Осколки... Наброски рассказов из моей жизни
***
*Начало *
Уже после написания этого текста, изучая в архивах и на форумах документы, я уточнил многие факты имена и даты, касаемые моих предков, но здесь изменения вносить не стал. Может быть, я соберу, отредактирую сразу все разбросанные по разным местам, записан-ные на скорую руку, тексты, опубликую их вместе. Но, это будет уже другая книга.
*
Я родился в Киеве. Через 10 лет после начала жестокой войны, о которой не очень хотели рассказывать мои родные. А между тем - война безжалостно раздробила и изменила их семьи и судьбы. В детстве и много лет по-том мне и в голову не приходило расспрашивать маму, бабушек, братьев отца и мамы... Непоправимо и печально. И обидно, что наши дети наследуют нам в этом. И мы им, о жизни нашей, ничего сами не рассказываем. Просто живем молча рядом и уносим с собой свои были и небыли...
В осколках большой семье моей мамы родилось в течение месяца три долгожданных мальчика - я, мой двоюродный брат Илья и троюродный брат Ян.
*Мой дед Лев Нахманович Островский*
Мне дали имя папиного отца - Льва Нахмановича Островского. Я его никогда не видел. Он умер в 1943 году, в эвакуации в г. Шуя. Я о нем мало, что знаю, к сожалению. Моя тетка Нюся (Анна Львовна), почему-то считала, что Лев Нахманович был на много лет старше своей жены (моей бабушки Берты), чуть ли не ровесником ее матери. Там была какая-то романтическая история. Смутно при-поминаю рассказ тети Нюси, о том, что она (бабушка) сбежала из дома и вышла замуж против воли родителей. Вот, то немногое что мне самому удалось разыскать. Из учетной карточки эвакуированного (нашел в Яд-Вашем) узнал, что дед родился в 1884 г. в г. Шпола, Черкасского уезда, Киевской губ. Обнаружил сведения, что в 1906 го-ду он был членом Петербургского комитета РСДРП от фракции большевиков. Летом 1906-го, на одной из дач в Удельной (сейчас это район Петербурга), состоялась большая сходка Петербургского комитета. Собрание вы-следила полиция, было поймано 19 человек, среди которых оказался и помощник провизора Лев Нахманович Островский. Суд деда оправдал, но из столицы его вы-слали. Скорее всего, по месту приписки, в Черкассы. От-туда он перебрался в Киев. Здесь встретился с будущей моей бабушкой. Тогда в Киеве дед служил счетоводом. Тетка рассказывала, что он в предвоенные годы работал главным бухгалтером на предприятии, был справедливым и добрым. За день перед эвакуацией всем рабочим выдал зарплату, а деньги, которые не успел раздать вез в чемодане в товарном вагоне для эвакуированных и, при-быв в г. Шую вместе с ведомостью, сдал в Госбанк (в Ки-еве банк уже не работал) ...
*
Наш дом находился на Подоле, недалеко от Житнего рынка, двор выходил к подножию исторической горы Щекавица, где, как все мы верили, жил Щек, один из легендарных братьев, основателей Киева. По преданию, на этой горе был похоронен киевский князь Вещий Олег. И мы с мальчишками излазили всю горку в жажде отыскать его могилу. Этот большой в несколько этажей дом №11 по улице Фрунзе, был построен в конце 19 века и до сих пор стоит. Теперь он - одни из корпусов речного техникума. До войны, во дворе стоял еще одни дом, где жила семья моего отца. Но, в него попала бомба, и ко-гда бабушка Берта Островская со своей мамой (моей пра-бабушкой) Ривой Яковлевной Журавской вернулись из эвакуации, они заняли нежилое подсобное помещение в соседнем доме. Вернуться из эвакуации, практически сразу после освобождения Киева, им помог дядя Нюма. Брат моего отца Наум Львович Островский. Он был начальником штаба освобождавшего Киев гвардейского авиаполка. Их полк базировался в Киеве в Жулянах, а затем в Василькове. Ему предлагали занять одну из больших комфортабельных квартир в домах НКВД на Печерске, где в годы оккупации жили немцы. Но бабушка отказалась: пусть туда возвращаются те, кто жил в этих квартирах до войны.
И это было мое первое жилье... Две небольшие проход-ные комнаты, одной стеной выходившие в арку подъезда (стена была всегда сырой, от нее веяло холодной плесе-нью; если приложить руку к стене и немного подержать - на стене оставался влажный темноватый след). Окно од-ной комнаты смотрело во двор, а другой - на улицу к трамвайной линии. В этой комнате жили старший брат отца - гвардии подполковник Наум Львович, его жена тетя Зоя и старший сын Леня. Когда проезжал трамвай (раз в пять минут) вся посуда в тети Зоином буфете тан-цевала и звенела. Вторая, проходная комната была по-больше. В ней жили бабушка Берта и мы с мамой и па-пой, здесь же ночевали две мои двоюродные сестрички Лариса и Света. В этой комнате в полутора метрах от мокрой стены соорудили еще одну тонкую стенку из су-хой штукатурки и сделали за ней кухню. Там шипела синеватым газом плита и жались друг к другу два столика с полочками. Вода была во дворе. Там же был и монументальный общий туалет, с вечным едким запахом хлорки. Мама шутила: сколько воды в дом вносим, столько и выносим.
После войны с жильем в Киеве была не просто напряженка. Значительная часть жилого фонда была уничтожена бомбежками. Все прежние квартиры эвакуированных были давно заняты. Люди, выжившие в эвакуации, в большинстве своем «ковавшее победу» на военных заводах, возвращались в родной город через год-два после окончания войны (раньше их не отпускали). Возвращения эвакуированных (в основном евреев) население, пережившее в городе войну, либо перебравшееся сюда, в чужие квартиры, из деревень откровенно не приветствовало. Местная власть тоже. И они, вернувшиеся на родное пепелище (в прямом смысле), ютились где могли.
Помню наш двор. Большой, проходной. Налево - глухой тыловой фасад речного техникума (там за ним был ко-нец ул. Щекавицкой и Фруктовый переулок). Направо, можно было пройти во двор соседнего дома №13, а вглубь - мимо сараев и других домов, - к склону Щека-вицкой горки. А дальше вдоль склона можно было выйти к Фруктовому переулку, а оттуда на Житний рынок. В противоположную сторону вдоль горки шла тропка к Цимлянскому переулку, где стояла моя первая школа №158. Во дворе, за уличным водопроводом, где до вой-ны стоял уничтоженный бомбой родительский дом, теперь находился маленький детский сад и его огорожен-ный забором, тянувшимся до самой горки, дворик. Рядом - гудящая трансформаторная будка «каталажка». Было много старых больших деревьев. Под одним из них сто-ял стол, где постоянно сидели люди - днем набегала наша детская компания, но чаще взрослые. Кушали, игра-ли в домино. Сидели на досках, положенных на квад-ратные серые камни - остатки кладбищенских памятников. На месте разоренного кладбища на вершине горы еще до войны построили радиоцентр с высокой метал-лической вышкой. Гранитные остатки памятников валя-лись на склонах. У дворового водопроводного крана в теплое время стирали, умывались и чистили зубы. У стены «каталажки» летом на кирпичах варили варенье в тазиках. Мы, дети толпились рядом в предвкушении сладкой пенки. В жаркие ночи народ ночевал здесь же во дворе - выносились раскладушки и козлы.
Справа замыкал пространство двухэтажный жилой дом, вход в него был уже из соседнего двора тринадцатого дома, а окна распахивали жизнь квартир в наш двор. Окна обоих домов всё лето были открыты и не всегда зашто-рены. И вся жизнь была открыта и просматривалась, как окна первого этажа.
Двор был дружный и многонациональный. Евреи, укра-инцы, греки, татары. русские, поляки... Я тогда даже не задумывался - кто есть кто. В одной квартире собирались баптисты. По вечерам они красиво пели, молились. Напротив нашей квартиры в просторной кухне стояли огромные аквариумы. Сосед Афанасий Иванович разводил рыбок и торговал ими на рынке. В православные праздники здесь на столе, покрытом вышитыми рушни-ками, выставлялись угощения. А в Троицу весь пол в квартире и общем коридоре был усыпан зелеными тра-вами. На втором этаже жили пожилые сестры Брагин-ские. Они смогли вернуть себе довоенную квартиру.
Когда у дяди в комнате появился телевизор с выдвижной линзой наполненной водой, к нам по вечерам стали приходить соседи со своими табуретками. Очень обидно было, что меня почти всегда отправляли спать. Я ти-хонько приоткрывал дверь и в щелку наблюдал отражение экрана в зеркале тёти Зоиного дивана.
А еще прямо под нашей квартирой был вход подвал. Внутри подвала отгорожены досками, решетками закут-ки, отведенные каждой квартире. Двери подвала закрывались на замок. Там было темно, загадочно и страшно-вато. Кто-то хранил в подвале огромные бутыли с ви-ном. Несколько раз, старшие парни спускали меня туда через решетку окна со шлангом и бутылкой, и я худой и мелкий протискивался к бутылям нацедить вина. Шланг брали аквариумный с кухни Афанасия Ивановича. Мне как-то везло не попадаться. Один раз кого-то, кто воро-вал вино вместо подросшего меня, поймали, был боль-шой скандал.
