Правда о Кривде
Записки Светланы Стефановской
Введение. Слово сына
Моя мать прожила жизнь, в которую не верится, пока не перечитываешь её построчно. Она родилась в конце двадцатых в Харькове, а её детство прошло там, куда детей обычно не возили, — на строительстве первой ГЭС на Ульбе, в сердце алтайской тайги, под Белухой. Отец её был чекистом; в их дом приходили люди, чьи имена теперь знают из учебников, а шестилетней девочке впервые объяснили, что такое тайна: за ней — жизнь её родителей.
«Правда о кривде» — это рассказ человека, который помнит как ребёнок то, о чём взрослые молчали десятилетиями. Стройка, о которой нельзя было спрашивать. Дяди Коля и дядя Петя, которых «не стало». Ночные побеги из Алтая — на самом деле тихое исчезновение, бегство от отца, чекиста, Казимира Стефановского, моего деда, мимо конвоя и шторок на окнах вагончика. Госпиталь на озере Увильды, где диверсанты жгли корпуса, а школьница вставала в караул за спиной матери. Голод в Кузнецком, узбекские заключённые, державшие её братьев на коленях, новогодняя сцена с тремя килограммами картошки и фальшивыми тридцатками. Победа 9 мая 1945 года — и арест отчима в 1948-м, Бутырка, приговор, Караганда. Всё это написано её рукой, её голосом, без оглядки на то, «как положено».
Мама не была писателем — она была художником-графиком, работала в издательствах Москвы. Она до конца жизни оставалась верна своим убеждениям. Может быть, поэтому текст так и звучит: это не мемуары ради мемуаров, это свидетельство. В нём есть всё, что обычно ищут в кино, но редко находят в одном человеке: послевоенная Москва и алтайская глухомань, дети Сталина и Молотова за одной школьной партой с детьми дворника, любовь, голод, слежка, ссыльные немецкие врачи Бухгольцы, колёсный пароход «Роза Люксембург», икона, зашитая в детскую подушку, — и одна и та же женщина, которая всё это прожила и о всём этом написала простым, ироничным, ясным языком.
Я сохранил текст в том виде, в каком его оставила мама: поправив лишь орфографию, пунктуацию и очевидные опечатки, сведя разночтения фамилий. Голос автора не тронут. Часть имён, дат и названий она сама пометила вопросительными знаками — так и оставлено, это честнее, чем додумывать за неё.
Отдаю эти страницы туда, где, как мне кажется, они могут стать больше, чем семейным архивом. История этой семьи — история страны, рассказанная изнутри, из детской комнаты, где в шкафу стояли шереметьевские сейфы, а за стенкой шептались о процессе Пятакова. Если найдётся человек, который захочет и сможет превратить эти записки в сценарий, — я буду только рад. Мама хотела, чтобы об этом знали. Это и есть её завещание.
Правда о кривде
Меня часто спрашивают: «Почему ты не пишешь мемуары? Ты столько знаешь интересного!» Я отвечала: наверное, оттого, что еще не впала в маразм. Вот и впала — и чуть вместо мемуаров не написала мемориалов, что суть едино. А может, просто время поджимало.
С чего начать? Сначала Алтай был грешным мне неведомым и очень далеким, а вот слово «Алтай» впало в память, когда минуло три года.
Дорога на Алтай
Харьков, начало 30-х, голод, у матери туберкулез, отец — чекист, связан с Дзержинским, тогда поляк, перешедший в гражданку на сторону русских — Стефаньский Казимир Янович, по-нашему Стефановский Казимир Иванович.
Голодная Украина, голодная Советская Россия, а где-то загадочно непонятный Алтай, куда нас и несет.
Дома суета, чемоданы, баулы и белые овечьи шкуры, из которых надо было (в жару!) шить меховую шубу, капор и совсем непонятный меховой мешок. Помню, потеряла иглу, взрослые решили, что я ее проглотила во время примерок. Начались очень аккуратные допросы, которые мне окончательно заморочили голову. Бабушка плакала, отец кричал, а героическая мама иглу нашла. Спасение номер раз. Наконец в путь: поезда, пересадки, снова поезда. Дорога до Омска — 10 дней, а дальше — Иртыш, пока судоходный, но уже готовый к закрытию навигации и знаменитый лопастный пароход «Роза Люксембург», которому предстояло довезти нас до Семипалатинска.
Самое важное — не сесть на мель, поэтому на носу озорно хлопающему по воде лопастями парохода суетились киргизы по обе стороны палубы с длинными шестами. Эти шесты опускались на воду до предельной глубины, вернее мели. Наверху шестов были привязаны мешочки с табаком. Дабы избежать словарного непонимания, киргизы, опустив шесты, кричали «под табак». Это значило — глубина допустимая. Выше табака плыть нельзя — мель.
Был Семипалатинск, потом Усть-Каменогорск — загон с верблюдами, юрта.
Верблюды — отличные друзья человека, только он их не доконает, а то облюют чем-то вроде клея «Момент». Нам и это досталось за повышенное внимание к верблюдам.
От Усть-Каменогорска (если не ошибаюсь, была узкоколейка) «Ридер-Рубцовск». Она нас и доставила до горного Алтая, пересадив на лошадей до Увельды. Ульбастрой — конечная цель. Первое жилье — барак, не просто барак, а барак № 30! Но так как отец был назначен зам. начальника строительства первой ГЭС на р. Ульба, барачная жизнь длилась недолго, и чуть не окончилась для меня совсем.
Больница в Ридере
В нашу комнату постучалась нищенка, пришедшая невесть откуда, и попросила милостыню для больной дочки, у которой кожа слазит с рук. Бабушка ей подала, я закрыла за ней двери и снова села кушать. Через 3 дня у меня температура 40 и меня увезли в город Ридер — несколько бараков и обогатительный заводишко. Теперь это город Лениногорск, увидела как-то по телевизору его дом культуры — не поверила.
В одном из бараков больница — барачный темный коридор, барачные комнаты клетушечки-палаты. С великой нежностью и любовью вспоминаю моих врачей — сосланных немцев — отец Леон Карлович и Экберт Леонович Бухгольцы. Отец — терапевт, сын — хирург — вся медицина Ридера, плюс несколько сестричек очень пугливых.
Мой диагноз — септическая скарлатина, перешедшая в общее заражение крови. Два месяца мук, осложнение — мастоидит, две трепанации черепа во спасение жизни. Наркоз — хлороформ давала мама. Маска, капанье чего-то удушающего до потери себя.
Рассказывали, что я закричала: «Мать, что ты делаешь со своим ребенком!» и все.
Старший Бухгольц сказал, что из 10 000 детей выживает один.
Вот и выжила. Лечили страшно. Но ведь не было не только антибиотиков, но даже стрептоцида. Благо немцам известен водяной способ лечения сепсиса. На решетку кровати укладывали меня, положив только простынку, сверху кровать накрывали одеялами, превратив ложе в удушливую камеру, на кровать ставили таз с ледяной водой и бросали в него раскаленные кирпичи. Густой пар заполнял все вокруг меня. Не знаю, как выдержало мое сердечко этот ужас.
Почти бессознательное тельце после этой экзекуции клали на другую кровать и растирали спину льдом. Потом обильные уколы камфары (?) Открытые оспы и приток воздуха заставлял кровь бешено носиться по сосудам, обновляя ее. Я пишу об этом не для того, чтобы меня пожалели, а для того чтобы еще кого-нибудь могли спасти.
В то время на Алтае свирепствовала эпидемия черной оспы, сапа, сибирской язвы, а в прилегающих степях — чума. Напротив моей палаты, это я помню очень хорошо, в проеме дверей появлялся мужчина, еле держать и стеная, просил пить. Сестры боялись погибели от оспы. Когда первый раз меня вынесли на улицу, я видела навалы трупов (маньки) их сжигали — это дань черной оспе, чтобы не заболели медики.
Маме и бабушке, которые были рядом всегда, делали прививки от оспы — насечки от плеча до локтя, натирали дендритом, кажется, так называлась вакцина. Потом меня заново учили ходить, прочили глухоту и немоту, спасло умение читать; слова читала, слух возвратился.
Спасение номер два
Спасение номер два — чудо и оно снизошло. Перед отъездом на Алтай моя прабабушка — Анастасия Григорьевна Рубинская — ученица Глазунова, окончившая консерваторию, по секрету от отца свозила меня в Хорошево, где была дача моих предков — все что осталось после национализации в Харькове, с зимним садом, выпрошенная моей тетей Леной лично у народного старосты М. И. Калинина.
В Хорошевском монастыре (говорила, что он сейчас реставрируется) (Прим. ред.: на самом деле монастырь практически разрушен, о чем я узнал, позвонив в поселок городского типа Хорошево уже после маминой смерти. Сейчас близ Хорошевского монастыря расположена богадельня, о чем сообщил мне глава местной администрации ПГТ Хорошево, а вместо стен монастыря — несколько достопамятных развалин. В Украине, видимо, еще меньше, чем в России, ценят свое прошлое.) Меня благословила схимонахиня иконкой Божьей Матери Владимирской. Эта икона, под великим секретом от отца, была зашита в мою подушку, с которой я не расставалась всю жизнь до 38 лет. Куда девалась она потом — неизвестно, но что-то в жизни пошло не так, тоскую по этому голубому образку, и по сей день.
После больницы меня перевезли в двухэтажный дом, это не особняк, но там были и камин, и лестница на второй этаж, и несколько комнат. Там нас и встретила первая азиатская зима (есть фото): морозная, страшно буранная и очень щедрая на дичь, неповторимые масла, меды. Их привозили низкорослые киргизы на таких же низкорослых лошадках в туесах, навешанных через седло.
Пошло время поправки, домашних уроков, ими пичкали вовсю, посещением доктора Герешковича — настоящего Айболита с бородкой и саквояжем, он пользовал всех по домам и прямо на стенке, около моей кроватки рисовал все, что надо и можно кушать. Лучше всего у него получалась курочка.
В доме постоянно бывали гости с верхней и нижней Ульбы. Очень симпатичные, добрые, ласковые. Одним из них был Севенард. Он был женат на Ксесимской — балерине из Петербурга, при переезде на верхнюю Ульбу погибла их крошечная дочка — ее укутали так, что она задохнулась.
Алтайский бомонд произошел от ссыльных, добровольно завербовавшихся, командированных ленинградцев, киевлян, харьковчан — Севенард Борщевский, Митин и прочих специалистов по мостостроению, геологов, энергетиков, золотодобытчиков. Общество удивительное, образованное, прямо-таки аристократы со всеми причиндалами: преферансами, романсами и даже спиритическими сеансами, от коих я впадала в диких страх.
Золотодобытчиков было великое множество. Золотые самородки в то время встречались нередко, а камушки с вкраплениями желтого металла я и сама находила, особо на берегу Громатухи, куда нас скоро занесет судьба. Эти камушки были чем-то вроде тех, которые привозили с моря и раздавали как сувениры, та же участь и моих находок.
Весна появилась неожиданно, впрямь свалилась с гор. На белоснежье, при еще крепком морозце, появились светло-коричневые свечки и как только выглядывало солнце, распускались цветы, похожие на наши лилии, вспыхивали свечи разных цветов от нежно-розового, голубого, желтого, сиреневого — так цветет кандык. (??)
Дом на Громатухе
На высоком берегу Громатухи достраивался дом специально для нас, с верандой на 2-ом этаже, бревенчатый, складный, ладный, куда вскоре мы переехали. В нем же останавливались приезжие.
Громатуха так и называлась оттого, что громыхала всегда, что-то вроде Садового кольца, только качала она в мир чистейший горный воздух, полный ароматов густой кедровой, пихтовой, сосновой тайги, полезных доз всей таблицы Менделеева и вечно белой вершины Алтайских гор — Белухи, что от нас в 6 километрах, казалось от чистоты и прозрачности воздуха, до нее с веранды можно рукой достать.
