмёшь?
— Возьму, когда газету дочитаю. Надо же знать, что у нас с собаками делается. — Дед сложил страницу вчетверо. — Иди к Вадиму, летайте на мётлах, пока возраст позволяет. Детство короткое, юность ещё короче. Не заметишь, как сам из доброго волшебника в дракона превратишься, а потом и вовсе в духа.
Последние слова он произнёс почти ласково. Максим усмехнулся, но спорить не стал. За дедом водилась способность заканчивать самые шумные препирательства так, что возразить было нечего. Впрочем, не исключено, что племянник просто устал от карточных баталий и опасался, что разговор снова зайдёт о его наряде.
Постепенно комната опустела. Сидор Степанович отправился к Звукову на очередной диспут, Максим убежал к Вадиму, а я остался наедине с газетой, недоеденным супом и собственными мыслями. Смешная история у Сетуни ненадолго отодвинула пережитое в метро, но не избавила от него. Стоило шуму стихнуть, как я снова увидел перед собой Танино лицо.
Я подвинул кастрюлю к огню, поправил крышку и прислушался. В прихожей раздался звонок. Ничего необыкновенного: в нашей квартире звонок был таким же привычным звуком, как шум воды или споры соседей. Я вытер руки полотенцем и пошёл открывать, не представляя, кто стоит за дверью.
Звонок прозвенел ещё раз — коротко, нетерпеливо, словно человек за дверью опасался, что я передумаю открывать. Я снял с плеча кухонное полотенце, повесил его на крючок и прошёл по коридору. От кастрюли тянуло овощным паром, на общей кухне кто-то передвигал табурет, за одной из дверей приглушённо работал телевизор. В нашей квартире никакое чудо не могло случиться в тишине: ему непременно полагалось сопровождение из скрипа половиц, чужих голосов и запаха варёной картошки.
Я повернул ключ, открыл дверь и увидел Татьяну.
Она стояла на пороге, чуть склонив голову, и смотрела на меня с той знакомой, едва заметной улыбкой, которую я не сумел забыть за пять лет. Не знаю, сколько мы молчали. Может быть, две секунды, может быть, целую жизнь. Я успел заметить всё: и жемчужную нитку на её шее, и белые туфли-лодочки, и густую косу, перекинутую через плечо. На ней было длинное штапельное платье небесно-синего цвета с розовыми пионами — то самое, которое я помнил до последнего цветка.
— Ну, здравствуй, — тихо сказала она.
Я хотел ответить так, чтобы сразу стало понятно, что значат для меня эти пять лет, но вместо этого выговорил:
— Привет… Здравствуй. Проходи, пожалуйста.
Так, вероятно, встречают соседку, заглянувшую одолжить соли. Я посторонился, и Таня вошла. Пока она снимала туфли, я стоял рядом и не знал, помочь ли ей, обнять ли, спросить ли, откуда она узнала, что я дома. В метро, когда я увидел её, сердце сжалось от отчаяния; теперь оно билось так сильно, что мешало думать.
— Ты всё ещё живёшь здесь, — сказала она, оглядывая коридор.
— Как видишь. Квартира за это время успела пережить больше перемен, чем некоторые государства.
— А ты?
— Я, кажется, перенёс их хуже.
Она подняла на меня глаза, но ничего не сказала. Мы прошли в мою комнату. Таня остановилась у порога, будто проверяя, имеет ли право войти. Я поспешно убрал со стула газету, отодвинул от стола раскрытую тетрадь, поднял с пола книгу. Вещи, ещё минуту назад совершенно безобидные, теперь казались свидетельствами моей неустроенности.
— Не суетись, Серёжа, — попросила она. — Я ведь не с проверкой.
— Вот именно поэтому и суечусь. К проверкам я давно привык.
Она засмеялась, и от этого смеха у меня перехватило дыхание. Смеялась Таня по-прежнему: сначала глазами, потом уже губами. Я поставил чайник, нашёл две чашки, достал коробку шоколадных конфет, которую берёг неизвестно для какого случая. Оказалось, для этого. Правда, конфеты, судя по всему, были не осведомлены о торжественности момента.
Таня развернула одну, внимательно посмотрела и вдруг просияла.
— Посмотри, какой налёт! — сказала она с неожиданным оживлением. — У них поседение.
— У кого? У конфет? Мы с ними, выходит, ровесники по несчастью.