Украинский язык был языком радио и рынка. Радио пело в доме, рынок неустанно галдел за углом - запас украинских слов с детства был достаточный, чтобы всё понимать, но общались мы все на русском. Старики говорили по-еврейски (на идиш) между собой и по-русски с детьми. В детском саду нас настойчиво приучали разговаривать на украинском - «дякую» вместо «спасибо», «до побачення» вместо «до свидания» и т.п. Я воспринимал это как какую-то игру, но, как и другие дети продолжал общаться с окружающими по-русски. Помню, как-то прощаясь с воспитательницей, я сказал «до свидания!» и меня вернули, потребовали, чтобы я попрощался пра-вильно: «до побачення!» Но я заупрямился. Мне пригрозили, что не отпустят с мамой домой. Минут пятнадцать меня увещевали, уговаривали. Я молчал, как партизан. Воспитательница тогда сдалась и мы с мамой ушли. На праздники мы все учили (с голоса воспитательницы) на украинском языке стихи и песенки.
Нас одевали в украинские национальные костюмы: мальчиков - в широкие шаровары и сорочки-вышиванки, а девочек - в яркие юбочки, вышитые сорочки, на голо-вах веселые веночки из цветов и длинных ярких ленто-чек.
Детсадовские и первые школьные годы стремительно и легко пронеслись в этом родном подольском дворе.
*
А за двором тоже была жизнь. Там, где трамвай с Фрунзе заворачивал на Щекавицкую, рядом с семнадцатой школой стояла церковь Константина и Елены. Тогда она бы-ла действующей. На праздники возле неё всегда было много народа. Потом церковь закрыли и перестроили в спортзал, соединив со школой. У входа в церковь часто сидел дяденька с нашего двора. Звали его дядя Степа. На книжного дядю Степу милиционера он совсем не был похож. У него была деревяшка вместо ноги, ему в кепку бросали копейки. Он во время войны был в партизанах. А его младший брат при немцам служил в полиции. Помню, как он пришел к нам домой, меня позвали со двора, он попросил, чтобы его выслушали все жильцы квартиры. Мы все сидели. Он стоял на своей деревяшке, в белой свежей рубашке, в отглаженном пиджаке с двумя медалями. Оказалось, что его брат вернулся из лагеря, отбыв срок. И он теперь обходил все квартиры, где жили евреи, и просил не держать зла на его брата. Говорил, что тот никого за все время службы в полиции не убивал, что за свое предательство отсидел положенное, что в Киев вернуться ему разрешили…
Там же возле церкви стояла девушка с черными руками. Я думал, что она в перчатках, даже спрашивал кого-то, зачем она летом носит перчатки. А это у нее протезы бы-ли. У нее не было кистей рук. Говорили, что всю её семью зарубили бандеровцы за то, что старший брат ушел служить в красную армию. А ей повезло - не добили, только рук лишилась. С этим братом она жила в Фруктовом переулке, в одном дворе с Маней Рыжей, папиной знакомой. С семьей Мани Рыжей мы дружили, ходили в гости, снимали вместе дачу.
На улицах мы, по заданию старших ребят, собирали бычки-окурки. Потом, где-нибудь за сараями под горкой сидели одной компанией с заказчиками, смотрели, как из обрывков газет они скручивали самокрутки из добытого нами за день табака. Иногда в награду и мне разрешали сделать одну затяжку.
*
Через квартал, на углу Щекавицкой и Константиновской стоял большой красивый кинотеатр «Жовтэнь» (Октябрь). Иногда с мамой или с кем-то из старших ребят со двора мы ходили на детские сеансы. Потом, с пятого по восьмой класс, я учился в десятой школе рядом с ним и с одноклассниками смотрел там всё подряд. Ученики из нашей и соседней семнадцатой школы часто прогуливали уроки здесь. Помню, пару раз, посреди сеанса зажигался свет и директор или завуч забирали «своих». Иногда удавалось смотреть кино бесплатно. Кто-нибудь, из находящихся в зале пацанов, тихонько сбрасывал крюк от двери, ведущей из зала на улицу, и притаившиеся нелегалы безбилетники шмыгали туда, как мышки.
Кинотеатр стоит до сих пор. Уже в постсоветское время его подожгли, чтобы получить площадку под строительство торгового центра. Но владельцы не поддались и вновь его отстроили, превратив в элитный киноклуб.
*
Наш дом находился между двумя переулками Фруктовым и Цимлянским. Почему-то парни, жившие там, не лади-ли друг с другом, постоянно дрались. Часто эти драки проходили рядом на улице или даже перемещались в наш двор. Мужики или подростки с нашего двора разнимали врагов. Выступали арбитрами. Но сами ничью сторону не принимали. Иногда у нас прятался кто-то из «фруктовых», а иногда наоборот. Мне было года четыре, когда ночью окно комнаты дяди Нюмы было разбито вдребезги крышкой от канализационного люка. Кто-то из дерущихся метнул её. Дядя выскочил на улицу в одних трусах, с пистолетом. После выстрела в воздух все, кто дрался, разбежались. Приехала милиция. Кого-то арестовали. Потом к дяде приходили с Фруктового, вставили окно. Его знали и уважали. Лора рассказывала, что он по выходным во дворе «вёл прием». К нему, как руководителю народных дружинников, приходили с жалобами и просьбами. Он помогал в поиске загулявших глав семей или сбежавших детей.
*
*Подвал на Ярославской,20. *
В подвал на Ярославской мы с мамой ходили в те годы часто. Там в сырой глубине и без дневного света жила семья дяди Бори Орлова, брата маминого папы. Соб-ственно звали его Вениамин Борисович (Берович). Но когда-то в молодости, он, знакомясь с девушками, представлялся именем Борис, так это имя и прилипло к нему на всю жизнь.
Подвал превратил в жилище Иосиф, муж Рахили, сестры тети Ани (жена дяди Бори). Иосиф - большой, могучий, с сильными, но добрыми руками (таким он живет в моих детских воспоминаниях). фронтовик, демобилизовав-шись в 1946 г., не смог вселиться в свою довоенную квартиру - там жили другие. Такие ситуации были ти-пичны для Киева послевоенных лет. Практически все, вернувшиеся в город с фронта или из эвакуации вынуждены были селиться - где придется. И много лет вести бесконечные, безуспешные суды за право вернуть себе довоенное жилье.
Окна подвала находились на уровне тротуара. Днем оконные ямы на асфальте закрывали решеткой, а на ночь или в дождь - железными крышками. Даже в самые сол-нечные дни свет с улицы в подвальное жилье почти не проникал. Иосиф поселился там с больной женой и сы-ном Зюней, тогда старшеклассником, вернувшимися из эвакуации. Все сестры тети Ани работали на заводе, ко-торый в начале войны был эвакуирован в Татарстан, в г. Зеленодольск. Тетя Аня с дядей Борей (в армию его не брали по болезни) и дочкой Ритой эвакуировались с ними. Всего в подвальных двух комнатках (общей площадью 9 метров) жили 6 человек и кошка.
Мне было четыре или пять лет, и я очень любил ходить к ним в гости. Дядя Иосиф всегда играл со мной - мы боролись на узком диване. Всерьез, по-мужски, оба пых-тели и напрягали все свои силы. И маленький мальчик всегда побеждал этого доброго богатыря... Их сын Зюня в то время вернулся, отслужив на флоте. Я помню его в тельняшке, с синим якорем татуированном на плече. И замечательная кошка терлась об меня и о чем-то громко рассказывала... И в полу крохотного коридорчика, таился погреб-холодильник. За кольцо поднималась железная крышка и под ней оказывалась квадратная яма, с решет-кой вместо пола. На решетке стояли банки и кастрюли. Под решеткой бурлил какой-то ручей... Может это была канализация, но тогда мне этот погреб казался каким-то чудом. И мы вместе с кошкой зачаровано смотрели, как бурлит в глубине вода. Кошка иногда рожала котят и тре-бовала, чтобы роды принимал обязательно дядя Боря...
Тетя Рахиль долго болела и тихо умерла. Дядя Боря с женой и дочерью, в начале 60-х, получили квартиру на Куриневке, в соседнем доме с нами. А про Иосифа и Зюню я не помню. В последующие годы мы не общались - они так и остались в воспоминаниях детства, в подвале на улице Ярославской, 20.
*Дядя Яша Журавский. *
Журавские. Единственная сохранившаяся общая фотография. На коленях у дяди Яши сидит маленьких Фима Островский – мой папа. Его сестра Аня – на коленях Бузи, жены дяди Яши.
Дядя Яша - младший брат моей бабушки Берты Островской. Их родители: Хаим-Лейб и Рива Яковлевна Журавские. К сожалению, о них я знаю только, что в Киев они с детьми переехали из Житомира. Хаим- Лейб (Лев) Журавский умер задолго до войны. А прабабушка Ривка - в 1945 г. В ее довоенном паспорте записано, что она была родом из местечка Червонное Андрушевского района Житомирской области.
Кроме бабушки и дяди Яши у них были еще дети: Исаак, Дора... Я, к сожалению, плохо знаю историю этой ветви нашей семьи. Тетю Дору помню, маленькой, тихой, доброй бабушкой. Она была одинокой, муж ее - дядя Липа Пекер, уже умер, а детей не было. Последние свои годы жила в семье своего племянника, моего дяди Наума Львовича Островского. Умерла в 1982 г. Похоронена, вместе с мужем, на Байковом кладбище.