Берег Громатухи крутой, высокий, охраняемый запретом подходить близко.
Речка неглубокая, но устоять в ней было невозможно: течение сбивало с ног и даже заблудшие хариусы не плыли, а кружились и переворачивались, становясь достоянием нашей кухни.
Кухня — это целый особый райский мир для желудков и грешный для человеческих душ. Чревоугодие, посвященные ему ритуалы: охоты, добычи, поездки в заимку за особыми рябчиками, тетеревами, глухарями, всей летающей дичи — Бутаново — обитель старообрядцев очень гостеприимных, обязательно угощающих медами, пирогами с калиной, черемухой, пареными в меду. Чудо!
Посуду после гостей они не мыли, а разбивали, но это касалось их веры и не влияло на радушие к гостю.
После голода на Украине, на нас обрушился вал еды: медвежьи окорока, запеченные в тесте, домашние колбасы, алтайские сыры, сливки, меда, хариусы, изощренно приготовленная дичь, зайцы, барсуки (особо мне во вкусу). Ягоды, собранные тут же около дома в таком изобилии, что смотреть на них не хотелось, не только есть.
И при этом отсутствие картошки, зелени, не считая горного лука — слезуна.
Помидоры — редкость из Алма-Аты, зато величиной с десертную тарелку. Было чем поднять гемоглобин и заглушить туберкулез.
На полгода — в Харьков
Через 2,5 года работы отцу полагался отпуск на полгода в свои края — долгая дорога наоборот. За это время Украина немного оправилась. В Хорошеве нас ждала дача, бабушка беленькая (за седину), Дарья — монахиня Хорошевского монастыря, из него за рождение сына Игната. А еще гектарный вишневый сад с вишнями, вишневым клеем и бутылями по 1- литров каждая, припасенными в путь, вишневыми наливками. Бутыли оплетались поверх лозой — дабы не страшна им дальняя дорога. Она им предстояла.
Украинское лето не алтайское — доброе, ласковое, с маленькой, тихой речушкой под песчаной горкой, медленно, лениво, почти незаметно текущей мимо камышей и мимо нас, нарушающих ее покой. Дома — обеды — борщи украинские, вареники с вишнями, и зелень, зелень, сколько угодно помидоров, огурцов, укропа, горы вишен, и всего чего не хватало на Алтае.
Полгода это так много и так мало, когда снова в дорогу, в край, где зима уже хозяйка.
Снова баулы, с увязанными в них шубами и меховым мешком. В Европе осень, за Уралом глубокая зима. В те далекие времена не было еще Турксиба, Иртыш застыл. Из судоходного стал ледоходным, и предстоял долгий санный путь на лошадях вдоль и поперек него от Семипалатинска до Усть-Каменогорска 300 км лиха: мороз до 46°, степные бураны, не наши игрушечные, а подобные американским торнадо.
В начале пути собираются караваны цуги самые опытнейшие возницы, более чем машинисты паровозов, тащивших нас от Харькова снова до Омска 10 дней. Только они могли сладить с бездорожьем, метелью, морозом. Одежда — бекеши, туго стянутые яркими домотканными поясами, глубокие ушанки, пимы более валенок, забрала из собачьих шкур, одни глаза открыты, и огромные тулупы, сани полные сена, поверх полог. Вот где меховой мешок понадобился. Каждые 15-20 км — постоялые дворы — домишко за высокими воротами с всегда горящим очагом и кипящей водой, в которую опускаются заранее приготовленные пельмени, замороженные на воздухе. Норма 500 штук на семью, обязательно кагор и все это почему-то ночью?
От дыхания лошадиные морды покрываются льдом, возницы останавливают их, сбивая лед с лошадей, непонятно какими силами тянущих нас на себе.
На постоялом дворе смена лошадей, час отдыха и снова в царство мороза, ветра, пурги. По крайней мере, при полной потере дороги, зажигают факелы. Очень хочется спать, но когда будят, никаких капризов, видимо риск манит с детства.
Если добирались до узкоколейки через чуть-чуть теплый (??), готовый к встрече (??) дом. Так казалось ребенку.
Взрослым — работа, и не просто стройка — проходка туннелей, а если удавалась сбойка, рабочая контора — в 4 км (???) от дома. Транспорт — рессорная бричка по горным тропам, через горные потоки и подвесные мосты, которые случалось срывали горным потокам. Неожиданные погодные «шутки» грозы ниже жилья и офисов.
Телефонов не было — рация, по которой шли служебные переговоры, а если надо, можно и домой что-то сообщить, поэтому все знают всё из всегда включенных репродукторов, конечно, кроме криминальных секретов.
Тайна
Ох, как манил Алтай своим богатством и Европу, и Америку. Сколько его уплыло из России.
Второй приезд на Ульбу был связан с моим очень быстрым взрослением. Так взрослеют дети войны, а там она была без боев, но скрытая, секретная война.
Не случайно зам. начальника строительства был отец — ответственный сотрудник ЧК.
Слово «Алтай», для меня было что-то сказочное, созвучное с «шалтай-болтай», — становилось суровым, строгим, страшным.
Взрослые часто говорили о каких-то концентратах, вывозе, грабеже,??? представителях Америки, Германии, Англии, предательстве.
Непомерные богатства недр были неисчерпаемыми (тогда). Природа богата и чудесно красива, может оттуда и любовь к ней навсегда.
При мне, сочтя меня ребенком, говорилось многое, но увидав посерьезневшие детские глаза — осечка. На мой вопрос «а где дядя Коля, дядя Петя, которые были моими лучшими друзьями — учили ездить верхом, кататься на лыжах, предсказывать погоду по облакам над Белухой и просто бегать и играть в прятки, мне было сурово сказано: «Их нет. И если кому-нибудь скажешь, о чем здесь слышала, не будет и папы с мамой».
Так в мою шестилетнюю жизнь вошла тайна — и уроки молчания, уроки на всю жизнь, и жизнь эта сталкивала меня с тайнами не однажды.
Были у меня 2 подружки — дети Митиных и дочка домработницы Нюра, ловили мальков из Громатухи. Был поросенок, крохотный, которого я и Нюра обкормили сырым тестом и он погиб, были слезы, были детские радости, Новогодних елок не было, это считалось недопустимым.
И навсегда пришла тайна, глубокая и такая серьезная, что и помнить о ней было нельзя, не было дяди Пети, и дяди Коли. В доме гости стали реже, а ссоры, скандалы отца с матерью чаще.
Детство было свое: езда верхом, общение с лошадкой, приписанной мне «Карькой», снова весны и кандыки — чудо, не могущее надоесть, жарки — думалось, поле в огне, а это наши желтые, махровые лютики цвета пламени, кукушкины слезки — наши ирисы. Марьи кореньи, целые поляны пионов, по нашему. Бывали кедровые орехи, привезенные из тайги в шишках, их медведь собирал на зиму, а кучер сваливал в телегу. Было много незабываемого, удивительного, но над всем этим с тайной грустью — тайна.
С навигацией бабушку, она была еще молодая, отправили на Украину. Стало совсем пусто, готовились к осени, много читали, писали. Шла учеба: и грамота, и надлежащее поведение, и приличия девочки.
Расспросы о делах взрослых не полагались, при мне о них более не говорили до самого приезда в Москву, да, именно в Москву.
Отъезд
Минула еще одна зима, неожиданная весна и короткое лето. Осень.
В доме происходит что-то непонятное, таинственно-пугающее. Меня часто отправляют к Митиным. Холодно, нет дров, нет гостей, нет никакого веселья.
Вечером Митины уговаривают меня остаться ночевать так упорно, что другого выхода нет. Чуть свет будит мама и говорит, что мы едем в Москву. Лошади поданы, чемоданы, как-то оказавшиеся у Митиных, в бричке. Сумерки. Солнце не встало, а мы уже в пути до той же узкоколейки. В вагончике незнакомые дяди закрывают шторки и не велят выглядывать в окна.
«А где папа?» — «Он приедет потом». Снова тайна. На всех положенных перекладных добираемся до терпеливого и трудолюбивого Иртыша. Снова «Розочка Люксембург». Она последняя ласточка закрывающейся навигации. Отходный гудок, киргизское «под табак», хлопанье огромными ладошками по воде. Мы плывем вперед, пристань уплывает от нас. Вдруг на ней появляется отец, что-то кричит, машет руками, но мы плывем, плывем от него на всю жизнь.
Мама облегченно вздыхает, навигация закрыта. Омск. Другой мир, тесный, людный, после Божьей Благодати, дарованной Алтаем. Но в суете есть нечто интересное, шумное и даже веселое для девчонки.
Поезд до Москвы навсегда закрывает для меня страницу раннего детства, счастливого неведения и торжества природы. Грядет совсем другое, не Богом данное, землянину не свойственное — не по Его заветам. Сознание этого приходит потом.
С нами в купе едут очень веселые, тогда думалось, солидные дяди (теперь мальчики). В специальные тары упакованы головки сыров, огромные, круглые, плоские.
Всю дорогу нас угощают этими сырами. Оказывается дяди — изобретатели Алтайских сыров — сыровары и везут их в Москву за патентом.
Какие уж там голландские, прочие современные, вот это были сыры. Их хотелось есть до обжорства. И это было доступно.
8 суток жизни в поезде, кому-то трудно, а мне — Ура! Стук колес — музыка желанная на всю жизнь, но куда она зовет своим разноголосьем?
Москва
Москва. Померк Омск, Алтай, что сон. Метро. Стать на ступеньку эскалатора труднее, чем в стремя умной послушной лошади, на которой можно скакать куда угодно. А метро ходило только от Сокольников до Парка культуры, дальше — трамвай или извозчики. Их стоянка там, где теперь площадь Революции.
Наше пристанище Большой Черкасский переулок, комната семьи тети Лены — она, муж дядя Саша и Лелик, заносчивый красавчик 4-х лет. Квартира общая — 30 человек. В прошлом редакция газеты «Гудок». Как они там думали? Всегда темно, главное — коридор и клетушечки, кроме комнаты тетушки — она большая, со сводчатым потолком, высота 4,5 м. Можно было спать на подоконниках, шириною в 1,5 м и внутрь и во двор. В ней была шереметьевская контора, сейфы это личное место для игры в прятки.
Поговаривали старожилы о том, что когда Шереметьевы бежали, в этой комнате был зарыт клад, но найдут его после слома дома. Тетушка была всегда одержима этим кладом, но найти ей его не удалось.
Нам была оказана радушная встреча, веселье, походы в рестораны, театры, до конца алтайских сбережений. Дядюшка Гиневский Александр Михайлович — корреспондент «Гудка» и «Комсомольской правды» — о чем-то шепчется с мамой, когда тети нет дома; нас выгоняют во двор погулять. Через 2-3 недели важное событие для всей страны: начало троцкистско-бухаринского процесса.
Тогда наркомом внутренних дел был Ягода. С мамой происходит что-то странное: плачет, благодарит дядю Сашу- спасителя жизни, целует меня и приоткрывается великая тайна: в Москву на Лубянку с нами ехали секретные бумаги, о делах, творящихся на Алтае, особо упоминалось имя Пятакова, он бывал там у нас, принятый с большой помпой как друг Ягоды.
Эти бумаги мама должна была отнести на Дзержинку и передать Ягоде и Бухарину, невзирая на их дружбу с Пятаковым, с жалобами на него о разбазаривании богатейших недр Алтая (думали о земле, нашей тогда).
Вездесущей прессе было известно нечто непубликуемое, и пойди мама в НКВД, не видать бы нам ее больше. Отец не поехал с нами не из-за семейных неурядиц, а для большей конспирации, ведь он то работал над этим материалом!