— Не смейся. Это сахарное или жировое поседение. Коробка может быть новой, а сами конфеты давно лежат. Не меньше полугода, наверное.
Я с удивлением смотрел на неё. Пять лет мечтал услышать её голос, представлял себе сотни признаний, а первый обстоятельный разговор у нас вышел о старом шоколаде. Но именно эта нелепая подробность вдруг вернула нам прежнюю лёгкость. Таня снова была рядом, спорила, учила, смеялась, и никакая торжественная речь не могла бы убедить меня в этом сильнее.
— Когда же ты успела стать специалистом по кондитерским изделиям? — спросил я. — Неужели ещё и в пищевом училась?
— Ничего ты не помнишь. Я ведь стригла студентов Плехановского института. Среди них были те, кто изучал товароведение продовольственных товаров. Вот они меня и просвещали.
— Значит, и по колбасам ты специалист?
— Была, — серьёзно ответила она и тут же рассмеялась. — Теперь всё забыла. А последнее моё образование — шестимесячные бухгалтерские курсы. Не думала, что однажды буду рассказывать тебе о них за чаем.
— А я не думал, что буду слушать о бухгалтерии с таким счастьем.
Она отвела глаза. Чай успел настояться, но мы почти не пили. Татьяна осматривала комнату, иногда задерживая взгляд на вещах, которые помнила, и на тех, которых раньше здесь не было. Потом заговорила о дворе. Сказала, что кошки у подъезда остались прежними, и спросила о старшем по подъезду Антонове, которого шутливо называла своим женихом.
— Марк Игоревич умер в прошлом году, — ответил я.
Таня сразу посерьёзнела. Я рассказал, как Антонов добивался выселения Беридуры, собирал подписи, хлопотал об отключении воды и света и даже требовал перекрыть газ. А потом на его похоронах тот самый Беридура сказал о покойном проникновенные слова: человек был сильный, но нетерпимый к чужим слабостям, мечтал о покое — и теперь, хочется надеяться, обрёл его.
— У вас здесь всё по-прежнему, — вздохнула Таня. — Даже враждуют с размахом.
— Не всё. У нас произошёл переворот в кошачьем государстве.
И я, пользуясь возможностью ещё немного отложить разговор, которого одновременно жаждал и боялся, принялся рассказывать о дворовых кошках. Боев продолжал их кормить. Кот Моня, именуемый мною Манификом-великолепным, долгое время царствовал безраздельно. У него были две подруги — Люся и Хвостик. Люся принесла двух котят, Шурика и Толика; красивого пушистого рыжего Толика взяли добрые люди. Появлялся Феликс, которого Моня безжалостно гонял, забредали и другие претенденты на дворовую власть. Но недавно объявились два огромных песочных кота, больше похожих на львов. Они не дрались с Моней, а садились рядом, отворачивали морды и начинали тянуть такой протяжный вой, будто обсуждали территориальные претензии на древнем кошачьем языке.
— И что же Моня? — спросила Таня.
— Поначалу держался. Я даже несколько раз вставал за его спиной, как личная охрана. Противники удалялись, но не выглядели побеждёнными. А потом кошки стали смотреть на пришельцев с таким интересом, что Монино царствование пошатнулось. Представь: измена, борьба за престол, падение династии. Настоящий Шекспир. Откуда только эти львы взялись?
— Из джунглей, — ответила Таня.
Она положила руку мне на плечо. Всё, что я так старательно говорил о котах, в одну секунду стало ненужным. Я осторожно потянулся к ней, но Таня отстранилась. Не резко, не холодно — скорее попросила взглядом подождать.
— Не торопись, Серёжа. Мне надо сказать тебе кое-что. Я ведь столько лет ждала этой минуты.
Я опустил руки. Она сидела близко, но между нами всё ещё стояли пять лет разлуки, её замужество, моя вина и слова, которых я не расслышал при расставании.
— Ты, наверное, удивлён, что я пришла без предупреждения? — продолжила она. — После того, как мы сегодня встретились в метро, я сама не знала, что сделаю. Сначала хотела уехать и больше не возвращаться к этому. А потом всё время слышала твои слова. Помнишь, ты сказал, что жить без своей бабы не можешь?
— Помню. Только не уверен, что тогда вообще соображал, что говорю.