Исаак Журавский жил в Михайловском переулке. Он был адвокатом. Адвокатская контора была до революции в том же доме. По словам его внучки Марины, адвокатом был и его отец Лев (Хаим-Лейб) Журавский. Дядя Исаак был женат на Анне Петровне Херсонской, родом из Ни-колаева. У них был сын Лев (почему-то все звали его Леня).
Яков Львович Журавский был замечательный, очень ува-жаемый хирург, профессор, много лет возглавлял Киев-ский НИИ переливания крови и неотложной хирургии (так вспоминала мама моя). Маленьким, я часто бывал у него в гостях. Он жил в историческом центре Киева, воз-ле Владимирской горки, напротив Александровского ко-стела. В те годы в костеле размещался планетарий, а ря-дом на постаменте стоял громадный цветной глобус Земли. Вокруг глобуса вращался маленький искусствен-ный спутник. От дома если спуститься квартал направо - площадь Ленинского Комсомола (ныне Европейская) и Крещатик, а квартал налево вниз - площадь Калинина (ныне - майдан Нэзалэжности). Дом красивый, модерн, огромные квартиры с амфиладами комнат... Позже я узнал, что у директора крупного столичного медицин-ского учреждения много лет не было собственного жи-лья (как у большинства вернувшихся после эвакуации), а в этой роскошной квартире (она принадлежала его другу, профессору Парташникову, родственнику по линии первой жены), он занимал две небольшие смежные комнаты.
Маленькое отступление. Профессор киевского медицинского института Михаил Борисович Парташников, был очень известен. По его учебнику многие годы учились студенты медики всего СССР. В эвакуации в Челябинске сумел защитить докторскую диссертацию. После его смерти в 1952 г. дядя Яша стал опекуном его сына, своего племянника Толика, платил ему 40 рублей за комнату, которую снимал. Толик Парташников слушал по радио голоса, распечатывал на машинке листовки с услышанным о событиях в Венгрии 1956 г. и распространял их в мединституте, где учился, подбрасывал в почтовые ящики. Он был членом студенческой нелегальной антисталинской группы. Мне рассказывал это дядя Нюма Островский. Он был у дяди Яши в гостях, когда пришли арестовывать Толика. Юный диссидент получил шесть лет, но отсидел только четыре. После лагеря, Толик поступил учиться в киевский университет на романо-германское отделение филологического факультета. Он уехал из СССР, как только стало возможно. У него были деньги - гонорары за издания книг отца. В Израиле Анатолий Михайлович стал именоваться Нафтали Прат. Был крупным ученым, редактором еврейской энциклопедии. Я связался с ним в 2018 г., он мне прислал эту фотографию.
С племянниками Толей Парташниковым и Лёвой Журавским
Дядя Яша - непререкаемый авторитет для всей семьи. Ему задавали вопрос, он отвечал. И на это его мнение всегда ссылались, как на решение высшей инстанции. Он закончил медицинский институт, аспирантуру, защитил кандидатскую диссертацию. До войны работал хирургом в Чернобыле. Там во время пожара в больнице, спасая больных, потерял глаз. Но и с одним глазом продолжал оперировать. В годы войны главный врач, директор ин-ститута крови, он был эвакуирован со своим институтом в Грозный. Оперировал раненых. Его первая жена – Бузя (Берта Розенфельд), была очень красивой, об этом по-стоянно вспоминали все родственники, глядя на его вто-рую жену - тетю Раю. Его красавица жена погибла на его глазах. Их машина попала под бомбежку, перевернулась и она умерла на месте от разрыва сердца. Тетя Рая была тогда его операционной сестрой. Она мне рассказывала, как в Грозном, дядя ночью ее разбудил и потребовал ид-ти с ним в госпиталь. Там был прооперированный сол-дат, которому надо было сделать дренаж, а дежурный врач мог об этом не знать. Ходить в одиночку ночью, в Грозном было запрещено комендатурой, т.к. чеченцы очень часто по ночам нападали, «резали» одиноких прохожих.
Всю войну дядя Яша оставался действующим военным хирургом.
После реэвакуации института в Киев, дядя Яша продолжал еще много лет оперировать. Собственную квартиру он смог получить, вступив в строительный кооператив (т.е. построив на свои деньги) только в начале 60-х го-дов, незадолго до смерти. Детей у дяди Яши не было. Он очень любил нас - Островских, детей и внуков своей сестры Берты. Много помогал семье другого своего бра-та Исаака и своей сестре тете Доре.
Как хирургу, родственники больных, несли ему подарки, деньги. Но, как утверждали все, кто его знал, он всегда очень резко отказывался от любых приношений, говорил: лучше купите курицу, сварите бульон больному.
Помню, как-то в школе, я поранил кисть руки. Мне наложили скобку и бинт. Так с перевязанной рукой я предстал перед дядей (мы с мамой пришли поздравить его с днем рождения). Он велел тете Рае разбинтовать мою рану, осмотрел ее, снял скобку, удалил гной, засыпал очищенную ранку порошком стрептоцида. Тетя Рая вновь наложила повязку...
*Отец *
Папа ушел от нас, когда я еще в школу не ходил. Он завербовался на север, в Коми АССР. Работал в одном из леспромхозов треста «Вычегдалес», сначала в бригаде лесорубов, потом продвинулся по профсоюзной линии – кажется, стал освобожденным профоргом. Письма от него приходили из поселка Койгородок, из Ухты. Потом много лет, до конца своей жизни проживал в Сыктывкаре. О разводе мне никто не говорил, но я знал, что родители развелись, что у отца там, на севере другая семья. Однажды я случайно наткнулся и прочел письмо какой-то женщины, адресованное моей маме. Она писала, что у нее двое «совсем махоньких» детей, а у мамы я один и уже большой. Я понял, что это женщина уговаривает мою маму не препятствовать уходу моего папы к ней. Факт ухода отца трагедией для меня не был, я даже не скучал по нему. С мамой мы никогда этой темы не касались. Через много лет в Киеве я встретился с его сыктывкарским сыном Сашей. Он с женой был в гостях у моих двоюродных сестер - дочерей папиного старшего брата дяди Нюмы. Нас представили друг другу. Говорить было не о чем. Общения не получилось.
В последующие годы мы виделись с папой редко. Однажды он привез мне путевку в пионерский лагерь своего «Вычегдалеса», находившийся в горном Закарпатье. Я только окончил пятый класс. Это была моя первая самостоятельная поездка далеко от дома. Сутки на поезде до Львова, несколько часов прогулок по узким улочкам этого старинного польского города... Оттуда на электричке в Закарпатье, до станции Воловец, а там попуткой по горному серпантину до села Нижние Ворота, где находился лагерь. Там, ненадолго, встретились с папой, по-болтали, поиграли в шахматы. Он здорово играл. В мо-лодости мог часами пропадать в Золотоворотском скве-ре, где собирались киевские мастера. Там рядом был республиканский шахматно-шашечный клуб... Лагерь я помню до сих пор - там я влюбился в сверстницу из Коми АССР. Мы получили приз за лучшую пару на танцевальном вечере, гуляли, целовались, на прощанье обменялись фотографиями... Было много экскурсий в закарпатские города, музеи, лазили на гору Говерла, были на уникальной Теребле-Рикской ГЭС... За эту поездку я ему до сих пор благодарен.
В 1977 году я пригласил папу на свадьбу. Он приехал в Пермь, был очень доволен, что я его позвал, радовался встрече. Иногда мы переписывались, посылали друг-другу поздравительные открытки. В 2003 году, в свой день рождения он умер.
С папой у входа на завод «Медприбор» на ул. Фрунзе.
У меня сохранилась две детские фотографии, где мы с ним вместе. На одной из них я маленький, лет пяти, а папа молодой, худой, очень высокий. Я в зимней шубке, папа в сапогах, ватнике, на голове кепка. Под ватником - рубашка с галстуком... Почему-то мне очень нравилась эта фотография...
То немногое, что я знаю о своем отце. Он родился в Кие-ве в 1920 году. Окончил школу-семилетку. В мае 1940 г. был призван в армию. В годы войны служил в авиационной части механиком, готовил к боевым вылетам самолеты. В 1945 - 46 г. их часть располагалась в Киеве на военном аэродроме в Жулянах. Лора (моя двоюродная сестра) как-то мне рассказала, что иногда папа забирал с собой ее старшего брата Леню. Леня там за него спал в его постели, чтобы думали, что папа на месте, а он уходил на всю ночь в самоволку гулять. Демобилизовался в мае 1946 г. После войны работал в Киеве на заводе «Медприбор». Очень хорошо играл в шахматы. Умел быть душой компании, знал много анекдотов, смешных историй (это я унаследовал от него). На Подоле у него было много друзей. В 1957 г. уехал на заработки в Коми АССР.
В 2010 году ко мне на страничку в социальной сети «В Контакте» постучалась его внучка (моя племянница) Юля Островская из Сыктывкара. Мы с ней иногда общаемся в интернете. Она очень любила своего дедушку, очень хорошо о нем отзывается. Закончила медицинский, вышла замуж...