Так Гиневский стал нашим спасителем.
С Украины приехала бабушка, продав за бесценок дачу, пути в Харьков были отрезаны, начались поиски крова в Москве, жить у тети было уже нельзя. Нечто дешевое и подходящее нашлось в Химках, возле огромного, длинного котлована, прорытого для канала Москва-Волга. Место до жути болотистое, обитель комариных туч, в том числе малярийных. Они мне щедро подарили тропическую малярию.
Не знаю, выжили бы мы, пережили бы, кабы не посланный Богом спаситель в образе Виктора Александровича Канцеля — поклонника мамы, с которым она познакомилась во Всекохудожнике (??) — был такой творческий союз, где она работала.
Первая встреча с ним у меня была в тех же Химках: приехал до того симпатичный дядя с огромными добрейшими глазами, что я сразу прижалась к нему. Дал мне какой-то пакет и сказал: «Светик, это тебе», развернула — и как радуга в ладони пролился целый поток разноцветных ленточек: широких, узеньких, изумительно блестящих. А у меня же были косички. Боже мой, сколько радости.
И вошла в нашу жизнь любовь к маме, к бабушке, и уж конечно, ко мне, возвратная к нему, ответная. Виктор родился в Америке, отец — немец, мать — русская, с примесью еврейской крови. В Россию его привезли 5-летним ребенком. Откуда у самого светлого в моей жизни человека столько любви к России, истинно русского, доказавшего всей своей жизнью трудной, страшной, великий патриотизм! Наверно потому, что он не мог жить, не любя. Такое бывает только от Бога. До революции его семья жила в Кривоколенном переулке, в прекрасной, многокомнатной квартире, тоже национализированной, учился в Лазаревском училище, что рядом в Армянском переулке, вместе с Евгением Вахтанговым, принял христианскую православную веру, придя к православию через лютеранство. Затем окончил высший Лазаревский институт (золотую медаль у нас украли во время войны) — экономический факультет (я могу ошибаться в терминах, но не в сути). Не было обиды ни на отобравших квартиру, ни на Советскую власть: с первыми же выстрелами революции он побежал отстаивать телефонную станцию на улице Мархлевского, схватив фамильный пистолет.
Из Химок Виктор Александрович, а вскоре просто Виктор, увез нас в Москву на Трифоновскую улицу в снимаемую им комнату — 14 кв. м. — маленькую, наполненную светом радости и любви.
Школа
Спасение номер три.
Пришло время школы. В Химках меня приняли во 2-й класс (слишком образована) и до зимних каникул, до переезда в Москву, я несколько раз в ней побывала, пока учительница не спросила меня, как будет ласково от слова варежка, я сказала «варежечка» и получила «плохо», оказывается варжонка! По сей день не знаю, как правильно. В Москве под Новый Год у меня появилась елка. Нет, это была не елка, это было какое-то чудо из золота, серебра, алмазов, в изобилии всего ранее запретного. Я не спала и ночью не могла вобрать в себя всю ее красоту! Елку ради меня терпели до марта, а с 12 января снова школа, но какая школа! Жена брата Виктора — Блана Александровна, была завучем 25-й образцовой школы в Старопименовском переулке на ул. Горького, туда меня и повели. Она и по сей день там, в этом году ей 100 лет, а номер ее еще при мне стал 175, она никогда не была блатной, она была любимой. Ничего общего с казенными казематами 3-х этажный дом с колонным порталом, полукругом сходящийся на 2-м этаже лестнице, дворец да и только.
Во втором классе — обласкана моей учительницей, Ольгой Федоровной Леоновой, первой учительницей, депутат Верховного Совета СССР, где-то в архивах есть кинохроника. Наш класс возили на Мосфильм и снимали о ней кино. Почему-то я оказалась на первой парте вместе с Лирой Певзнер. И почему-то меня Ольга Федоровна вызвала и спросила, что такое СССР? Благо первый кино дебют удался: я ответила это Союз Советских Социалистических Республик. Ребята с моего двора говорили, что эти кадры показывали перед киносеансом и вопили «мы видели твою рожу во весь экран! А я нет. Вот бы найти этот кадр! О счастливые 2-й, 3-й, 4-й, 5-й и 6-й классы. И далее перенесенная мною еще одна — третья операция, как отголосок той скарлатины, не могла омрачить мое отрочество. Опять благодаря Виктору, проникшему в мою палату после выхода из 3-х часового наркоза. Что может принести отец, хотя я его тогда так не могла назвать, умученной, с перевязанной головой девочке, которой и есть-то еще нельзя? Цветы, огромный букет красных тюльпанов, бритой наголо, после толстенной косы. Его любовь, какая-то особая энергия, вернули меня к радости, и стало плевать на мою бритоголовость, на боль, все плохое отошло куда-то. Было лето 1939 г., К 1 сентября вырос на голове жалкий ежик, каково в школу с ним после гордой косы.
Какие чудесные были у нас в школе ребята, ни единого смешка, ни единой шутки в мой адрес, наоборот дружба и забота. В одном классе со мной учились Дашенька Пешкова, Володя Ильюшин, да тот самый летчик-испытатель, племянник Поля Робсона, тоже Поль, Арманд, Танечка Сац, племянница Натальи, Ванечка Копецкий эмигрант из Чехословакии, Ирочка –дочка нашего дворника, ребята из домов, что рядом, 5 Инн, 3 Светланы, 5 Вов, Витя Цукерман, Юрка Жилин, Вовка Хвесин, потом посол в Индии, всего 42 человека, все в синих халатиках, с белыми воротничками, но каждый индивидуум, с непосягаемой никем волей, не стриженый под гребень, охраняемый охраняемый моралью, неповторимый субъект. Вот это была демократия, и не надо никакого вранья, ни унижения, ни марания. Да, был 1937 год, приходили зареванные Танюша Сац и Витя Цукерман, да, их близкие были арестованы. Эта участь постигла и меня много позже. Весь класс был их утешителем, другом, как и меня в 1939 г. На два класса старше училась Света Джугашвили (другой фамилии в школе у нее не было), а еще старше ее брат Вася, тоже Джугашвили. Они были чудесные ребята. Светлана дружила с Марфой Пешковой, а мы с Дашенькой. Иногда ходили делать уроки на патриаршие пруды в квартиру Пешковых — Максима Горького. Там было тепло, уютно, не в плане тепла от батарей, а тепла от людей. Меня потрясала библиотека, кабинет дедушки, играть там не полагалось, да и не игралось, что-то очень серьезное продолжало жить в нем. У Светы и Васи был телохранитель, но он не поднимался выше первого этажа, сидя рядом с канцелярией, около консьержки. Иногда к школе подъезжала за Джугашвили машина. Я ездила домой от пл. Маяковского до пл. Дзержинского на метро и Света тоже часто ездила в метро. Телохранитель был недалеко, но никакой особой охраны не было. С Васей было сложнее, он не отличался ни Светиной дисциплиной, ни рвением к учебе, не было его фото и на доске почета отличников. Блана Александровна рассказывала нам дома о том, сколько седины ей прибавил Вася: то он прятался на чердаке, то забирался в дамские туалеты, чтоб не вызвали к доске, а бедные учителя сбивались с ног, захлебывались страхом за него.
Как-то учительница географии Васе сказала, если ты не принесешь тетрадь, поставлю двойку за весь год, а он забыл тетрадку дома, то бишь в Кремле. На большой перемене через окно на первом этаже сбежал Васенька от телохранителя. Денег на дорогу не было и бежать бегом от Горького до Красной и обратно. Весь в мыле — тетрадь принес, а учителей и Блану отхаживал потом школьный доктор — не последний медик из Гиппократа.
У нас не было нелюбимых учителей, кроме училки пения Анны Ивановны, которой мы посвятили частушку.
«До, ре, ми, фа, соль, ля, си,
Анна Ванна не форси,
Если будешь ты форсить,
Мы не бедуем голосить».
Зал был закрыт на ремонт, а пианино поставили к нам в класс. Размножив этот текст, мы под каждый молоточек, ударяющий по струне, подложили эту частушку! Ну и нагоняй же нам устроили, но зато все знали что по чем.
Причина нашей нелюбви была она (А. И.), классный руководитель класса, в котором училась Светка Молотова, полная противоположность Светлане Сталиной. Да еще и председатель родительского комитета была Жемчужная — жена Молотова. А на Светку смотреть было тошно, это ходячая пава, она и бегать то считала для себя унизительным. Вот ее телохранитель был опер с орденом «Знак почета» и влачил свой государственный долг, сидя на стульчике под дверями вверенной ему особы, сопровождая ее и в туалет и в столовую, где была содеяна попытка отравить всех, подбросив нечто в котлы с варевом, коим нам кормили. Не знаю, каким чудом нашим спасителям удалось это предотвратить. Обед был отменен, столовая закрыта, вот это было ЧП. С тех пор за Молотовой (она под этой фамилией) ее телохранитель носил чемодан с термосом, кремлевскими боржомами и прочими витаминами. Никого не стесняясь, он в общей столовой раскрывал походную кухню и вкушала его подопечная еду с особым смаком (уж точно не отравлена), угощая свою подружку Сонечку, которой в знак дружбы была дана не только еда, но и шубка беличья, такая же, как у ее госпожи, шапочка с помпоном. Когда они рассорились, все было отобрано и стала Сонечка ходить как все в пальтишке.
Светка Сталина носила с собой пакетик с бутербродами и минералку типа, как и все мы — буфетную. Так было и с Аленушкой Куйбышевой и Марфой Пешковой — они учились вместе.
Особо отмечались дни рождения Молотовой. Весь ее класс, с подачи Анны Ванны, готовили подарки — внешне это были разноформатные сверточки, перевязанные ленточками, надетыми на руку (что-то вроде мильтоновских жезлов). К школе подавались ЗИС’ы, ЗИМ’ы и идя цепочкой, ученики садились в них и ехали в Кремль. Ну где же было нам это стерпеть, вот и мстили как могли. Может все это и нужно было как знак минуса к огромному плюсу — иначе нет целого. А великое целое было: было отрочество, первая тайная любовь, мечта стать астрономом, без сомнений этого может не быть. Итак кончился 6 класс, так кончилось все светлое. Грянула война, громом всех репродукторов, голосом Молотова. Знать за нашу ненависть к Светке он объявил об этом на углу Старопименовского и ул. Горького, куда нас занесло 22 июня погулять рядом со школой. Вот и погуляли. Не прогулка получилась, а прощание. Прощание со школой, с жизнью, но она казалась и рухнула. Бытие стало резко другим, другим и сознание.
В метро опускаться не хотелось, домой поехала на троллейбусе, сразу ставшим тесным. Запомнился военный, который пробивался к выходу, говоря: «Дайте пройти, успеть проститься с семьей». Жизнь встречи превратилась в жизнь разлук, кому-то надолго, кому-то навсегда. К этому времени теперь уже из шести человек: папа, мама, бабушка и два брата на 10 и 11 лет моложе меня. На Черкасской в одной квартире с тетушкой у нас была своя комнатка — 13,5 кв. м — часть коридора за стеклянной перегородкой, оклеенной газетами и поверх обоями. Нам был дарован маленький кусочек земли в районе Лосиноостровской, там теперь ст. метро «Свиблово». За зиму состряпали маленький летний домик, куда можно было привезти на лето братьев и меня из каменного мешка.
Война
А теперь война.
На участке вместе с соседями вырыли землянку с накатом, как в песне, для отсиживания во время бомбежек, которые не замедлили быть.