— А я услышала. И вдруг поняла: ты не играешь, не стараешься меня разжалобить. Ты действительно так живёшь. Вся моя злость, всё, что я носила в себе эти пять лет, будто разом отступило. Я не хочу больше притворяться, что нам можно жить порознь.
Она говорила спокойно, хотя пальцы её беспокойно перебирали край скатерти. Я видел, каких усилий стоит ей эта спокойная речь. Таня не просила прощения и не требовала его от меня. Она пыталась произнести то, что давно должно было быть сказано.
— Я любила и люблю только тебя, — сказала она. — Ты должен это знать. И никто не занял твоего места.
Я хотел спросить о её муже, но она сама заговорила о нём. Эдуард, которого она называла ещё Элвисом, увлёкся йогой. У них был большой загородный дом, искусственный пруд, где он ловил рыбу и отпускал обратно, три машины, яхта. Они много путешествовали, видели курорты, пляжи, чужие города. Таня перечисляла всё это без хвастовства и без жалобы, словно объясняла, что внешнее благополучие ещё не означает счастья.
— И ты можешь всё это оставить? — спросил я.
— Если позволишь, я сегодня останусь здесь. И больше не уйду.
— Таня… Ты понимаешь, что говоришь?
— Впервые за долгое время понимаю совершенно ясно. Разве ты не чувствуешь, что мы с тобой — одно целое? Что мы, как я всегда думала, на небесах венчаны?
Теперь она сама приблизилась ко мне. Я обнял её, сначала робко, будто боялся разрушить случившееся, а потом крепче. Татьяна прижалась ко мне, и я почувствовал, как дрожат её плечи. Мы молчали. За дверью хлопнула створка шкафа, кто-то кашлянул, в коридоре протопали тяжёлые шаги. Жизнь вокруг не остановилась, и это было удивительно: ведь для меня она в эту минуту началась заново.
— Я каждый день о тебе думал, — сказал я наконец. — Ни одного дня не было, чтобы не вспомнил. Скажи мне только одну вещь. Когда мы расставались, ты что-то кричала мне вслед. Я бежал, ветер бил в лицо, я ничего не разобрал. Все эти годы пытался угадать.
Таня подняла голову.
— Я кричала: «Любимый, береги себя. Мы обязательно будем вместе».
Я закрыл глаза. Столько лет от этих слов у меня оставался лишь звук, заглушённый ветром. Теперь я наконец услышал их и понял, сколько бессмысленной боли могло бы не быть, если бы тогда остановился и обернулся. Но прошлого не вернуть, даже когда человек, которого ты потерял, снова сидит рядом и держит тебя за руку.
— Есть ещё одна вещь, — сказал я после паузы. — До недавнего времени я понятия не имел, что директор «Уюта» Эдуард Размахов и твой знакомый Элвис Чередилов — один человек. Тот самый, которому ты когда-то делала укладку с помощью льняного семени. Почему фамилия другая?
— Он её сменил.
— Вот так просто?
— А что тут сложного? — Таня чуть улыбнулась, но сразу стала серьёзной. — Я понимаю, что ты хочешь спросить.
— Я хочу сказать, что с ним надо объясниться. Я работаю у него. Мы разговаривали, он рассказывал мне о своей жизни. Не хочу, чтобы он узнал обо всём от сплетников.
— Я тоже не хочу, — ответила Таня. — Только не надо сегодня превращать это в суд. Я сама должна с ним поговорить.
Я вспомнил, как Размахов рассуждал о справедливости, называя её понятием субъективным. Теперь мне казалось, что в наших судьбах действовала какая-то странная, не поддающаяся человеческому расчёту закономерность. Дедушка Тани, Ерофей Владимирович, назвал бы её частью божественного промысла. Но даже если это было так, на земле нам всё равно предстояло вести себя по-людски.
Дверь приоткрылась. В щели показалась Елена Петровна Корнеева, а за её плечом — Долгов.
— Ой, Серёжа, ты не один? Здравствуйте! — сказала она и тут же, как человек, не привыкший забывать о насущном, спросила: — Ты моих кормить будешь? Они ведь ждут.
— Буду, Елена Петровна. Сейчас накормлю.
Таня встала, поправила платье и посмотрела на меня так, что все недосказанные слова вдруг сделались понятны.
— Выполняй свой общественный долг, — сказала она с прежней насмешливой нежностью. — А я пойду к дедушке.
У двери она задержалась, коснулась моей руки и едва слышно добавила:
— Любимый мой.