Моим сыновьям с ним встретиться не довелось.
Уже после его смерти я разговорил свою двоюродную сестру Ларису (дочь папиного брата). Она мне поведала о папе многое, чего я не знал...
*Дядя Нюма и тетя Зоя*
Комвзвода связи авиаполка. Вологда. 1933 г.
Старший брат моего отца Наум Львович Островский ро-дился в Киеве в 1911 г. После окончания 20-й школы се-милетки в 1925 г. работал слесарем на заводе металло-изделий называвшимся «бывший «Геркулес». В 1929 г. в связи с ликвидацией предприятия был уволен. Но сразу же поступил в киевское военное училище связи.
После его окончания был направлен в г. Вологду, там формировалась авиачасть. Стояла задача обеспечения пилотов надежной радиосвязью с землей. Впервые са-молеты оснащались рациями. Летчики испытывали их в самых разных условиях полета.
Там в Вологде дядя встретил русскую девушку Зою Александровну Табачкову, свою будущую жену. Она бук-вально упала ему на руки. Его комсорга части делегировали на городскую комсомольскую конференцию. Там на выходе из зала заседаний он едва успел подхватить па-давшую в голодный обморок худенькую делегатку от комсомольцев села. Зоя была из крестьянской семьи, жившей под Вологдой. В их деревне в ту зиму 1932 года люди буквально умирали от голода, и влюбленный лей-тенант привозил на свидание большую часть своего армейского пайка. Зоина мама людей в форме боялась. «Зачем тебе этот грузин?» - укоряла она дочку. В Вологде тогда не знали про евреев. И чернявый инородец идентифицировался будущей тещей как соплеменник вождя. Да и называли его все Николаем. Дядя рассказывал, как почти сразу после прибытия в часть его направили вы-ступить перед школьниками. В школу сообщили, что бу-дет встреча с выпускником киевского училища, офицером связи Н. Островским. Тогда только вышел в журнале роман «Как закалялась сталь». Обрадованная завуч торжественно объявила, что в гостях у школы знаменитый пи-сатель Николай Островский, специально прилетевший из Киева. С тех пор его так стали называть и сослуживцы, сначала в шутку, но имя надолго приклеилось.
В 1933 г. они поженились. На их свадьбу офицеры части собрали и отоварили свои продуктовые пайки. Зоина мама вскоре умерла. На попечении молодой семьи остался Алёша, несовершеннолетний брат Зои. Он был, как сейчас определяют эту болезнь, аутист. Почти не разговаривал. От всех прятался. При переезде из Вологды (их полк перевели Хабаровский край), на какой-то станции в Сибири, Алёша потерялся, пропал. Что с ним случилось, никто не знает. Родившегося в июне 1934 г. сына Зоя назвала в память о брате Алексей. Через год родилась дочь Лариса, а в 1940 г. Светлана.
***
В первые месяцы войны их авиаполк оставался на Даль-нем Востоке, прикрывая границу. Ожидали, что будут бои с Японией. Но уже в ноябре 1941 г. начальник батальона связи Наум Островский в составе 29-го истребительного авиаполка 31-й Сахалинской авиадивизии прибыл на за-падный фронт. Дядя рассказывал, что самолеты у них были американские, поставленные еще до войны. В пер-вые же дни боев он был контужен, но не оставил часть. Он служил начальником связи, затем заместителем начальника штаба, а в конце войны начальником штаба авиаполка. Был под Сталинградом, под Курском, осво-бождал Киев. Помню, он рассказывал, как глупо погиб его друг, летчик-ас, командир полка Лешко. Пришло со-общение о присвоении ему и еще одному летчику полка званий Героев Советского Союза. Ожидали приказа гене-рала лететь получать награды в Москву. На радостях асы напились, подняли самолеты в небо и там столкнулись. Эта авиакатастрофа в тылу, гибель лучших летчиков вне боевых действий, чуть не привела к расформированию полка. Нагрянула проверка, началось следствие. Отозвали представления на все неврученные награды. Дядя, говорил, на награды всем уже было наплевать, они рады были, что никого не арестовали, не лишили званий.
Войну Наум Львович Островский закончил в звании гвардии майора, в должности начальника штаба авиаполка. В 1944-46 годах их авиадивизия базировалась под Киевом в г. Василькове и на аэродроме Жуляны. Сразу же после освобождения Киева, он договорился, чтобы попутным транспортным самолетом из г. Шуи привезли эвакуированных туда родителей. К сожалению, его отец, умер в эвакуации. Домой в Киев вернулись его мама Берта и бабушка Ривекка Журавская.
***
Когда началась война, семьи военнослужащих эвакуировали из приграничного Хабаровского края вглубь страны. Зоя с тремя детьми оказалась в Алтайском крае. Их по-селили в каком-то бараке. Было очень холодно. Топить было нечем. Утром вставали и видели, что за ночь исче-зали деревянные двери барака, забор... Зоя помнила, что такое голод, но сейчас приходилось голодать с тремя маленькими детьми. Пыталась устроиться на работу в столовую. Её не брали - жена старшего офицера не мог-ла работать официанткой. Её подруга Тося пошла к начальству, сказала, что если жену старшего офицера не возьмут на работу, то умрет от голода и она и трое детей старшего офицера. Зою взяли хлеборезкой. Она сама почти не ела, всё отдавала детям. Её буквально шатало от голода. Кто-то из сотрудников подсказал ей, как можно воровать немного хлеба. Надо было накрывать буханки влажным полотенцем. Хлеб впитывал влагу и тяжелел. После этого его резали строго по установленной весовой норме. Зоя надевала две пары панталон и между ними проносила ворованные кусочки хлеба из столовой домой. Леня с другими мальчишками залазил на полном ходу на открытые грузовые вагоны поездов. Сбрасывали, что можно было - куски соли, жмых, поленья. Лора с девчонками бежали рядом и подбирали. Машинисты иногда специально притормаживали состав.
Летом в лесу Лору кто-то укусил в ногу, то ли комар, то ли клещ. И год она лежала в больнице. Нога была согнута в колене и не разгибалась. Врач говорил, что надо делать операцию, резать, но нога станет короче, Лора останется хромой на всю жизнь. Зоя отдавала врачу все, что только могла. Все более- менее ценные вещи она либо выменяла на еду, либо отдала врачу. Лора лежала с подвесом груза к ноге. Потихоньку нога выпрямлялась.
Нюма прислал им вызов в освобожденный Киев. Туда они добрались весной 1945 г. Поселились в доме на Фрунзе,11 у бабушки. Нюма приезжал к ним, когда можно было из Василькова.
***
Он входил в комиссию по расследованию преступлений фашистов в Киеве. Бывал в Бабьем Яру. Встречался с выжившими евреями, со свидетелями. Лора говорила, что у него были записные книжки с записанными им их показаниями. Там был один переживший лагерь и бежавший из Бабьего Яра его дальний родственник, тоже Остров-ский. Они переписывались какое-то время. Жаль я никогда с дядей на эту тему не говорил.
Однажды Нюма с Лорой ехали в автобусе, что-то покупать из одежды. У Нюмы в кармане был сверток с деньгами. Лора увидела, как двое вошедших в автобус мужчин стали чистить карманы пассажиров. Один резал карман бритвой зажатой между пальцами второй быстро доставал деньги. Она увидела, как разрезали и полезли в карман отца, и боялась закричать, вдруг ей полоснут бритвой по глазам. Но Нюма почувствовал, что-то и быстро достал пистолет. Водитель тут же открыл двери и воры выскочили из автобуса. То есть водитель был с ними в сговоре.
Вскоре Наум Львович, оставив семью в Киеве, отбыл в Ленинград. Он был зачислен слушателем академических курсов при оперативно техническом факультете военной академии связи им. С. М. Буденного. А затем с осени 1946 по 1953 год продолжил службу на Дальнем востоке – на Камчатке и о. Сахалин.
За заслуги в Великой Отечественной войне он был награжден двумя орденами Красной звезды и медалями. А уже в послевоенное время получил еще два ордена - Красного знамени и Ленина. Скорее всего, их авиадивизия принимала участие в Корейской войне.
***
Наум Львович Островский с дочерью Ларисой. О. Сахалин. 1951 г.
Звание подполковника ему присвоили в 1947 г. В 1953 г. представили к званию полковника и предложили генеральскую должность на Курилах. Старшие дети там не смогли бы окончить школу. Оставлять семью на Сахалине? Он собрал семейный совет и спросил, хотят ли они продолжать жизнь на островах или пора возвращать-ся на материк? Все высказались за возвращение в Киев. Не дожидаясь приказа о присвоении звания и назначения на новую должность, он подал рапорт об увольнении со службы. Был большой скандал, его вызывали в штаб округа, грозили партийным взысканием.
Но все-таки уволили в запас. Однако в звании, как это было принято при увольнении, не повысили.
В октябре 1953 г. семья вернулась в Киев. И стали жить вместе с нами. От предложения работать в киевской ми-лиции в должности полковника дядя отказался. Но много лет возглавлял городской штаб народной дружины на общественных началах. То есть, напрямую за эту работу ему денег не платили. Но впоследствии оформили слесарем на заводе «Ленинская кузница». Офицерскую форму после отставки из армии он не надевал. Говорил, надоело честь отдавать.