Эвакуация. Кузнецкое
У мамы театральное образование, она успела заочно закончить режиссерский факультет ГИТИСа, после работы в клубе работников искусств, что переехал с Ипатьевского переулка на Воротниковский, дом 2, — этот клуб был любимым домом писателей-светил, по-нынешнему «звезд». Если суждено — об этом потом. Вскоре открылся знаменитый ЦДРИ — Пушечная, 9, где мама вступила в партию, став чистейшим, честнейшим, преданнейшим ее членом, до такого забвения, что ни мне, ни братьям, уже в партию вступать не хотелось. Вся жизнь пошла по велению ее. Она повелела вывезти из Москвы в эвакуацию детей работников искусств в Челябинск. Поехала мама с расчетом на три дня туда и три дня обратно в шелковом платьице, туфли на высоких каблуках. Загрузили нас и еще человек 50 в теплушку весьма «пригожую» для шелков, благо одежду для детей и бабушки все же захватили. Теплушка, на нарах сено. 8 июля, после сдачи Минска, потащились на Урал — в гостеприимный Челябинск. Не успели объехать от Московской области, как начались долгие стоянки — пропуск эшелонов на фронт, срочного груза — заводов, на Урал, в Сибирь, на восток. Дорога затянулась на 8 дней. Доехали до теперь известного всем Кыштыма — Челябинск переполнен, партия приказала отправляться в Кыштымский р-н, приуральские степи.
Единственной достопримечательностью этого Кыштыма была баня, куда нам и погнали. Ехали с нами Любочка и Софочка — дочь и жена значимого фотохудожника. Эта Софочка взяла в дорогу, кроме драгоценностей, 2 кг конфет — подушечек, коими втихаря подкармливала Любашу. Все это было у нее в ридикюле, с которым она, став нудисткой, отправилась в парилку. Боже, какие вопли были потом, когда подушечки превратились в единый мокрый липкий комок, перепачкавший все драгоценности и документы. Ну нельзя же без зрелищ, хлеб пока был, а зрелище незабываемое.
Метущая мамочка, надев поверх шелкового платьица кто что подал, бьется у местных властей, пробивая тропы в Челябинск, но все, что удалось добыть, — пара телег и открытых грузовиков, которые, мечтая избавиться от детей искусств, везут нам в село Кузнецкое, что 30 км от Кыштыма. Не очень обрадованные аборигены, прозвав нас с ходу «выкавыренными», в свои дома не пускают. Пришлось председателю колхоза Пичугину от своего сердца оторвав пустой дом, вогнать нас, 50 человек в него. На все село 3 деревца и 2 озера — Кузнецкое и Губернская Лавчонка (??), где с каждым днем больше очередей и меньше хлеба.
Измученные дорогой, повалились кто где, соломы и сена дали, несколько лавок, печная лежанка, остальные на нас. Удобства на двое. Дети не капризничали, взрослые не ссорились, как просеянные через жернова жизни, всяк находил себе местечко.
Наши ряды через несколько дней начали редеть: кто-то дернул обратно в Москву, а мы, приказом по партийной линии, обрекались, что будет, то будет. С нами была и тетя Леночка, беременная и красавчик Лелик. Пока июль — тепло, но впереди грозила уральская зима, роды. Ближайший лесок, где можно набрать сушняк, километра два. К сентябрю основным питанием становится обрат — отходы от молока, его можно брать хоть ведро из бочек около правления колхоза, стали выдавать муку, в хибаре с печкой бабушка пекла хлеб. Я стала совсем взрослой — самая старшая, братья младенцы, тетка на сносях, Лелику 10 лет — столичный барчук - все в одной комнате. Когда озера замерзли, через Губернское надо было ездить с санками за замороженной капустой — 3 км по льду туда и 3 км обратно, а с другой стороны — школа, и я еще училась в 7 классе. Спичек нет и в помине, если угольки в печке за ночь погаснут, утром надо выйти на улицу, посмотреть, из какой трубы идет дым и попросить: «тетенька, дай огонька» — давали. Потом взять что-то из вещей, хоть чулки и ходя по деревне, стучаться в окна и просить «картошечку на чулки поменяете?»
Где ты, моя школа, где вы уроки танцев, где астрономия, где вы мои добрые друзья.
К зиме мать по партийной линии назначили инспектором по продпоставкам. Началась вражда, нам били стекла, а ей для поездки в соседние села запрягали лошадь в сани с короткими оглоблями — лошадь билась о них ногами и не могла бежать. В одну из таких поездок за упряжью погнались волки и только тулуп, брошенный в волков, спас маму, они стали его рвать и испуганная лошадь добежала до ворот постоялого двора, разбив копыта. Тем и объяснение, почему лошадь не могла быстро нестись. Дорога снова вела к начальнику Кыштымского НКВД. Видно молится за нас бабушка «беленькая», ушедшая в Хорошевский монастырь, там и молилась, там и отошла к Богу. Мы, грешные, перед ней всегда в долгу, светлая ей память.
Увильды. Госпиталь
21 января родилась моя двоюродная сестричка — Танечка, а по местному названию села Тютьняры — Тютьнярочка. Как же тяжко пришлось тете Лене, ни пеленок, ни домашней еды. Зимой как-то уцелели, а весной новое назначение. В 10 км от села на берегу красивейшего озера Увильды (??) (Мамин-Сибиряк его называл голубой жемчужиной Урала), э/ч 3116 — там был до войны санаторий ВЦИК — любимое место отдыха М. И. Калинина, но война теперь — госпиталь. Переехав туда поначалу вездеходом, но не надолго.
А жизнь давал другие уроки, учила рубить дрова, впрягаясь в санки, надо тащить по льду какой-нибудь харч, недоедать, отдавать ближнему большой кусок. Наверно это и были уроки любви с такими трудными заданиями. Ну что ж, это во благо.
А с фронта были редкие весточки-треугольнички. Помятые, замызганные дорогами и бесконечно чистые. Писал папа, да, теперь это был папа, любимый папочка, и никакая печать не смогла бы заменить удочерение, как это сделали его письма, обращение «Дорогая моя доченька». Слово «Виктор» ушло в историю. У меня был отец, самый родной, самый любимый, самый смелый солдат, ушедший воевать добровольно в октябре в Московское ополчение, сдав командировку в Куйбышев на должность директора завода, отказавшись от звезд (тогда шпал) интенданта-майора, сказав: «За мою Россию, за моих детей и жену должен воевать солдат». Я буду снова и снова возвращаться к папе, потому что это светло.
Когда привозили новые партии раненых, охватывал трепет, а вдруг отец с ними, но другие врачи лечили трижды раненого, другие отроковицы говорили ему ласковые слова, а я утешала других раненых, но близких и дорогих.
Во время войны — война везде, враг страшный поджег хлебные поля, подрывал заводы, пускал под откос поезда и??? колонны танков Т-34 с ребятами добровольцами, выводила из строя госпиталя. В нашем э/ч 3116 тоже орудовал враг, он был среди нас — коварный, страшный, под маской друга. За 2 года — 7 поджегов, горел банный корпус, горела электростанция, столовая, лесопилка. Привозили раненых с прогнившими гипсами, полными гноя и вшей, а мыть их было негде, жгли склады с продуктами.
Мне с детства дано видение человека, нет, это не ясновидение и не экстросенсорика, просто я вижу кто есть кто. Я как-то сказала, мама, Зубов — враг, Соловьев — старший бухгалтер враг. В ответ — ты с ума сошла, но я оказалась права. Наш госпиталь был окружен густым лесом с 3-х сторон, а с севера — озеро. Два лечебных корпуса прекрасно оборудованных и красивых в 200 метрах — 2 простеньких поменьше для персонала, дом — кухня для обслуги. Зимой приезжал начальник НКВД Кыштыма Минаев, пришел к нам домой — это было безопаснее, чем вызвать меня, — и сказал: «Твою мать хотят убрать, открыто не сделают, когда она дежурит и обходит территорию, надевай поверх пальто белый халат, на шапку белую косынку и иди за ней, увидишь кого, или услышишь шаги — кричи, они убегут, им обнаружить себя нельзя». Так было — вынырнул из дерева Зубов, я стала орать, он зашептал, ты что, ты что, мне не спалось, я вышел побродить и подошла мама и мы втроем мирно побродили, пока он не отправился к себе. Госпиталь был все же выведен из строя, уже будучи в Москве, стало известно что Зубова и Соловьева расстреляли, как врагов народа.
Зимой 1942 г. было особо тяжко: братьям 4,5 и 3 года, Танюша младенец, кормить нечем, раненые под халатом приносили тетушке по очереди по стакану молока в день, хоть как-то поддержать ее. Исчезли все продукты в рабочей столовой, повар-минчанин варил в котлах кислую капусту просто в воде и по кастрюльке выдавал в день на семью. Хлеб из Кыштыма не привозили по неделе, а если и привозили, то это было что-то вроде глины из овса, горького и то по пайке. Начался настоящий голод, по совету врачей обдирали с сосны иголки и кипятили, пили эту горькую воду — таков был витамин. В дни, когда спадали морозы, искали под снегом на бывших огородах замороженную картошку, но ее практически не было. Тяжко было морально. Раненые привозили с фронтов горькую правду, да и сводки ее не скрывали, говорили, что если падет Ленинград, наши с севера и с юга пойдут на Урал вместе с выздоравливающими ранеными, будут формироваться партизанские отряды, кто постарше — в партизаны, а малышей придется завести на глубину озера и утопить. Страшно даже теперь писать об этом, а ведь это могло быть реальностью. Жуть.
Лед на озере оттаивал по берегам, с первыми лучами солнца по центру опускался на дно из года в год 15 мая. Озеро огромное 8 х 9 км. Дальние берега, сопки настоящего Урала были видны не всегда, бывали на озере и очень высокие волны.
Первая ласточка надежды пришла с освобождением Тулы, она не переходила из рук в руки, чуть-чуть затеплилось в сердцах. Произошло не столь важное в общем событие, но в моей судьбе занятное, и может связанное с тем, что не убрали мать. Оно в тех же календарных сроках. У нашего повара была племянница, пышная красавица, 19-летняя Лиля. Ее пристроили работать в госпитальную аптеку провизором. Он и Лиля жили в кочегарке, где помещался топчан и стул. Спали рядом. Ринго — старик огненно-рыжего цвета; трудно было понять, что он говорит: сказывалась и быстрота слов, и сверх меры еврейский акцент.
Влюбилась Лилечка в раненого офицера и как-то угостила его 100 граммами спирта, а он в офицерской палате объявил об этом, как о даре любви. На следующий день другой лейтенант потребовал угостить и его, она отказалась, он написал телегу начальнику госпиталя. Во время войны это великое преступление: Лилечку увезли на суд в Кыштым, схлопотала она 6 лет сроку и этапом в Челябинск, горю старика не было предела. Главный врач госпиталя — Лившиц, секретарь партбюро — моя мама стали писать бесконечные письма о помиловании, возведя Лилю чуть ли не в героический ранг. Через полгода сработало и несчастную «воровку» из каземата вырвали.
Старик воспрял, обещал маме после войны золотые горы, надеясь, что они в Минске не пропали.