На кухню я вернулся с таким лицом, какое, должно быть, бывает у человека, которому неожиданно вернули давно утраченное. Передо мной стояла кастрюля объединяющего супа, на столе дожидались тарелки, из коридора доносились голоса, кто-то искал полотенце, кто-то просил не хлопать дверью. Всё было как всегда. И вместе с тем ничего уже не было как всегда: Татьяна находилась здесь, в нескольких шагах от меня, в комнате своего дедушки.
Я налил суп Мише и Кате, потом Сашеньке. Дети придвинули тарелки и принялись есть с той сосредоточенностью, с какой голодные дети берутся за еду. Миша, прежде чем взяться за ложку, осторожно подул на суп. Катя немедленно повторила его движение, хотя её суп уже остыл. Сашенька поправила дочери рукав, чтобы та не окунула его в тарелку.
— Вкусно, — сказал Миша.
Я поблагодарил его так горячо, словно он только что присудил мне государственную премию. Сам я есть не мог. Поставил перед собой чашку, передвинул солонку и снова вспомнил Танино «любимый мой». Два слова, сказанные вполголоса у двери, оказались важнее всего, что я успел передумать за пять лет.
Елена Петровна появилась с бидоном чёрной смородины. Поставила его в раковину, осмотрела руки, испачканные ягодным соком, и недовольно покачала головой.
— Душно сегодня. Я входную дверь оставила открытой, пусть хоть воздух пройдёт. Только вы следите, чтобы никто не захлопнул, а то у нас сквозняк получается исключительно в те минуты, когда он не нужен.
Она принялась перебирать ягоды, откладывая в сторону листочки и раздавленные ягоды. Несколько штук покатились по столу. Катя потянулась за одной, но мать вовремя перехватила её руку.
— Ты сначала суп доешь.
— А потом смородину?
— Потом посмотрим.
— Вот и вся наша жизнь, — заметила Елена Петровна. — Всё «потом посмотрим». Я Сашеньке ещё вчера говорила: забери смородину, пока хорошая. А теперь приходится разбираться.
Сашенька беззлобно возразила, что вчера у неё не было возможности приехать. Разговор обещал принять обычное семейное направление, но Елена Петровна вдруг вспомнила о Долгове.
— И Виталий туда же. Я ему сказала: «У нас сегодня гости, я позвоню, когда освобожусь». А он всё равно приходит. У него дома, пока жена была, он вечно находил себе работу. Теперь хозяйства почти никакого, а времени столько, что не знает, куда его девать. И всё ко мне.
— Ему сейчас трудно, — сказал я, хотя мысли мои находились далеко от кухни.
— Серёжа, кому легко? — отозвалась она, не переставая перебирать смородину. — Я разве не понимаю, что ему трудно? Понимаю. Я ему и с бумагами помогала, и слушала его, и успокаивала. Но нельзя же человеку целыми днями жить чужой бедой. У меня и свои дела есть.
— Мам, ему бы ещё заявление прокурору составить, — напомнила Сашенька. — Он ведь сам не умеет.
— Составим. Я разве отказалась? Только не сегодня и не в ту минуту, когда я кормлю детей и смородину спасаю. Всему должно быть своё время.
Миша поднял глаза от тарелки.
— Бабушка, а смородина тонет?
— Смородина, милый, не тонет, а портится, — пояснила Елена Петровна. — Это разные вещи.
— А если в воде?
— Если долго держать — испортится. Ешь.
Мне захотелось засмеяться, но я сдержался. Елена Петровна, при всей её раздражительности, была человеком деятельным и заботливым. Она сердилась на чужую беспомощность именно потому, что слишком часто принималась с ней бороться. Помогая Долгову, она устала; перестать помогать, однако, тоже не могла.
— Ему бы заняться чем-нибудь другим, — сказала она, словно отвечая на мои мысли. — Зимой снег на заправке разгребал — и то лучше себя чувствовал. Физическая работа иногда полезнее разговоров. А он придёт, сядет и всё одно и то же. Я уже каждую бумагу его наизусть знаю.
— Значит, надо мозги переключить, — заметила Сашенька.
— Именно. И ему, и нам всем.
Она подняла бидон, повернула его к свету и нахмурилась.
— Смотри, как смородина в краску въелась. Был жёлтенький, а теперь какой-то траурный.
— Лимонной кислотой попробуй, — посоветовала дочь.
— Я сначала содой.