***
Наум Львович был полной противоположностью своего младшего брата - моего весёлого безалаберного папы.
Даже внешне. Папа был худой, очень высокий. Дядя – кряжистый, приземистый. Он больше слушал, чем говорил. Он был убежденным коммунистом. Молча терпел походы бабушки в синагогу. Но то, что она брала меня с собой, ему не нравилось. Когда тетя Нюся объявила, что подала вместе с семьей сына заявление на выезд, перестал с ней разговаривать. Сказал нам: «У меня больше нет сестры!».
Первые годы наши семьи жили вместе, в прямом смысле - одной тесной семьёй. Потом, стали получать квартиры, разъехались по разным районам. Встречались редко, по праздникам. Потом я надолго уехал из Киева. Общения практически прервалось.
Умер он в марте 1983 г., опередив на три месяца старше-го сына. Могила на городском кладбище Берковцы. Ме-ня тогда не было в Киеве. Со слов Лоры знаю, что хоронили его с воинскими почестями, с прощальным оружейным салютом.
Его ордена тётя Зоя отдала внуку Валику, сказав, что они должны храниться в семье старшего сына. Но сын Алек-сей умер на БАМе через три месяца после отца. Умер на руках у своей сестры Лоры. Она договорилась с местным начальством и из Тынды его вахтовым самолетом привезли в Киев, кремировали и подхоронили к отцу. Лора рассказала мне, что Дина, жена Алексея, все награды продала, заявив, что ей нужны деньги на строительство дома. К тому же, она знает, что евреи не воевали, все ордена дядя сам где-то купил. Тете Зое об этом не сказали. Умерла тетя Зоя в 1997 г.
***
К сожалению, будучи взрослым, я упустил возможность поговорить с дядей, расспросить о многом. Но один из его рассказов помню. Сегодня он интересен как свидетельство того незнания и домыслов, которые заполняли вакуум информации. Когда дядя заканчивал училище связи, им парторг, строго секретно, рассказал, как товарищ Сталин по трагической случайности застрелил свою жену. Вождь работал в своем кремлевском кабинете. Жена вошла и чтобы не помешать ему, тихо стала за шторой. Сталин услышал, за спиной шорох. Достал из стола пистолет и выстрелил. Думал это враг. Такая распространялась тогда легенда.
*Бабушка Берта*
Мы с бабушкой в нашем дворе на ул. Фрунзе,11.
Папина мама, моя бабушка Берта Львовна жила в одной комнате с нами в доме на улице Фрунзе. Она была очень большая, крупной комплекции, высокая, как и отец. Он на нее был очень похож. Помню, как отрывая листочек от календаря, она аккуратно прятала его в тумбочку. Там стопками лежали листочки прежних календарей за мно-го лет. Она окончила до революции гимназию и знала несколько языков. В эвакуации работала переводчиком в лагере для немецких военнопленных. Она регулярно хо-дила молиться в синагогу, не обращая внимание на не-одобрение старшего сына (дяди Нюмы). Единственная действующая в Киеве синагога находилась в нескольких кварталах от нашего дома, на ул. Щекавицкой.
Иногда она брала меня с собой. Пока она молилась, я сидел на лавочке во дворе. Она всегда, когда мы шли с ней куда-нибудь, очень крепко держала меня за руку. Мне тогда казалось, что она боится упасть и потому так держится за мою руку.
От нее исходил какой-то особый запах… Когда она мне давала деньги, эта купюра тоже пахла бабушкой. Помню, мы с товарищем, возвращаясь домой из школы, нашли на улице бумажные десять рублей, тогда для нас это были очень большие деньги. Мы, два честных первоклассника, подошли к милиционеру и отдали ценную находку ему, чтобы он вернул тому, кто эти деньги потерял. Бабушка смеялась и плакала одновременно, когда я ей об этом гордо рассказал, а потом достала из тумбочки десятку и дала мне. Эта купюра (она была значительно больше со-временных по размеру) долго хранила ее запах. Я доставал ее из своего тайничка осматривал и обнюхивал. И как-то, когда у кого-то из родни в трамвае вытянули кошелек, уверенно дал совет: отдавайте деньги бабушке, они тогда будут пахнуть и по этому запаху вора легко сможет найти милицейская собака.
В 1962 году мы с мамой переехали в новую однокомнатную квартиру на Куреневке. А бабушке дали комнату в благоустроенной квартире (там был кран с водой на кухне и туалет) в том доме, который стоял внутри двора, между 11 и 13 домами по улице Фрунзе. Окна выходили в наш двор, а вход был из соседнего двора. Я после уроков прибегал к ней обедать. Готовила она очень вкусно. Иногда я сопровождал ее в синагогу, и она по-прежнему крепко ухватывала мою руку.
Я не помню, как она умерла. Помню, что какое-то время болела, лежала в своей кровати. Я тогда учился в треть-ем классе, меня отправили в санаторную школу в Пуще-Водице... А потом в ее комнату переехала моя двоюродная сестра Лора… В квартире №5 на Фрунзе 11 остались жить дядя Нюма с тетей Зоей и Светой. Позднее там по-явились муж Светы - Леня Буяло и их маленькая дочка Вита.
А я окончательно переехал жить на Куреневку и, практически, больше не бывал в нашем старом дворе.
*Цыганка*
Сколько мне было – может четыре, может пять лет. Я в сандалиях, трусах и майке лазаю по нашей Щекавицкой горке. Во дворе никого, наверное, не было, вот я и полез на горку. Тропинка вывела меня к ямкам с белым песком. Этот песок был, как мука мелкий. Почему-то на горке были места с ямками, из которых брали этот песок. За-чем – не помню. Еще издали я заметил, что в ямках кто-то есть. Оттуда доносился смех. Кто-то кидался песком. Подойдя, я увидел двух девочек, одна была моего возраста, вторая постарше, лет семи – восьми. Они купались в песке, каждая в своей ямке и были совершенно голые. Они заметили меня, но не стали паниковать, убегать. Просто замолчали ненадолго, а затем стали тихо переговариваться и посмеиваться в мою сторону. Я какое-то время посидел невдалеке. Делал вид, что они меня не интересуют. Потом, почему не знаю сам, тоже разделся и полез в соседнюю ямку рядом с ними. Деловито стал натирать кожу песком. Девчонки уже были совершенно белые. Скоро и я стал как они. Они стали вновь смеяться, беситься, бросались песком. Попали в меня. Я ответил. Завязалась какая-то игра. Мы обсыпали друг друга песком, перепрыгивали из ямки в ямку. Было хорошо, весело. Я замер на дне ямки, ожидая очередной порции песка. А когда поднял голову, увидел их, убегающих вниз по тропинке. На ходу они натягивали платья. Я вылез. Из одежды девчонки оставили мне только сандалии. Голый, с сандалиями в руках, я бросился их догонять. Они спустились в какой-то чужой двор. Я, ревя и ругаясь, забежал туда же за ними. Во дворе сидели цыгане. Много женщин, и детей. Они показывали на меня пальцами и смеялись. Я орал, чтобы мне вернули одежду. Старая цыганка, что-то сказала и все упокоились. Меня подвели к крану во дворе и холодной водой смыли с меня песок. Вытерли и вернули одежду. Там же отмывали и девочек. На горке они были белые от песка, а здесь стали темны-ми, загорелыми. Старшая застеснялась меня, стала прикрываться. Потом я еще долго сидел с цыганами. Они меня кормили. Я не понимал, что они говорят между собой, но со мной они говорили по-русски. Одна из цыганок сказала мне, останься, станешь Рома. Я ответил, что мне нравиться быть Лёвой. Все смеялись и я вместе с ними. Старшая моя обидчица сидела рядом со мной. Я всё время чувствовал ее взгляд. А когда оборачивался, она смеялась. Уже стало темнеть. Она схватила меня за руку и вывела через арку двора на улицу и показала – уходи. Я пошел. Вскоре узнал улицу – это был Нижний Вал. Впереди за углом был Фруктовый переулок, а дальше моя улица Фрунзе. В какой-то момент я заметил, что девочка цыганка идет за мной. Во Фруктовом переулке я заскочил в подворотню и затаился. Она вошла следом. Мы стояли и смотрели друг на друга. Она подошла совсем близко, почти вплотную. Она была выше меня, я смотрел на нее снизу вверх и почему-то дрожал, но это не страх был, а ожидание чего-то, что должно сейчас случиться. Она потянула к себе мою руку. Что-то рассматривала на ней в полутьме. И вдруг сильно укусила. Я отпрыгнул. Она засмеялась и убежала. Следы её зубов я еще долго разглядывал дома.
Я не знаю, что она нашептала, держа мою руку, прежде чем укусить. Но какое-то время я в каждой черноволосой девочке видел её. Она мне снилась. Я вызывал в памяти тот момент, когда ее отмывали во дворе, она видела, что я смотрю и прикрывалась. Почему-то именно этот момент в воспоминаниях о ней меня очень возбуждал. Странно, но и сейчас я помню, почти физически ощущаю её взгляд. А вот лицо ее потерялось в памяти.