Вместе с Лилей приехала, якобы отбывшая срок худенький заморыш Лизонька, спать втроем на одном топчане было невозможно и Лизоньку подбросили нам, она оказалась старше меня на 3 года, обе мы худючие и вполне уместились на сеннике (тюфяк, набитый сеном) на полу нашей обители. Вместе с ней голодали, любили братьев, а если заболевала мама, которая однажды чуть не замерзла во время бурана, выколачивая хлеб из Кыштыма, то лучшей сиделки, чем Лизонька не было. Ей удавалось где-то добыть и ложку сахара и пару сухариков. Одним словом, она стала мне старшей сестрой и собиралась с нами век вековать. Время неумолимо исполняло свою обязанность — бежало на двух??? Осень 1943 г. Бои шли на Украине. Освободили Полтаву и стали поговаривать о переброске госпиталя поближе к фронту. С озера тянул холодный туман, над ним опустились густые сумерки, а мы сидя возле своего барака, жгли костер, пекли новую картошку. Вдруг на главной аллее что-то полоснуло, взметнулось пламя над вторым корпусом, он был виден от нас, не просто пламя, а огненные столбы сразу с 4х сторон из-под крыши. Это был пожар. Горел главный хирургический, диагностический, лечебный корпус, горел рентген, операционные. Огонь мчался к палатам больных — кинулись спасать их, тушить пожар было бессмысленно: еле чихал насосик, качающий воду, — предыдущим поджогом был почти выведен из строя электроблок.
Прекрасный корпус из смолистых бревен, как никак санаторий ВЦИК, пылал. Слава Богу, из-под падающих балок удалось вытащить всех раненых. Зарево было так велико, что из Аргаза и Аргаяша (??) на другой стороне озера, прислали пожарников, но спасать было нечего, сгорела и госпитальная кухня. Солдат, привыкших ко всему, разместили по всем корпусам, и рабочих тоже. Лечить нечем, аптеки тоже не было. Остались перевязочные материалы и все. Комиссия из Челябинска ладно сработала и развезли раненых по округам. Полтава была свободна, она тогда была наша, а госпиталя не стали перебрасывать к фронту. Было нечего. Рухнуло все разом. Надо было куда-то деваться и нам. Тетушку теперь с двумя детьми вызвали в Москву, дядя Саша фронтовой спецкор. Бабушка еще летом добралась до Москвы, дабы встретить нас троих, когда мама уедет как тогда говорили «на фронт». Получилось все наоборот. Дела по спасанию, разборкам уже бывшего э/ч 3116 затянулись до зимы, нас переселили в маленькую комнату, что за баней, подкармливали из рабочей столовой, Лизонька неизменно была с нами. В лесах осенью тьма грибов, ягод, это ли не еда?
Дорога домой
Ждали вызова из Москвы, без него не выпускали. Горевала Лиза. Ей то как? Но утешала и нас, и себя: «Весной ждите». Наступило 15 декабря. Вызов. Ура! В дорогу!
До Кыштыма дали лошадь, оттуда до Челябинска 90 км на чем-то вроде электрички-паровозика. Ох, уже эти паровозики, но и на них не вдруг попадешь — все переполнено, а нас четверо. Спас добрый дядя — майор, охраняющий вагон заключенных узбеков. Он нас туда и впихнул.
Безобидные, улыбчивые, как один худоба, с нежностью подхватили черноглазеньких братишек, видно похожих на их детишек, посадили на колени. А мы стояли и держались за поручень.
Повидала я за войну вшей. На сей раз они медленно шествовали по зековским робам, переползая на моих братьев. Снимать, сбивать, стряхивать было без толку, их так много! Дотащились до Челябинска, сказав спасибо майору, улыбнувшись узбекам на площади привокзальной раздели ребят, надели жалкие одежонки (???), но стряхнулись не все вши — они тоже хотели в Москву.
В Селябе (так по местному Челябинск) у дорожной милиции свои законы — вот где хапали жалкие купюры и есть ли у вас билеты, или нет отталкивали от посадки всех, кто не подсластил. Припасы еды таяли. Трое суток привокзального бытия и никакой надежды. Ринулись к очередному составу до Москвы, потный толстый мильтон, такой высокий, что его локоть был как раз на уровне моего рта, попытался нас снова оттолкнуть, откуда взялось у меня столько злости загнанного зверька — не знаю, но я вцепилась зубами в его локоть с такой силой, что даже сукно не спасло от укуса, он с воплем «гаденыш» ухватился за руку, а мы в этот миг из-под его мышки впихнулись в вагон. О, это была победа. Вагончик плацкартный, отсек на 4-х вбирал в себя от 12 человек. Дети сидели по очереди на коленях, то у своих, то на чужих, но мы ехали домой. Ничего со мной не бывает просто, ну хоть нормально, на одном из полустанков мать соскочив с поезда в надежде на добычу хоть какой-то еды и отстала от поезда. Вот тут у меня нервы сдали, выла белугой, что мне делать с моей оравой, без документов, без паспорта, я до него еще не доросла. Уже не говоря о деньгах — ни копеечки! Перегон длился 3 часа, я вылила все слезы, охрипла от причитаний, на меня все орали, так я им надоела.
На следующей станции вдруг появляется она, без продуктов, с очередными нападками на меня, за мотание нервов несчастных братишек. И так 8 суток, без снимания одежды — в поезде холодно, без сна, стоя и по очереди сидя, без еды хотя бы до полсыта, но с путеводной звездой по имени Москва! Как она была тогда желанна, любима.
По прибытии на вокзал в город не пускают: долгие разборки, проверки документов. В последние часы пути на бумагу были вытряхнуты из всех мешочков остатки еды, крошки и малыши по очереди ложкой хоть что-то пожевали, а мы попили водички. Денег не копейки. Метро, Комсомольская площадь. 26 декабря. Год 1943. Билеты на поезд купить не на что, все понявшие контролеры пропускают нас даром. Нам до Дзержинки. Там дом. Так казалось. Сколько же было добрых людей, куда они, Боженька, подевались, добрейшие соседи встречают поцелуями, что-то суют мальчишкам но наша комната (13-метровый зал) занята. Там живет дворник и его двое детей. Скандала нет. В комнату тетушки не впускают и это справедливо. Мы грязные, вшивые, отправляемся в санпропускник при центральной бане.
Раздеваемся до гола, сдаем шмотки в дезкамеру и с наслаждением в баню! Хочешь в теплую, хочешь в горячую, хочешь под душ и все бесплатно! Дают мыло, дают какую-то жидкость от вшей. Смыв с себя грех за укус милиционера и пласты грязи, сидим в предбаннике, ждем одежду из дезкамеры. Потом домой, вернее к тетушке, снова к спасительнице от бездомья, в надежде на лежанку и хоть что-нибудь пожевать. Все что можно было у нас украсть, украли, распечатав комнату, якобы лопнула батарея, это могли сделать кто угодно, только не соседи. Ах, домоуправы, домоуправы, как вы были не правы! За это вас теперь называют ДЭЗ’ы. У тетушки в шкафу обнаружили папин лыжный костюм — байковое подобие шика и пару галош. Все это 31 декабря с бабусей поехали продать на Центральный рынок. Нам удается поторговаться, и вроде выгодно, но когда пошли купить картошку, денег от тогдашних розово-красных тридцаток оказалось в 100 раз меньше. Обманули, тридцатка сверху и тридцатка снизу, а остальные сложенные вдвое — кукла. Поревели с бабушкой мы и купив на все 3 кг картошки и 100 г сала, поехали готовиться к встрече Нового, 1944 года. Голод брал свое и в 10 вечера 31-го, после новогоднего ужина, мы уже крепко спали.
Первого января первым делом написали письмо на фронт папе — куда он снова уехал, добивать гада после третьего ранения, и брату Семену — новообретенному.
Без особых скандалов коморку нашу освободили. Мама пошла на работу, но пока не в ЦДРИ, а директором музыкального педагогического училища на Якиманке. А это уже что-то: рабочая карточка, наша иждивенческая У. Д. П. — один обед в доме актера, а из него можно что-то сварганить или долить воды.
Март. Снега во всю, но надо поехать на дачу, вдруг стоит, вдруг что-то из барахла осталось, продать можно было все. От станции Лосиноостровская — пешком 4,5 км. Да, хибарка стояла, на дрова добряки не разобрали. По участку бродила пара унюхавших весну лосей, они не побоялись нас, а мы их. Открыли двери почему-то без особых трудностей, оказывается внутри пустота — выкрали все, но видно вор был остроумным и оставил на стене провод от утюга: как он, бедный, без него?
Дачу решили продать — уж больно изголодались, обносились, еле прикрывали наготу, что-то вроде нынешних бомжей. С покупателями — они занимались извозом — грабари, договорились, что лето проживем еще там. Рано утром на Черкасском 6 марта раздался звонок в нашу общагу, удивительно скромный, короткий, девственный звонок. Я подбежала первая, а звонки не делились на наш, ваш, открыла дверь, на пороге Лиза — Лизонька, сестричка моя названная. Вот радость. Как же ты смогла без пропуска? — «Где в поезде, где на крыше». Вот и снова я не одна на тюфячке, что на московском полу.
От нее мы узнали, что Соловьев и Зубов были арестованы и расстреляны, Ринго с Лилей уехали в свой Минск, где тесно, там всегда найдется местечко еще на одного, вернее на одну. Жили-были, ждали тепла, чтобы ехать на дачу! Покупатели были уверены в нас и отдали нам деньги сполна, мы тоже были уверены в честности своих и положили деньги на шкаф, сбитый из нетесаных досок и потому неукраденный. 12 июня — день рождения Алеши, старшего из 2-х братиков. Спросили его, Лешенька, что тебе подарить, он не думая, сразу сказал: «Батон». Это был предел его мечтаний — хлебный батон, которым можно до сыта наесться. Много было к нему в жизни сестринской любви, а теперь обиды, но этот «батон» у меня всегда поперек горла, всегда со слезою на глазах — мера пережитого голода, воплощенная в детскую мечту.
1944 год был годом получения паспорта, я прогуляла март, апрель — школа, суета, просто разгильдяйство, уже май. Боюсь идти в милицию, справки из школы, из домоуправления, фотографии — а я тяну, боюсь. Лизонька опять пришла на помощь. «Ерунда, у меня тетка — начальник паспортного стола в Вешняках, я к ней поеду и все улажу, заодно помогу с огородом, а ты через 4 дня поезжай по адресу Басманный пер., 33, кв. 10, там тебе ее соседка даст твой паспорт. Ну ладно, я — дура, но куда делись умы старших, во-первых в каком переулке 33 дома? Во-вторых, как можно получить паспорт в Вешняках, коль я почти на Красной площади прописана? Сказала Лизонька, да и сомнений нет, все нормально. Еду в Москву за паспортом по данному адресу такового нет, просто нет и все.
Что нас дернуло пересчитать деньги? Только не недоверие к ней. Оказалось не хватает 2000 руб. по тем временам это 2 кг масла. А Лизоньки все нет, ждем неделю, другую, если бы не пропажа, стали бы искать просто из тревоги за нее, а так решили, бедная девчонка, увидела пачку денег и сердечко дрогнуло. Бог с ними, с этими деньгами. Нет метрики, нет справок и нет паспорта. Это длилось недели 3. Как-то приезжает на дачу мама, весьма встревожена, рассказывает, что на Черкасский вечером приходит весьма интересный, хорошо одетый молодой человек и спрашивает меня, она ему объясняет, что я на даче. Он предъявляет удостоверение сотрудника НКВД (опять эти четыре букву) и говорит, что на мое имя получен паспорт гражданкой, известной нам по имени Елизавета, да, говорит мама у нас пропали деньги, но мы наказывать ее не будем. Он объясняет, что деньги она украла вряд ли, так как она не воровки, не аферистка, она член вражеской группировки и ее теперь разыскивают под именем Светланы Стефановской!!! Если задержут ее — (меня) не волнуйтесь, более 2-х недель она (я) на Лубянке не просидит. А если Светлана — Лиза появится, то мы должны срочно им об этом сообщить. Еще один подарочек! Лизонька не появилась, меня на Лубянке не держали (тьфу, тьфу, тьфу). А вот то, что Лилю выпустили через полгода, может связано с заброской Лизаветы в Увильды (??), а маму не убили, может быть хлопоты Лизы, а что еще может нам не дано знать.