— Зачем сначала? Сразу кислотой.
— А я говорю, содой.
— Мам, кислота лучше отмоет.
— Посмотрим. Если не отмоет, капусту в нём засолю. Капуста своей кислотой всё выест.
— Вот это хозяйственный подход, — не удержался я. — И капуста будет, и бидон чистый.
Елена Петровна улыбнулась краешком рта.
— С посудой у меня, Серёжа, полный достаток. Ничего покупать не надо. Ещё детей и внуков обеспечу.
Эта обыкновенная возня с ягодами и бидоном была мне сейчас необходима. Она напоминала, что даже в день величайшего счастья люди едят суп, хлопочут по хозяйству и моют кастрюли. Я уже хотел спросить, не нужно ли помочь со смородиной, когда в коридоре раздались быстрые тяжёлые шаги.
В дверном проёме появился Эдуард Размахов.
Я не сразу узнал в нём того приветливого, любящего поговорить человека, который совсем недавно угощал меня коньяком и делился своими воспоминаниями. Эдуард побледнел, сжал губы и искал меня глазами. На пороге он оглядел стол, детей, Корнееву — всё, что отделяло его от меня.
— Сергей! — произнёс он.
— Здравствуй, Эдуард, — ответил я и поднялся.
— Где она?
Притворяться, будто я не понял вопроса, было бессмысленно. Я поставил чашку на стол.
— Татьяна у своего дедушки. Но прежде чем ты туда пойдёшь, нам надо поговорить.
— Поговорить? — переспросил он с таким удивлением, будто я предложил ему обсудить погоду. — Ты со мной поговорить хочешь?
Он шагнул ко мне. Стул, оказавшийся на пути, с неприятным скрежетом отъехал по полу. Эдуард поднял руку, и я понял, что сейчас он, возможно, ударит меня. Отступать было некуда, да я и не собирался. Страх отступал перед мучительным стыдом: этот человек считал меня другом, а я причинял ему боль.
— Только не при детях! — вскрикнула Сашенька, вскочив со своего места.
Елена Петровна мгновенно оказалась между нами. Ещё минуту назад она спорила о лимонной кислоте, а теперь смотрела на Размахова так, как, вероятно, смотрела на самых отчаянных учеников, когда те затевали драку.
— Вы что себе позволяете? — отчеканила она. — Здесь дети! Выйдите в коридор, успокойтесь и тогда разговаривайте.
— Отойдите, — глухо сказал Эдуард.
— Не отойду. У нас на кухне кулаками вопросы не решают.
Миша, испугавшись, прижался к матери. Катя замерла с ложкой в руке. Сашенька обняла обоих. Мне стало стыдно, что из-за нас перепугались дети.
— Елена Петровна, пожалуйста, — сказал я. — Я сам с ним поговорю.
— Ты сначала убедись, что он разговаривать собирается, — ответила она.
Эдуард опустил руку. Несколько мгновений он тяжело дышал, глядя на меня. Потом перевёл взгляд на Корнееву, на Сашеньку и детей. Всё происходило совсем не так, как он ожидал. Он пришёл разбираться с соперником, а оказался перед целым семейством, готовым защищать человека, который всего лишь разливал им суп.
— Хорошо, — произнёс он наконец. — Говори.
— Я не стану оправдываться, — начал я. — Ты вправе сердиться. Я сам хотел с тобой объясниться. Но Татьяна не вещь, которую кто-то у кого-то отнял. Она пришла сюда сама. И о том, что она решила, лучше спрашивать у неё.
— Ты знал, что она моя жена?
— Когда мы с тобой познакомились, я не знал, что ты женат на Татьяне. И сегодня, встретив её, не сразу понял, что она твоя жена. Она объяснила мне это только здесь.
Эдуард слушал, не перебивая. Я продолжил:
— Мы с Татьяной любили друг друга задолго до моего знакомства с тобой. Пять лет не виделись. Сегодня встретились случайно. Я не прошу тебя считать это хорошей новостью. Но лгать тебе тоже не хочу.
Он с силой провёл ладонью по лицу.
— Значит, всё-таки ты.
— Что — я?
— Она никогда не говорила о тебе по имени. Я знал, что был кто-то, кого она не забыла. Думал, время сделает своё.
На это у меня не нашлось ответа. Я подумал о том, что моё счастье обернулось для него бедой. Размахов не был злодеем, которого можно без угрызений совести отодвинуть в сторону. Передо мной стоял человек, которому было больно.