*Стихи*
Читать я начал еще в детском саду. Не помню, как научился. Но когда воспитательница прерывала чтение сказки на самом интересном месте, я исхитрялся дочитывать сам и пересказывать во время тихого часа другим детям. А вот писать меня научили в школе. Мне было трудно, так как я был левша, а держать ручку заставляли в правой руке. Тогда печатные поэтические сборники бы-ли редкостью. Понравившиеся стихи девушки переписывали в специальные тетради. У мамы была такая тол-стая тетрадка, где стихи были вместе с рецептами блюд. Однажды, мы были в гостях у маминой подруги, тети Жени. Там мне попалась такая тетрадь с красиво и раз-борчиво переписанными стихами. Последним, записанным туда стихотворением, было «Лошади в океане» Бориса Слуцкого. Я прочел и разревелся от безысходности, от того, что лошади погибли. Взрослые не сразу поняли в чем дело. Меня стали утешать, что это неправда, что автор это придумал. Но я был безутешен. А однажды, когда я уже был в первом классе, учительница попроси-ла нас прочитать те стихи, которые мы знаем. И я почему-то вспомнил именно это стихотворение, которое чи-тал только один раз, но каким-то образом запомнил. Я читал, закрыв глаза, но всё равно видел и океан, и корабль, и лошадей, сначала весёлых… Я сдержался, не за-плакал, дочитал и открыл глаза. И увидел потрясенных своих одноклассников. Было ужасно тихо. Но вдруг, как-то сразу все заревели. Этот отчаянный коллективный рёв стоял до конца урока.
Как-то мне попался учебник двоюродной сестры Светы, младшей дочери дяди Нюмы. Многие стихи оттуда я вы-учил. Стал читать в классе «Бородино», «Смерть поэта». Такое было опережение школьной программы. Меня за-чем-то отправили в восьмой класс читать «На смерть поэта», на лермонтовском уроке. Читал я громко, нарас-пев, с невероятным упоением, отставив ножку и размахи-вая рукой. В классе стоял хохот. Чем дальше я читал, тем громче они смеялись. Но это меня не останавливало. Я видел перед собой толпу убийц Пушкина. И весь стих дочитал до конца, гневно бросив в их ржущие морды: «И вы не смоете своею черной кровью, поэта праведную кровь!» Я гордо замолчал и застыл, а они рыдали из-под парт. После этого выступления я стал знаменит. Старшеклассники, здоровались со мной в школьном дворе, жали руку, приветствовали: «Здорово, «Погиб поэт!». И потом меня еще долго называли – «поэт». Приклеилось это то ли прозвище, то ли звание.
*Искатели приключений*
Мы были знакомы поверхностно. Я видел его иногда в школьном воре. Кажется, он учился в более старшем классе – пятом, а может, был из параллельного четвертого. Мне помнится два случая общения с ним. Второй – когда в апреле мы с ребятами купались в каком-то озерце на Оболони, тогда там еще никакого жилого района и в помине не было. Он там неудачно упал коленкой на стекло и сильно порезался. Мы как-то дотащили его до города, до аптеки, где рану залили перекисью, перевязали, а затем отправили на машине в больницу.
А первый раз, это было в сентябре, в школьном дворе кто-то рассказывал про таинственные лаврские пещеры. О том, что никто не знает, насколько они тянутся, что даже есть и на другой берег Днепра тайный проход из Лавры, под дном реки. Я заслушался, так было интересно. Кто-то уверял, что знает, как попасть в пещеры со стороны набережной, там есть тайные входы. Почему-то все ощутили себя исследователями и условились отправиться туда в воскресенье. Лавра тогда работала как му-зей. Верхняя территория была открыта для экскурсий, а в пещеры пускали только ближние. Для нас подольских мальчишек – это был совсем далекий, загадочный и не-ведомый район города.
Утром, в воскресенье, я сумел отпроситься у мамы, при-хватил фонарик, спички, катушку крепких толстых ниток и приехал в полной экипировке с Западынки, где мы тогда жили на Подол к речному вокзалу. Пещероискателей собралось значительно меньше, чем заявлялось. Ну, может человек шесть. Причем, все не из моего класса.
Мы долго шли пешком вдоль набережной. Потом пересекли шоссе, трамвайные пути и вышли к подножию лаврской горы. Нашли закрытую железной решеткой дверь, за ней в гору уходил какой-то таинственный ход. Но решетка была заперта прочным огромным замком. Метров через сто обнаружилась еще такая же закрытая, недоступная нам дверь в гору. И таких входов оказалось много. Одна дверь была закрыта закрученной толстой проволокой. Мы сумели ее раскрутить и, волнуясь, устремились в темноту таинственного прохода. Через какое-то время оказалось, что проход заканчивается стеной, тупиком. Подняв голову, можно было увидеть уходящий вверх колодец. Это и был дренажный колодец. Мы какое-то время еще не сдавались, сумели залезть еще в другой колодец, но и там ход вел в тупик. Пошел дождь. Мы с Вовкой, так звали этого парня остались пе-реждать его в колодце . Приходилось стоять на узень-ком, в один кирпич бордюре, прижимаясь спиной к холодной стене – по дну текла вода. Когда дождь прекратился, и мы вышли, оказалось, что остальных парней нет. Скорее всего, они сбежали домой.
А Вовка вдруг
полез наверх по скользкому склону. Я за ним. Цепляясь за ветки, скользя, мы упрямо поднимались вверх и, наконец, вышли на тропинку, которая привела нас к бесконечной каменной стене. Из-за деревьев набережную внизу не было видно. Только серый Днепр. Никого из людей поблизости не было. Жутковато было в этом месте. Но я не решался предложить Вовке закончить наше путешествие. Мы упрямо двигались вперед, теперь вдоль неприветливой крепостной стены. Не помню, как мы оказались у пролома, там должна была быть калитка, но её выломали и забили место досками. Вовка выбил одну из досок, и я с замирающим от ужаса сердцем полез за ним.
Там был какой-то заросший кустами и деревьями двор. Мы уперлись в следующую стену, поменьше. Шли, не представляя куда, по тропинке вдоль стены. И вдруг, прямо от стены в горе обнаружился провал, его закрывал массивный щит из досок. Мы зачем-то стали этот щит сдвигать. С трудом, но сдвинули. Провал уходил вниз, под кирпичи стены, а дальше виднелись какие-то брёв-на. Мы светили фонариком вниз, но где кончались бревна и что там глубже было не понятно. Вовка перешел со щита на глинистую сторону провала и неожиданно съе-хал вниз. Я растеряно смотрел на него, стоящего на дне по грудь в какой-то темной жиже. До него было метра два, и как его вытаскивать я не представлял. Я беспомощно заметался, попытался оторвать какую-то ветку, но не смог. Вовка в безмолвном ужасе цеплялся рукой за бревно. И тут я от страха и безнадеги заорал: «Помогите! Люди!..». И почти сразу со стены свесилась огромная тетка. Она закричала на меня, а я показывал ей на яму с Вовкой. Она почти сразу поняла, что случилось, запричитала и тут же спустила со стены лестницу – «Трымай дробыну!»,
я понял и придержал «дробыну». Тетка ловко слезла к нам, схватила лестницу и спустила ее Вовке. Тот вылез. С него стекала то ли грязь, то ли вода. Причитая, по-украински, спасительница наша вновь приставила свою дробыну к стене,
мы все влезли наверх, Дробыну спустили на другую сторону и мы очутились в маленьком дворике. Рядом у стены был сруб колодца – именно эти бревна мы видели в провале. В глубине дво-рика стояла приземистая украинская хата, совсем не городская.
- Скидай усэ! – кричала тетка и Вовка поспешно скинул с себе одежду, всю вместе с трусами. Он стоял голый и дрожащий.
- Беги до хаты! – командовала тетка. Вовка послушно побежал к хате, откуда уже выглядывали две девочки.
- А ты за мной! – я снова полез вслед за теткой на стену. Мы проделали ту же операцию с перетаскиванием лест-ницы, спустились и водрузили на место дощатый щит, перекрыли провал, чтоб никто туда другой не свалился. Тем же путем вернулись во двор. Хозяйка, причитая, собрала Вовкины шмотки и бросила их в корыто у колодца. Я пошел в хату.
Открыл дверь в комнату и слегка офонарел. Комната бы-ла разделена странной пестрой занавеской, сшитой из разных цветом кусков тканей. Вовка стоял спиной к зана-веске, опираясь рукой на спинку стула. Стоял совершенно голый, не прикрываясь. Совсем рядом с ним, может, в полутора метрах, сидела за мольбертом девочка и рисовала его. На стуле возле Вовки горела в железной банке толстая свечка. Вторая девочка, помладше, стояла за спиной сестры. Я не стазу заметил, что Вовку рисует еще и старик, сидящий в углу у окна. На меня внимания не об-ращали. Я постоял и бочком переместился за спины де-вочек, вжался там в какую-то лавку. Девочка рисовала толстым коричневым карандашом на большом желтом листе. Сначала Вовка на рисунке был набросан только контуром, линиями. Но постепенно рисунок наполнялся почти фотографическими подробностями. Это был ка-кой-то удивительный и магический процесс. Я впервые наблюдал создание откровенно эротического художественного произведения . Вид голого Вовки меня внача-ле сильно возбуждал, что было неожиданно и мне было как-то неловко. И я передвинулся дальше ближе к деду. И увидел, что рисует дед. У него Вовка был совсем дру-гой. И дело было не только в ракурсе. И даже не в том, что дед рисовал углем. На меня смотрел отчаянный и гордый мальчишка, его трагический взгляд перебивал беззащитно выставленное напоказ тело. Я вдруг понял, чего стоило Вовке это позирование.