Укравший деньги нашелся. Это был солдат, вхожий в наш дом, Бог ему судья, он ведь мог и все забрать, а все же пожалел нас. Спасибо ему. Перешагнул через лето 1944 год, осень — занятия в школе-интернате, чтобы догнать пропущенное.
Благо были посылки с фронта, но теперь не только от папы, а еще от брата Семена, которого обрели в том же госпитале и ждали, ждали. Он списался с отцом, вроде бы по письмам сошлись. До войны Сеня был воспитанником детдома, успешно кончил школу и пошел на войну, был ранен, долечивали на Урале. Он высокий, волевой и почему-то его прочили мне в женихи, без его влечений ко мне, и моих к нему. Он писал, что воевал на Родину, а теперь еще за маму, братьев и сестричку. Только бы вернулись, только бы дожили — неотступно, бескорыстно, все равно, где жить — комната 13,5 кв. м, только бы жить. Только бы дождаться и встретиться!
Победа
Как это все не похоже на наш нынешний мир. Война ушла из России. Для отца был позади Сталинград, 2-й Белорусский фронт, готовился к боям за Кенигсберг. Земля затягивала, зализывала раны, покрывала их посевами хлебов, перевязывала восстановленными путями дорог с непроходящей болью утрат.
Чем ближе конец войне, тем напряженнее ожидание возврата. Струны натянуты до предела. Каждый салют кончался словами «Вечная память!». Кто среди них, кому вечная, все дороги, всех жаль, и что с родными?
Наступило 8 мая 1945 года. Вот-вот. Все что делали, делали сподобясь роботам. Уши в радиостанциях, умы в Кремле, а сердца возле близких, еще на фронтах.
Спать на 9-е легли, наверно, только младенцы. 5 утра — щелчок в репродукторе, шквал того, чего ждали почти 5 лет. Нет, это не было счастье. Ни бурная, ни тихая радость. Это было неистовство, безумие, не вместимое в человеческую физику. Я, натянув на ночную рубашку что-то вроде пальто из немецкой шинели, валенки на босу ногу, бегом на Красную площадь. По дороге целуюсь с девушками патрульной милиции, целуются все друг с другом, сняты патрули, запреты. Народ прет со всех сторон, из всех ворот. Черкасский пер. 2-ой от Красной, а там уже полным полно. Бежим к Спасским воротам. Кроме камней находим только конвой, замерший на своих постах. Народ орет: «Сталина! Сталина! Позовите Сталина». Массовый психоз, бежим по Историческому проезду, вниз к Университету на Моховой. Там на воротах уже красные флаги, кто повыше, половчее хватает эти флаги и несемся к Кутафьей башне, через Александровский сад к Боровицким воротам. Куранты бьют 10, никто никем не руководит — стихия. Человеческая усталость, остепеняет вразумляет. Война ворвалась одномоментно сквозь закрытые окна, двери, заставы, границы. Мир возвращается в мир постепенно, поначалу буйной радостью, а потом потоками слез, никогда не забываемых утрат, израненной землей, ранами искалеченных солдат, все еще приходящими вестями о боях за Прагу, о павших в них. Это было особо горько, когда во всех положенных городах-героях гремели победные салюты.
Вечер 9-го мая. Красная площадь вобрала в себя всю движимую Москву. Толпа превратилась в единый людской монолит, парящий над ее брусчаткой, не хватало места, чтобы стать на ступню полностью, шли на цыпочках, плотно прижавшись друг к другу так, что и руку невозможно было поднять. Да, это была толпа ликования, потоком изливаемого на площадь Революции, на Васильевский спуск, как река сверху к низине. Домом на ночь стал город, трудно справиться с одержимостью, лишь она владеет всеми. Непривычно светло в городе по ночам, можно гулять. В 12 ночи — гулять, нет комендантского часа. Но пока есть карточки, есть бесконечная тревога ожидания с войны. Кого-то везут эшелоны, а наши не идут.
Отец вернулся
24 мая звонок в дверь. Свой, твердый, упорный, хозяйский. На пороге отец, необычный, не элегантный, с которым простились почти 5 лет назад, в бушлате, еще в ушанке с вещмешком, и такой дорогой, такой родной и долгожданный. С порога сказал, что я на часик, едем на переформирование. Бежим звонить маме, она успевает. Покормить особо нечем, наоборот какой-то паек отдает нам и снова прощание — на Казанский вокзал нам нельзя, отпустили по секрету. Ах, родной, родной, сколько же на тебя пало, ведь война — это не самое тяжкое, дарованное тебе. Разлука долгая, писем нет, как-то на Центральном рынке стоял мужичок, в руках у него клетка с пичугой, что-то вроде щегла. Он засовывает в клетку коробочку, а в ней маленькая записочка, чуть более трамвайных билетов. Судьбоносная птичка клювом вытаскивает бумажечки. Стоит радость и по тем временам потешки. Где уж мне устоять. Достает мой билетик с текстом, который помню всю жизнь.
«Вы переживаете за человека, от которого нет вестей, в сентябре-октябре вести будут. Не печальтесь». Это «счастье» было пророческим. Не кончилась война только Германией, были еще Манчжурия и Япония. Вот куда 2-й Белорусский кинул отца.
Ох, птичка, птичка, начирикала ты правду — письмо в конце сентября, а потом и сам досыта навоевавшийся отец! Главное живой, раны болели. Думалось, это пройдет. Ранее приехал Сенечка, он был такой высокий, что у нас даже на полу места мало, опять к спасительной тетушке, ночь у нее, с утра до ночи с нами. Так и жили. Папа и мама на работу, Семен в институт, я и первоклассник Алешка — в школу. Досталось бабушке на керосинке обеды творить. Они не замысловатые, но сколько каш, картошки и похлебки ей приходилось варганить! Она это умела. Вся семья собиралась за обедом, на ночь стол убирался, а обедали все разом, так уж было заведено.
Маму снова перевели на работу в ЦДРИ, заправляла музыкально-литературным отделом. Директор ЦДРИ известный всей творческой Москве Борис Михайлович Филиппов. Он написал три книги, одна из них «Домовой», это он о себе. Небольшого роста, некрасивый любимец женщин, ведущих актеров, писателей, музыкантов — всей элиты — умница. Мамочка опять секретарь партбюро, но не синий чулок, как-то в ней совмещалось партийное с женским. Зрелища досыта, хлеба пока не очень, не отменяются карточки, а мудрейшая экономика поднимает то, что называется «жизненный уровень».
Отец — директор строительного треста школ и их восстановления с весьма скромной зарплатой.
Шиферсон
В доме стал появляться некто Шиферсон (слава Богу, забыла его имя). Вот уж кого я ненавидела, так это его. Меня могут спросить, а где же твое чутье к Елизавете? Кроме приязни у меня к ней ничего не было, может от того, что она к нам относилась идеально, а паспорт — не знаю, по сей день я не уверена, что она сделала зло, повторюсь, но маму то не убили.
А проклятый Шиферсон сыграл с отцом великое зло, обрушившееся на всю семью и мою судьбу.
Арест
В конце 1947 г. папа стал болеть, ему был 51 год, раны, астма, несколько месяцев не выходил из дома. Постоянно приезжал Шиферсон и отец подписывал какие-то бумаги. Так прошла вся зима. Наступил март — роковое для меня 18 число — день моего двадцатилетия. Никаких торжеств не предполагалось, а моя единственная истинная подружка Лилечка (царство ей небесное) вечером 17 привезла маленький тортик и поздравила, так как 18-го уже не сможет быть.
Значит чаепитие с тортом будет, жили мы так сверхскромно, что полукилограммовый тортик был признаком праздника.
18 марта 1948 года, 7 утра, стук в дверь комнаты. Входят трое — 2 следователя (один помню Орешкин) и опер — ордер на обыск, просьба вызвать понятых.
Приходят Дуся и Ольга Петровна — дородная русская красавица, лет 60-ти, окающая «да кого обыскивать-то, они же нищие». Увидим, говорят «гости» и начинается «еврейский погром». Все в нашей тесноте перевернуто, отец с приступом астмы, еле дышит, но вежлив и надевает поверх рубашки галстук. У меня подобие письменного стола — ящик с тетрадями, все переворачивают и находят деньги — ныне 50 рублей, делают вид, что не заметили, тортик достают с подоконника и несколько раз протыкают ножом — бриллиантов и там нет. Завершив разгром, говорят: «Да, не богато живет директор. Им видать и самим было не по себе. Очень вежливо предлагают отцу поехать в Моспрокуратуру, она и по сей день на Новокузнецкой. Нам проводить отца не разрешают, лекарства можно взять. В длинном коридоре все соседи: врач Раиса Ивановна: «Как вы такого больного». Все в один голос «да он же святой, куда же вы его?» И поехал папочка защитив Родину, оставив ордена на груди, дома горе мыкать. Нам сказали, вечером вернется. Вернулся днем, но через всю оставшуюся жизнь. (??)
Бутырка
Утром едем с мамой в прокуратуру, пока ордера на арест нет, но выпустить не хотят. Его следователь Элла Миронова (будь проклята земля, ее породившая), держит его, а через 3 дня радостно сообщает: «ваш муж и отец в Бутырской тюрьме, прием передач 2 раза в неделю».
Все наше богатство — книги, любовно собранные отцом за 1,5 года работы, не букинистические, а любимые.
Мать передавать передачи боится, боится расплаты партийным билетом, а там могут и из Москвы погнать. Алешке 10 лет, мал, больше никого, а вот тут-то и нужна печать о том, что я дочь. А печати нет — поперек война. Еду в прокуратуру к Мироновой — отказ (ох и зла же, стерва). Еду к главному прокурору СССР (Беляков или Белкин). Бьюсь, попадаю к нему на прием. Нет, я его не кусала за локоть, как Мильтона в Челябинске, но было во мне что-то такое, наверное, дочерняя любовь, что он выдал великую милость — разрешение передавать отцу перечень передачи. Мама писала перечень, а я ездила, меня то партия не выгонит из себя!
Чтобы отвезти что-то, надо продать одну-две книжки, купить 250 г колбасы, батон, несколько кусков сахара и махру — опять махру, которой он давился всю войну и самое трудное, крутить «козьи ножки», шутил он, человеку, привыкшему к хорошей папиросе, или сигаре.
Как-то в Бутырке, в очереди (она, как правило, длилась 2–3 часа) я встретила Р. Я. Плятта, неожиданная встреча после ЦДРИ, знать у него тоже кто-то близкий в неволе. В таких ситуациях не здороваются.
Итак
«Восемнадцать месяцев одиночки, мрак,
Душа не повергнута
Я — не враг
Первое свидание
Страшная награда
Не волнуйся, доченька,
Будет все как надо!
И ни слова сказано, чтоб всерьез
Лишь глаза замазаны пеленою слез,
Ртов кричащих пропасти, буреломы рук
Все порвавших лопастей
Конвоирный звук.
За окошком кованным света кутерьма,
Беззаконьем скованный — страшный дом
тюрьма!
«Враг» ждал суда восемнадцать месяцев в одиночке. От слез ничего нельзя было ни сказать, ни услышать.
Плакала, конечно, я. Он улыбался, как всегда поддерживая ближнего.
За мелкой решеткой — я, за крутой — он, туда-сюда — конвой.
Суд
Эта встреча длилась минут 15, изранив душу на всю жизнь. Август 50-го. Суд. Денег на адвоката нет, его нанимает Шиферсон, который проходит по этому делу на?????. Юрист — Хавинсон, судья Краснопольский, слушание в Мосгорсуде. Процесс длился ровно месяц. Групповое дело — отец «глава» преступной шайки. Хавинсон ведет дело так, что ясно, он шьет отмщение отцу. У нас нет никого, кто мог бы вмешаться и помочь. Приезжая на каждое заседание, я привозила пачку папирос «Пушка», стараясь сунуть их отцу, когда его выводили из «воронка», конвой отталкивал меня в сторону, отец защитить не мог, ему от моих страданий только хуже и больней. Оставила эту затею и закурила с тех пор сама. Выступление прокурора — приговор: статья 158 — экономическая контрреволюция — расстрел. Обморок у мамы, судья тут же объявляет, с учетом заслуг в войне — 25 лет.