— Эдуард, — сказал я тише, — я не хочу, чтобы мы стали врагами. Но и от Татьяны не откажусь. Это было бы ложью и перед ней, и перед тобой.
Елена Петровна, убедившись, что драка не состоится, вернулась к раковине. Однако смородину больше не перебирала. Сашенька тоже молчала. Даже дети, кажется, поняли, что взрослым сейчас лучше не мешать.
Размахов оглядел нас ещё раз, затем неожиданно спросил:
— А ты всегда так спокойно стоишь, когда на тебя с кулаками идут?
— Нет, — признался я. — Просто сегодня у меня голова не совсем на месте.
Он невольно усмехнулся. Улыбка вышла короткой и усталой.
— Это я заметил.
Наступила пауза. Эдуард посмотрел на Корнееву.
— Извините. Я не должен был врываться к вам на кухню.
— Вот теперь другое дело, — сказала она. — Взрослые люди должны уметь разговаривать. Хотите супа?
— Нет, спасибо.
— Он горячий, — предупредил Миша.
Мы рассмеялись — даже Эдуард. На мгновение напряжение ослабло. Эдуард снова посмотрел на меня — уже без прежней ярости.
— Да ты, Сергей, оказывается, и в самом деле хороший человек, — сказал он с грустным удивлением.
Я не знал, чем заслужил эти слова. Может быть, тем, что не стал отпираться, или тем, что за меня вступились соседи. А может быть, Эдуард просто устал от собственной ярости.
— Ты тоже хороший человек, — ответил я. — И оттого мне сейчас ещё тяжелее.
Он кивнул. Ни рукопожатий, ни объятий не последовало. За несколько минут болезненную правду нельзя было превратить в приятное недоразумение. Но драка не состоялась, и этого уже было немало.
— Я поговорю с Татьяной, — сказал Эдуард. — Но не сейчас. Передай ей, что я приходил.
— Передам.
Он ушёл. Из коридора донёсся звук закрывшейся двери — на этот раз без хлопка.
Елена Петровна некоторое время стояла неподвижно, потом вздохнула и снова взялась за ягоды.
— Ну и денёк, — сказала она. — Я уж думала, весь мой бидон по кухне разлетится.
— Мам, ты сама чуть его не уронила, — заметила Сашенька.
— Я? Ничего подобного. Я его крепко держала.
— Ты вообще его в раковине оставила.
— Значит, правильно сделала.
Миша потребовал добавки. Катя спросила, можно ли теперь смородину. Сашенька принялась вытирать стол. Кухня вернулась к привычным заботам. Казалось, главным событием этого вечера был спор о том, чем отмыть бидон.
Я убрал пустые тарелки и вышел в коридор. За дверью комнаты Ерофея Владимировича было тихо. Я постучал. Услышав знакомое «входи», осторожно открыл дверь.
Татьяна сидела рядом с дедушкой. Она подняла на меня глаза, и я сразу понял: ей не нужно объяснять, что произошло. Возможно, она слышала голоса; возможно, догадалась по моему лицу. Ерофей Владимирович посмотрел на нас обоих, ничего не спросил и вскоре нашёл предлог оставить нас одних.
Мы вернулись на кухню, где уже никого не было. На столе стояла забытая чашка, у окна темнел чайник. С улицы доносились голоса, где-то во дворе хлопнула автомобильная дверца. Всё это казалось удивительно далёким.
— Эдуард приходил? — спросила Таня.
— Да.
— Он очень сердился?
— Сначала очень. Потом мы поговорили.
— И что теперь?
— Не знаю, Таня. Нам ещё предстоит многое решить. Но я знаю, что больше не хочу тебя терять.
Она протянула мне руку. Я сел рядом и взял её ладонь в свою. Я хотел сказать о пяти годах разлуки, о словах, не расслышанных тогда на ветру, о вечерах, когда ждал невозможного. Но стоило взглянуть на неё, как все заготовленные слова показались лишними.
— Серёжа, — прошептала она.
— Я здесь.
— И я здесь, Серёжа.
Мы сидели на кухне у Ерофея Владимировича, держась за руки. Долго смотрели друг на друга, словно боялись отвести глаза и снова потеряться. А потом оба заплакали — тихо, без стыда, от счастья.
Свидетельство о публикации №226112101649