_ Я усэ. - Сказала девочка (они все говорили по-украински).
- Я тэж. – откликнулся дед.
Младшая девочка подскочила к Вовке и, загасив хлопком ладошки свечу, ловко перекинула через него занавеску. Через минуту он выскочил с той другой стороны в спор-тивных шароварах и какой-то кофте. Быстро взглянул на меня и сразу покраснел. Я потом прокручивал этот мо-мент в памяти и не мог понять почему он так мгновенно вспыхнул уже после того как оделся.
Потом мы с хозяевами ели что-то… Потом Вовка старинным утюгом с углями гладил свои штаны, а я рассматривал с девочкой её рисунки. Рисунки были хорошие, но я их не запомнил, какие-то натюрморты, портрет сестры. Рисунок голого Вовки лежал отдельно перевернутый и мы его не смотрели. Мы почти до вечера там пробыли. Помню, дед, который так и сидел в своем углу, сказал мне:
- Сидай, кучерявый, я намалюю з тебе голову ангела. – А Вовке послышалось, что с меня хотят рисовать голого ангела и он радостно заорал:
- Давай, раздевайся! – Я помню, что меня в озноб бросило от одной только мысли, что надо раздеться перед де-вочками… Но этого не потребовалось. Я покорно, не шевелясь, сидел пока дед делал свои зарисовки...
Добирались домой мы долго. Вовка как-то уговаривал трамвайных кондукторш, и мы ехали бесплатно.
Утром он ждал меня у школы. Отвел в сторонку и взял слово никому не рассказывать о нашем приключении. Я обещал. Как-то тоскливо глядя на меня, он тихо спросил:
А куда они потом эти рисунки?..
Я не знал и пожал плечами. Он смутился, покраснел и мне захотелось его погладить утешить, как маленького. Он, оказывается, мучился этим вопросом всю ночь.
Я не помню, видел он эти свои изображения тогда или нет. Какая-то трепетная ниточка натянулась между нами. Мы кивали друг другу при встрече в школьном дворе, но не помню, чтобы общались, разговаривали. А весной он поранился, и я со всеми помогал его тащить. Потом держал его ногу во время перевязки. Он не реагировал на боль, на кровь. Но на руку мою среагировал и сверху накрыл своей. Мы кажется первый раз после того разговора у школы смотрели друг на друга. И его взгляд был как с рисунка деда. Очень сильного художественного рисунка. И он вдруг вспыхнул, как тогда, после сеанса рисования. И я почему-то вспыхнул в ответ.
А летом нашу школу расформировали и осенью мы уже пошли в разные школы.
*Про Бабий Яр *
В 1988 году мы с Мишей Народецким случайно встретили группу американцев, которые интересовались как попасть к Бабьему Яру. Мы решили проводить их туда. По дороге поближе познакомились. Один из них вроде что-то понимал и, даже пытался отвечать по-русски, мы, со своей стороны, тоже что-то понимали, и что-то произносили по-английски. Так и общались. Оказалось - они музыканты, приехали в Киев с концертом на фестиваль современной музыки. Старший, лет шестидесяти. знал про Бабий Яр от своих родителей. Они были впечатлены, величественным официальным памятником, окружающим его рвом... Я начал объяснять, что это глав-ный памятник, но не единственный, а сам Яр находился не здесь, и - нарвался. Они очень заинтересовались, вце-пились в нас и пару часов мы с Мишкой, как заправские гиды вели экскурсию и, как могли разъясняли почему в этом проклятом месте, невозможно обойтись одним общим памятником. Конечно, упомянули и о куреневской трагедии 1961 года, когда лавина пульпы обрушилась из Бабьего Яра и накрыла жилой район и трамвайный парк. Узнав, что там внизу, на Куреневке есть памятник этим жертвам Бабьего Яра, неугомонные американцы потребовали отвести их и туда. По дороге заглянули в психо-больницу (больных из нее тоже расстреляли в Бабьем Яру), а там увидели древнюю Кирилловскую церковь, и, разумеется. и туда пошли. Там, оказавшись в величественном интерьере и особой атмосфере древнего храма, солистка этой нашей бродячей труппы неожиданно для всех запела «Аве Мария»... Пела она здорово, католическая мелодия-молитва звучала в православном храме удивительно красиво, воздушно и величественно. Это было потрясающее впечатление. Расстались мы, в конце концов, друзьями, получив в благодарность, пачку «Мальборо» (немыслимый тогда дефицит) и контрамарки на их концерт в киевской консерватории. Концерт заслуживает отдельного рассказа, но сейчас не будем на него отвлекаться.
Что меня ошарашило от этой случайной экскурсии со случайными американскими туристами. В процессе об-щения я понял, что Киев для них - это место где расположен Бабий Яр. И, кроме того, что в Киеве есть Бабий Яр - ни о каких других достопримечательностях и исторических памятниках Киева, о его древнем происхождении и уникальной значимости для мировой культуры, никто из этих носителей передового американского искусства ничего не знал и не слышал.
Я же, киевский мальчик, рожденный через десять лет после трагедии Бабьего Яра, чьи родственники были уничтожены там среди тысяч других людей, я, наоборот, - многие годы ничего не знал о Бабьем Яре, о трагедии 1941 года. Только после Куреневской лавины, когда все, оглядываясь, глухо заговорили о проклятии Бабьего Яра, зашептались о мести тех, кто там погиб, тем , кто предал их память, я стал задавать вопросы старшим. По-том было стихотворение Евгения Евтушенко, которое передавалось из рук в руки, распечатанное на листочке… Потом неожиданно появился там, у дороги камень с надписью, что здесь будет установлен памятник расстрелянным фашистами советским гражданам. И цветы у этого камня в сентябре, в день расстрела. Потом три номера журнала «Юность» с адаптированным романом Анатолия Кузнецова. Статьи Виктора Некрасова...
Но если в Киеве о Бабьем Яре многие молчали, но знали. То в прочих городах и весях великой страны СССР о нем никто практически никогда не слышал. Эта тема была запретна. Попробую высказать свои соображения почему.
Во-первых: здесь в 1941-42 годах немцы, захватившие брошенный советскими войсками Киев, расстреляли по-рядка ста тысяч евреев, а Бабий Яр, прежде всего, ассоциировался именно с этими расстрелами. То, что немецкие нацисты много лет целенаправленно уничтожают евреев в захваченных странах Европы, советская власть знала, но замалчивала - гитлеровская Германия была стратегическим политическим союзником. А когда этот союзник начал против нас войну, стремительно захватывая территории, советская власть не сочла нужным предупредить своих граждан еврейской национальности о нависшей над ними смертельной опасности. И, тем более, не предприняла никаких мер по их эвакуации из бросаемых, в спешном порядке городов и поселков. Заводы эвакуировали. Ценности эвакуировали. Партийных боссов, начальство, их семьи эвакуировали. Евреев советская власть целевым образом не эвакуировала, не предупреждала об опасности уничтожения, то есть - сознательно обрекала на смерть. Понятно, вернувшись, вспоминать о своем предательстве советская власть не хотела. Не то чтобы увековечивать память о жертвах – упоминать было запрещено. Информацию сознательно стирали из официальной истории. Об этом просто ве-лено было забыть и молчать.
Во-вторых: негласный государственный антисемитизм, насаждавшийся и хорошо прижившийся в послевоенные годы. Лишний раз выделять евреев, даже в качестве жертв нацизма, советская власть тех лет не могла себе позволить. Наоборот, предписывалось всякий раз одер-гивать тех, кто касался этой темы, напоминать, что жерт-вы во время войны понес весь многонациональный советский народ.
В-третьих: расстрел евреев в Бабьем Яру организовали немецкие нацисты, но им активно помогали украинские националисты, чему есть достаточно задокументирован-ных свидетельств. Украинские полицаи засветились, как участники практически всех погромов и расстрелов мирного еврейского населения Украины во время оккупации. Напоминать об этом, значило потревожить со-весть братского украинского народа. Советская власть этого не желала. Удобнее - когда никто лишнего не пом-нит.
В-четвертых: позже, когда украинские националисты надоели немецким оккупантам, несколько сотен из них было отловлено и расстреляно здесь же в Бабьем Яру. Советская власть не стремилась, даже косвенно, увековечивать их память, засвечивая это место.
В-пятых: здесь, после массовых расстрелов евреев был создан концлагерь, где содержались военнопленные. Много лет к военнопленным советская власть относи-лась с недоверием, с настороженностью. Их приравнивали к предателям, не заслуживающим ни сочувствия, ни памяти.
Сколько всего народа здесь уничтожили (евреев, цыган, русских, украинцев, детей и взрослых, военных и штат-ских) - никто точно сказать не может и сегодня. После освобождения Киева какое-то время построенный фашистами лагерь использовался и для содержания пленных немцев.