Шиферсон, как «вынужденный» соучастник — 10 лет, остальным меньшие сроки.
Мы — семья крупнейшего врага народа. Как выдержало сердце отца — не знаю. Улыбается, «все образуется». Образовалось через несколько дней Краснопресненская пересылка, потом лагерь под Москвой — ст. Марк. Туда можно было возить передачи, на сей раз каши с какой-нибудь приправой, хлеб, сахар, папиросы.
Не знаю, может быть и не сложилась бы так география тюрем, если бы не моя «вина», передав кастрюльку с едой, жду в сарайчике возврата посуды, даже ее у нас не было, чтобы не ждать обратно. Ввалилась орава конвоя, человек 6 и стали ко мне приставать, а окошко все не открывалось, пришлось мне орать так, что прибежал офицер — меня отбил, через неделю отца перевели. Долго искали, оказался он в Салехарде. С его болячками и ранами, потом выяснилось, с пулей в позвоночнике (???). Ни передач, ни поездок — один со своим сроком. Письма очень редкие, не знаю, получал ли их от нас. Перевести туда деньги нельзя. Я работала в фотомастерской — мою фотографию и развешиваю их сушить — вот тебе и астроном. Братья по очереди ходят в школу — одна пара ботинок на двоих. Через полгода является Шиферсон, он уже свободен (сволочь, хватило наглости). Еще через пару лет суд над судьей Краснопольским за взятки. Пошли наши письма гулять по инстанциям, но толку чуть, с такой статьей не внемлют. Единственное, чего добились, — перевода отца в Карагандинскую область, Донинский (??) р-н, что-то вроде поселения. Но это через 8 лет! На бумаге места не много, а на самом деле — целая вечность. Алексей кончил школу — учился блестяще, поступил в институт. Я полулегально, много знакомых художников, полузаочно училище 905 года (???). Выбилась после работы в подвале (??) в графику — нештатная работа в БСЭ (советская энциклопедия) медэнциклопедия, и постепенно в других издательствах. Алеша побывал у отца, совместив это с практикой. В 1954 г. я вышла замуж за чудесного человека, хирурга, он не побоялся дочери арестанта, а в 1957 г. тоже поехала к папе. Октябрь в Москве и по всему Союзу эпидемия гриппа, та самая испанка. Летели до Караганды — не помню, сколько часов — семь посадок. Первая Уральск. Он не принимает, некому — все больны. Моя стюардесса Раечка в слезах — в аэропорту ее муж, с которым они видятся 1 раз в месяц, совпадает график. В «Огоньке» был рассказ «Стюардесса». — это о ней. Самолетик ЛИ-24 маленький, нас пассажиров всего 18. Далее Актюбинск, тоже не принимает — все больны. Летим до Балхаша на остатках керосина. Жуткая болтанка, но до Караганды добрались. Снег стеной. Тут же тает, грязь по колено, а надо еще пахать до Долинки на автобусе 90 км. Все складно, часам к 2-м я там. Последний бросок по степи 2 км, постоялый домик, есть вертушка, звоню в тас-защелку (?????) и слышу голос папы, через неделю мчит бричка на облучке (??). Он. Ну что говорить — встреча! Он в неизменном ватнике, на голове картуз, теперь такие носят Желеновцы (??), только черные и почище. Нас уже ждут: саманный домик, глиняный пол. На столе еда, бутылка водки, закуски везу с собой. Друзья добродушны, вполне собеседники и разговоры, разговоры до полночи. 28 октября справки его день Пробыла я около 2-х недель, познакомилась с начальством — очень чтут отца, с зеками! (???) Колоритнейшая фигура — водовоз. На телеге бочка, кобылка и главный — Рашид.
Караганда
Каждое утро, а уже очень подмораживает, он разбивает лед черпаком и разливает воду по ведрам. Лет ему под 50. Его обожают дети, бабы и я тоже. Он мне рассказал, что срок получил 25 лет за грабеж в горах. «Я ж не для себя грабил, богатых обирал, а бедным раздавал, никого не убивал, а пугал сильно». Добряк из добряков. До проволоки и вышек мир добрых преступников. В одном домике с папой катал срок довольно интеллигентный еврей, как же его звали? Забыла. Он тоже из тех, кого сажать не стоило. Он мне предложил, хочешь, пойдем в зону, я тебе покажу тайну, которая своей 10-летней дочке выколола вилкой глаза, чтобы она любовников не видела. Меня аж затрясло, я сказала, я ее убью и сяду в зону сама. Ну тогда не надо, ответил он на полном серьезе. Поджимали сроки отъезда, так было жаль бросать отца, так болела за него душа.
1-го ноября вылет из Караганды. Дали папе все необходимые справки, чтобы он проводил меня до аэропорта. Опять прощание, а на сколько? Бог весть! Ох разлуки, разлуки.
Улетаю. Первая посадка — Челябинск, а (??). Вылета не будет до спецраспоряжения. Нам повезло, мы сели первые и поэтому попали в номера аэропортовской гостиницы. Достался номер один на двоих. Стопор опять в Челябинске, на сей раз с удобствами и казенный харч. Диктор убаюкивает «ночью вылета не будет». Утром, выходя из номера, что на 3-ем этаже, по лестнице трудно пройти, на каждой ступеньке по 2-3 человека сидят. Челябинск принимал всю ночь а далее трасса закрыта — летит Мао Цзе Дун на празднование 40-летия Октября, но почему так рано? Ответ случайно узнала через 45 лет! Как тесно в этом огромном мире. Он вез своего сына — тяжелейшего шизофреника на лечение в клинику им. Корсакова. Сидели в Челябинске до вечера. Завтракали, обедали, ужин зажали. Наконец посадка. Москва. Приземлились почти ночью — никто не встречает, кроме дождя. Злая еду домой на Черкасский. Мое мирное семейство ужинает и как-то не очень радуясь «ты откуда, сказали, самолет не поднимут». (??)
Любимый пес был образован более мужа — уже хорошо, тем паче, что в любви Левушки я не сомневалась. С чего бы он жил со мною 6-м номером в 13 м2 комнате — кров в Москве у него был.
Вскоре мне удалось восстановить очередь на жилье. С 1939 г. я и Лева имели право на отдельную площадь, но и в голову не приходило разъехаться с бабушкой, мамой и братьями, ждали комнаты в одной с ними квартире. Дождались — хрущевка в Черемушках. 4 этаж четырехэтажного дома — 35 м2. Одна комната 10 м2 — это наша. Каким дворцом казалась обитель с кухней 4,7, паркет, балкон, газ и будет горячая вода. Прислали корреспондента, фотокора, и снять, и описать это торжество. Одно неудобство — транспорт — один 105 автобус до Охотного ряда, сверхкрепкий, выдерживающий нас более, чем бочка селедок.
Летит письмо к папе. Ждем в новой квартире, а его все нет и нет. Письма приходят невеселые, одолевают болезни, начальство лагеря хлопочет к списанию по состоянию здоровья, а мы — о реабилитации. В стране что-то заколебалось, стали как раз пересматривать дела по 158 ст. Это был март 1958 г. 10 лет отсидел. За что?
??? братья, кто к ней, а кто к нам. Жены не мужья, каждая переживает на свой лад, и пошла по нашей доброй семье трещина. Папе пишем, что все хорошо, а домой тянет все меньше.
Реабилитация. Встреча
Наступил год 1960. Телеграмма из Долинки, встречайте. Радость, пока не увидели, пока всей огромной семьей не встретили. В купе сидел старик синюшного цвета, только глаза добрые, добрые. И еще большие от худобы. Мужчины почти на руках довели до такси «врага» правителей, укравших судьбы и почти жизнь. На четвертый этаж только на руках. Чудо, как повел себя нас пес, он ведь никогда не видел отца, бросился к нему навстречу, облизал руки, во всю виляя хвостом: есть какая-то, да не какая-то, а большая связь между нами и собаками, кошками, птичками. Они порою к нам куда как добрее людей.
Возврат отца — радость с пониманием того, что это не надолго. Врача не Боги, исправить людского зла они не могут.
Через сутки появляется участковый, верный страж и требует, чтобы «списанный» убирался за 101-й км от Москвы, документы в реабилитации опаздывали. Снимаем дачу и прячем тяжело больного отца там. Еду в НКВД на Огарева, 6, объясняю полковнику суть, говорю: будь вы все неладны, расстрел был бы менее издевательским». Выработалась у меня сила говорить с этим разрядом правителей, не прося, а нападая, сработало — прекратить преследования, обеспечить необходимым после 12-ти летних решеток.
Для папы радость добытой правды придает еще немножечно сил. Подходит дата серебряной свадьбы — папочка был счастлив, а как это важно для него перед разлукой навсегда. Народу было тьма, дядя Левчик (красавчик) прилетел с Сахалина. Ведь и он и Танюша называли его папа Витя, собралась не только вся семья, но и знакомые знакомых, которые глубоко уважали отца. Успел отец и внука Павку подержать на руках. И мой разлад с Левушкой пережить, пережить, потому что все очень любили Льва, а его семья любила всех нас.
Развод был потом, такой же чистый и красивый, как сам Лев, все из-за того, что не было у нас детишек, а я с моим упрямым упорством требовала обследования, а он был уже известным врачом и на это не шел. Последняя инстанция развода — горсуд, Лене не на кого было оставить Андрейку, Лев заехал за нами. В зале заседания сидели бабуси, жадные до криминала — его по телевизору тогда не показывали.
Левушка держал на руках 10-ти месячного ребенка, а тот теребил Левкин галстук, стараясь запихнуть его в рот. Судья не хотела давать согласия на развод, говоря что сын очень похож на мужа, я доказывала что это оттого, что мы похожи друг на друга, объясняла, что между первым и вторым гражданским браком 3,5 года, бабушки в умилении плакали. Судья сказав, что это афера, подписал заключение «развести». Домой ехали очень грустные, но все что было — правда.
Левушка женился второй раз через 10 лет. Родилась у них Катюша. Опять я — грешница. Судьба. Наша семья очень любила Льва, а его — меня, его мама Клавдия Васильевна, заслуженный врач РСФСР говорила, роди от другого, а скажи что от него, ее сестра Юлия поддерживала ее, бабушка Мария Яковлевна, во время войны зам. министра здравоохранения по делам детей (???) тоже — все они были, а кто есть до сего врачи и даже первый?? Дима, потом и его жена, сестра Ирочка, Алексей и ее муж, пишу и вспоминаю всех потому, что люди эти необыкновенные, как же могла их обманывать?
Все, все старались помочь папе, но столько, сколько перенес этот в моем понимании Святой, с земной жизнью не
Иногда говорят «чужие дети», не бывает у святых чужих детей. Слово «отчим» не вместимо в мое сердце. Если во мне трудном, грешном, есть что-то человеческое, то это от него, посеяннное его любовью, не имеющей ни расстояний, не гибнувшей в разлуке.
Прошло 42 года, как папа не с нами, но я опираюсь на него, он помогает любить и быть на плаву, не взирая ни на что.
Светлая, добрая, вечная память о нем, вечная память, самая светлая, претерпевший до конца, -?? Все стерпел отец, все вынес, честью верю, душа его спаслась.
Корни
Немножко о корнях. Начну с шутки.
Мой прадед русский дворянин,
Тоску развевал в Париже,
Уехал он туда один
С прабабкой возвратясь престижной.
И с той поры французский ген
Шурует — не дает покоя.
В России я абориген
Во Франции увы! — Изгой я.
Когда тетя Лена переезжала с Черкасского пер., помогали ей укладываться. Среди обычного хлама, накопленного годами, попадались истинные букинистические шедевры, припасенные издания Блока, Маяковского, тогда запрещенного Саши Черного, Есенина, «Окна роста» — эскизы. Вдруг выпадает плотный листок — родословное древо. Было несколько мгновений, пока Лена не выхватила его из рук, разорвала в мелкие кусочки.
Успели прочесть по основному древу Шаповаловки, на боковых ветвях в графических листиках Радзянко и Ганибалы.
«Все это глупости, глупости, вопила тетка. Из-за этого можно только пострадать! Вот так и живем. Дети наши роду, племени не ведают. Точно известно со слов моих мамы и бабушки (а это обозримое прошлое) прадед Шаповалов Владимир Дмитриевич — родовой дворянин от Дмитрия Шаповалова ему досталось наследство (там бывали мама, тетя, дядя, их внуки) каменноугольные копи в Донбассе. Одна из шахт так и называлась Лидеевка в честь Лидии. Когда прадед их продавал, горняки плакали и говорили, на кого же ты нас, барин, оставляешь? Знать не?? был Шаповалов, женившись на парижанке Шарлотте. Прадед переехал в Харьков и далее род осел там, Дмитрию был членом масонской ложи (в чем я всю жизнь видела мои беды), предсказавший свою кончину час в час. Квартира в Харькове была огромная то ли на Сумской, то ли на???, там был зимний сад и даже в гостиную залу можно было въехать верхом на лошади, что весьма экзальтированный предок себе позволял. У них было 2 сына — Владимир — мой дед и Дмитрий. Их мама — Шарлотта, звалась баба Юта (?) (почему) впоследствии очень любила свою внучку, мою маму Лику (Лидию) и с прохладцей относилась к двум другим. Это огорчало мою бабушку, о чем она очень любила вспоминать, а правнучку — то бишь, меня, Шарлотта завещала назвать Сабина. В святках такого имени нет, Батюшка из Хорошевского монастыря, тайно крестившей меня, сказал, что в этот день святая Фатиния, но увидев растерянность крестных, согласился на Светлану. Но звалась я в доме Сабина, пока не случилось смешное, заставившее меня с ревом отказаться от этого имени. У меня болели уши. Опять болели, уже после Алтая, врач выписал капли и я с бабушкой пошла в аптеку. Провизор долго разглядывал рецепт и прочтя не Сабина, а собака, кстати очень легко спутать написание, сказала, что для собак у них лекарств нет.
Я взвыла, выскочила из аптеки и больше на Сабину не откликалась, взрослые сдались. Мой дед Владимир Владимирович брал уроки музыки у моей прабабушки, Анастасии Григорьевны Рубинской, кончившей консерваторию с отличием, будучи ученицей Глазунова. А Настеньку маленькую (мою бабушку) она часто брала с собой, потому что в доме Шаповаловых жила обезьянка, с которой девочка очень любила играть. Настельке было 2 года, в Володечке 14. Его игры с очаровательной крошкой шли из года в год, пока крошка не превратилась в красавицу Анастасию и через 13 лет игр судьба (??) по разрешению губернатора сделала их мужем и женой, а к 20 годам Анастасия стала матерью троих детей. Любовь их друг к другу была единственной на всю жизнь.
Владимир Владимирович окончил киевскую духовную академию, был рукоположен, о чем свидетельствует фото и крест, хранящейся и по сей день у внуков моего брата Алексея. Дед Дед продолжил образование, знал 6 языков, на его проповеди собиралось очень много верующих в церквах Харькова, своего прихода не было. В те годы устраивали еврейские погромы на Украине, дед резко выступал против них в прессе, будучи чисто русский и вызывал нарекание со стороны властей, а когда в Харьков приезжал император на Владимира Владимировича накладывали домашний арест.
Став впоследствии профессором философии, читал лекции в Харькове, Киеве, Москве. Во время такой лекции в академии права, что на Солянке, упал и все. (На долгие годы Андрею) (???). Бабушка с детьми (его жена) узнали случившееся в Харькове. Она рассказывала, что студенты несли гроб деда до Новодевичьего кладбища на руках, где в 1922 г. и захоронен Шаповалов Владимир Владимирович. А было бабушке всего 36 лет. Осталась одна с тремя детьми, квартиру очень скоро национализировали. Пришлось ей самой тянуть детей, став экономкой в доме семейства немцев, у которых было 5 дочерей. Вот откуда кулинарные познания, жили дети при ней в доме того же немца, а все фамильное ушло во время голода спутника революции. На наше поколение ничего не осталось, никаких драгоценностей. Да и Слава Богу, без них спокойнее.
ПРОПУСК
Люди и встречи
Находился ЦДРИ в центре Москвы, — мимо не проходили. Много знакомых приводили с собой своих друзей, все плохое отсеивалось само по себе, доброе, хорошее, множилось. В клубе мастеров и искусств по началу в Ипатьевском переулке, работала мама, там и проходило мое послеалтайское и предвоенное детство. Успела посидеть на уютных мягких коленях Алексея Толстого, так же первый Пушкинский бал-маскарад в 1937 г., стараниями творческой семьи превратившей меня в Царь-девицу со звездою во лбу и луною под натуральной косой (есть фото) Был там и первый неудачный сценический дебют, мама тянула меня артисты, на сцену, а мне было там страшно. На утреннике встреча с мастерами (какие были мастера!) искусства на мою голову возложено поздравление Игорю Ильинскому. От страха забыла, как его зовут, сунули записочку «Игорь Владимирович», и т. д. выпихнули меня на сцену, я трижды повторив «Дорогой Игорь Владимирович». Благо он сидел в первом ряду, подошел, взял меня на руки, усадил на колени, вытер зареванную мою физию, так и осталась с ним сидеть и жевать откуда-то взявшееся яблоко. Эту фотографию я видела, когда ЦДР справляло свой 25-летний юбилей. Вскоре клуб переехал в Воротниковский пер., д. 2. В этом же дворе жили В. В. Барсова и И. С. Козловский, иногда ходили к ним в гости. Барсова как-то спросила меня, что тебе подарить, все виденное мною было привычно, а большое чудище в коридоре нет. Я сказано «вот это». Оказался, это холодильник. Под общий хохот мне его не подарили.
Клуб перерос в ЦДРИ — центральный дом работников искусств и занял целый дом на Пушечной, 9. Я — свой ребенок, а потом член молодежной секции, проводила там много времени во своими друзьями - концерты, балы, встречи, часто ночные, с истинными звездами, не сфабрикованными на фабрике. Это было истинное искусство. Нейгауз, все Гнесины (уже тогда старцы), Яков Финор (???) — большой друг мамы, Козловский, Михайлов, даже Нежданову удалось послушать, неразлучную с Головановым, Максакова, Церетели (не скульптор) Образцов, Велткин, приехавший в Россию Вертинский, еще молоденькую Плисецкую, весь МХАТ, Малый, одним словом сливки, можно без конца перечислять великие имена, великих корифеев искусства, писателей, поэтов, Михаила Светлова, мамин друг, почему то называвший меня «сооружением», мною еще в школе досталось первой читать его «Гренаду», прямо тепленькую, Лев Кассиль, Фатьянов. К тому же всегда открытые двери консерватории, МХАТа, Малого, дружба с красавцем (?????????), Эмилем Хачатуряном, Колей, тогда только так, Сличенко, Растроповичем, а потом и Вишневской, приехавшей из Ленинграда. Очень интересное знакомство с Серафимом Стрелковым (???) вернувшимся в Россию после эмиграции, еще в детстве объехавшими весь свет. У него был альбом. Он брал уроки у самого Шаляпина в Италии. Среди его знакомых был Уолт Дисней… С ним у нас были семейные встречи, его дочь Наташа стала женой директора ГАБТ - (???).
Особое знакомство со Святославом Теофиловичем Рихтером. В консерваторию меня пригласил на встречу с ним профессор Куршаков Николай Николаевич — кардиолог, пользующий Рихтера. Это было событие для всей Москвы — исполнен концерт Равеля для левой руки с оркестром, посвященный композитором своему другу пианисту, потерявшему на войне правую руку. Когда маэстро сел за рояль, опустив безжизненную свою правую руку, зал замер, слышен был стук сердец. Начиная с первых аккордов и до финала перекрывающего оркестр туше рояля, было страшно за Рихтера. Он даже не мой правой рукой смахнуть градом катившийся пот. Кто хоть раз слышал Рихтера, тот знает, что он весь — воплощение музыки. Апофеоз, гром оваций, грохнул мощно в зале, когда после нескольких секунд тишины вновь ожила его правая рука.
В тот вечер меня и познакомил с ним профессор, думаю, что он сделал это для того чтобы вывести меня из оцепенения. Я ничего не могла сказать — мой вид говорил за меня; еле выдавшее «Спасибо, Светлана». Ехали домой молча. Куршаков, друг семьи моего друга детства Арсения, был там воспитанный аристократом, которые чувствуют себя равно, что во дворце, что в нашей убогой клетушке — на Черкасском. Да, были люди! Это не цвет — это свет общества.
Как же я ничтожна по сравнению со всем видимым и невидимым, что былинка в поле, на которую наш солнечный луч, не побоявшийся оскверниться! (??)
Незабываемо последнее выступление великого Качалова — монолог «Человек — это звучит гордо». Его голос покрывал весь зал, звал быть гордой достойно переносить посланное! Помню встречу с приехавшим в Москву Полем Робсоном в ЦДРИ в 2 часа ночи, знаменитую «Дубинушку» и Иваном Козловским, после концерта Поля провожали стоя, по сторонам длинного коридора, а он старался каждому пожать руку, где уж мне было не ринуться к его рукопожатию, утонула моя тонкая ручонка в его огромной черной ладони, излучающая свет и тепло. Все это было после заседаний суда, вперемежку с часами, проведенных в очередях Бутырской тюрьмы, работы в полузатопленном подвале, контраст, рассчитанный на здоровые нервы. На хмурые, ох какие хмурые берега выкидывала меня моя судьба, но и над ними бывали розовые рассветы. А физическое ощущение счастья было лишь однажды. Леночка Уварова, акушерка, сказала: «У тебя родился сын, да он богатырь — 5 кг.» Я заорала громче родовых стонов: «Я счастлива — у меня сын, Боженька, дай ему здоровья, долгих лет жизни!». Появилась моя земная ось. Я уже не я — я мама. Первые великие радости, потом великие тревоги и труды, труды, труды — за счастье надо платить!
Тишина
Прошли годы. Сын женат без любви, значит по-черному, у него нет подруги жизни, нет радостей, нет заботы о нас, нет любви.
В моем доме частая гостья — тишина. Я так не люблю ее слушать:
У тишины есть мелодия своя,
Ее поют виолончели,
Под грусти пологом она слышна,
И нищему на паперти,
И девке на панели.
Ей струны низкие сродни,
Суровый звук, суровой тишины,
Ее Вам одиночество споет,
Когда не приведи Бог к Вам придет
И руку будет некому подать.
Судьбою править ………
Чтобы не слышать музыки такой
Под одеяло спрячусь с головой
В объятьях старого пружинного дивана
Поплачу, прикажу, терпи, Светлана,
И помолюсь забвенно
«Отче наш, прощенья за грехи подашь,
И мне, и сыну моему,
Чтоб старость добрая была ему».
Аминь.
Редактировал сын, Андрей Стефановский. + 7 926-955-7215.
Шаболовка.
Свидетельство о публикации №226112101681