Анатолий Кузнецов написал очень честную и, до сих пор, самую значительную книгу о Бабьем Яре. Чтобы ее опубликовать без цензурных пропусков и правок, он сбежал из СССР. Теперь на Куреневке есть памятник автору романа «Бабий Яр». А вот самого Бабьего Яра нет. Сначала он был уничтожен немцами. Не желая, чтобы расстрельные рвы, гигантские братские могилы, могли свидетельствовать об их страшном преступлении, наци-сты перед отступлением, руками заключенных, раскопа-ли их и сожгли, уничтожили тела жертв. Превратили все в золу и пепел. Затем, и уже окончательно, Бабий Яр был уничтожен советской властью города Киева. Через десять лет на месте расстрелов начали создавать парк культуры и отдыха с танцплощадками и аттракционами. Сделали дамбу и стали заполнять гигантский ров пульпой - жи-жей из глины и отходов кирпичных заводов. Рассчитывали, что пульпа застынет, окаменеет. Но этого не про-изошло – пульпа не желала густеть и застывать. Дамба не выдержала. Ранним весенним утром, тонны грязи и гли-ны обрушились страшной лавиной на сонные частные домики Куреневки, накрыли многометровым слоем до-роги вместе с машинами, переполненными людьми автобусами и трамваями, снесли трамвайное депо, стади-он, детский сад... Сколько людей погибло в этой трагедии - еще одна тайна Бабьего Яра. В советское время о ней известно было только жителям Киева. Она тоже замалчивалась, не упоминалась в официальной истории. Лишь через много лет поставили первый памятник у входа в трамвайное депо. А уже в годы постсоветской независимой Украины еще один памятник - на пути схода лавины, вблизи Бабьего Яра.
*Памятники в Бабьем Яру *
Мама на митинге в день 70-летия расстрела в Бабьем Яру. Киев 29 сентября 2011 г.
В конце концов, власти поняли, что игнорировать обще-ственное мнение о необходимости увековечить память жертв Бабьего Яра далее нельзя. На дороге рядом с быв-шим Яром неожиданно появился аккуратный гранитный камень с обещанием возвести на этом месте памятник «расстрелянным здесь советским гражданам». К этому камню (особенно в день начала расстрела евреев - 29 сентября) приходило много людей, оставляли цветы. По ночам эти цветы исчезали.
В начале семидесятых началось строительство мемориала. Параллельно сносилось прилегающее к этой территории старое еврейское (и караимское) кладбище и, на освобождаемой от могильных плит площадке, возводился телевизионный центр с ажурной красавицей теле-вышкой. Согласно амбициям киевских архитекторов, эта вышка должна была размерами спорить с московской останкинской. То, что вещание будет вестись с кладбища, никого не волновало. А рядом, на пустыре, на том месте, где в годы оккупации находился главный вход в сырецкий концлагерь (Бабий Яр - место расстрелов, - был дальше), шла подготовка к установке памятника. Выкапывался декоративный ров - по замыслу авторов про-екта, этот ров должен был быть и напоминанием о ре-альных расстрельных рвах, и обзорной площадкой для возводимого монумента. Тут же по городу стали распус-каться слухи, что этот ров будет иметь форму шестиконечной звезды Давида. Бдительная патриотическая и националистическая общественность стала бить тревогу, писать письма в партийные органы о недопустимости появления в столице советской Украины каких-либо символов враждебного государства Израиль!.. Вот такая атмосфера сопровождала строительство памятника жертвам Бабьего Яра.
Наконец, в 1976 году, открытие памятника состоялось. Все, особо озабоченные, смогли увидеть, убедиться и успокоится. И по поводу формы рва - никакой шестиконечной звезды, и по поводу самого монумента - никакого малейшего намека на увековечивание памяти расстрелянного еврейского населения здесь не было. Ни в скульптурах, ни в тексте на мемориальной доске.
Советская власть мудро поступила. И увековечила ме-сто массовых расстрелов (удовлетворила вроде много-летние требования мировой общественности). И сумела избежать еврейской направленности в этом увековечивании. Но и в таком виде памятник стал местом притяжения людей. Официальных памятных мероприятий, поминальных молебнов тем более массовых митингов, тогда здесь не было. За этим строго следили. Но цветы у памятника были всегда. А в сентябре, в годовщину рас-стрела, здесь становилось вдруг многолюдно, и у мемориальной памятной доски, и на ступенях , ведущих к монументу вырастали целые горы цветов...
Постепенно на Украине стал крепчать дух национализма. Соседняя с Яром большая улица - спуск на Куреневку, получила имя Олены Телеги, поэта, члена редакции официальной украинской газеты, разрешенного немцами в оккупированном Киеве, рупора украинских националистов. Приветствовавшая расстрельную политику нацистов в 1941 году, она в числе нескольких сотен со-ратников сама была расстреляна в Бабьем Яру в 1943 го-ду, когда немецким оккупантам надоели игры в украинскую самостийность.
Позже, недалеко от официального советского памятника в 50-летнию годовщину расстрела ОУНовцев был установлен деревянный массивный крест. Таким образом, их «память» выделили из общего списка жертв. Одна-жды этот крест спилили и повалили их противники (людей ненавидящих украинских нацистов на Украине и сегодня не мало). Потом восстановили. И, заодно, по-ставили еще один крест этим «героям», уже православной формы.
А в 1991 году евреи установили свой отдельный мемориал - довольно далеко, в стороне от официального монумента, в том месте, где по утверждению очевидцев и начинался спуск в подлинный Бабий Яр, была воздвиг-нута скорбная бронзовая Менора (еврейский ритуальный семисвечный светильник). Когда я впервые на него вы-шел, мне показалось, что вся поверхность этого выполненного в человеческий рост памятника покрыта исчезающими лицами исчезающих людей. Потом мне объ-яснили, что на Меноре изображен библейский сюжет принесения жертвы и цитата из библии: «Голос брата твоего взывает ко мне от земли». От бывшей конторы стертого с лица земли нацистами и украинскими вла-стями еврейского кладбища к памятнику проложена вы-мощенная плиткой «Дорога скорби». В 2001 году здесь побывал президент Израиля и открыл специально уста-новленную памятную плиту. Это событие вызвало анти-семитскую реакцию - бдительные патриоты пустили слух: «Евреи хотят приватизировать Бабий Яр!». Десять лет спокойно стоявший скорбный знак в одночасье стал объектом нападения вандалов. Менору регулярно стали заливать краской, подножие из плит было разбито, пли-та установленная президентом Кацавом – расколота. Между перманентными актами вандализма памятник отмывают и реставрируют.
У выхода, открытой здесь станции метро, установили еще один памятник: погибшим в Бабьем Яру детям - еврейским и цыганским. Слава Богу, хватило ума на памятнике этого уточнения не написать.
В постсоветские годы на территории прилегающей к бывшему Бабьему Яру устанавливаются (и продолжают устанавливаться) новые памятники - монументы, плиты, кресты:
-расстрелянным душевнобольным (762 пациентам пси-хиатрической больницы имени Павлова),
-расстрелянным матросам Пинской (Днепровской) фло-тилии,
-расстрелянным футболистам,
-погибшим в сырецком лагере военнопленным.
-памятник гасторбайтерам – жителям Украины, угнанным в годы войны в Германию (они не имеют отношения к Бабьему Яру, но тоже жертвы).
-памятник умершим здесь в 1944-46 годах пленным немцам…
- памятник (крест рядом с Менорой) двум православным священникам, призывавшим к сопротивлению оккупантам.
- сваренный из труб железный крест с надписью: «И на этом месте убивали людей в 1941. Господи упокой их души».
Памятник жертвам Куренёвской трагедии 1961 года (с увековечиванием имени кандидата в депутаты проявив-шего эту инициативу)
Памятник своим расстрелянным сородичам много лет собираются поставить цыгане...
Вот так и делят здесь память и кровь...
*Дядя Саша.*
Штромы. Слева направо: сидят - Соломон, Хана Ицковна, Михель Шлёмо-вич, Лев, стоят - Геня, Исаак (Александр), Рива (моя бабушка), Софья, Володя (Абрам).
Брат бабушки Ривы - Александр Михайлович (Исаак Михелевич) Штром. (1897-1964).
Родился он, как и остальные дети Михеля и Ханы Штром в с. Максимовичи. После переезда семейства в Киев, как все дети Штромов разносил молоко по дачам клиентов. Где научился играть на скрипке неизвестно. Но играл настолько прилично, что в семнадцать лет был приглашен альтистом в оркестр Киевского оперного театра. В 1915 г. его с братом Соломоном призвали в армию. Шла первая мировая. Дяде Исааку повезло. На фронт он не попал. Командир взвода, молодой офицер обратил внимание на его руки скрипача. И попросил полкового врача придумать, как комиссовать этого худого еврея музыканта. Несколько лет, включая годы гражданской войны, игра в оркестре была его основной работой. Он по-стоянно репетировал и в театре и дома. Моя бабушка Ри-ва, его младшая сестра, выучила благодаря этому многие оперные арии. Она хорошо пела и мечтала о сцене. Но их строгая мать Хана музыкальной карьеры своим детям не желала. Она настаивала, чтобы Исаак получил «серьезную, умную» профессию. Сама Хана в юности закончи-ла коммерческое училище. Противостоять ей было не-просто и Исаак, вместе с сестрой Софьей, стал учиться бухгалтерскому делу. В итоге оба получили дипломы счетоводов-бухгалтеров и, к радости родителей стали работать по «уважаемой» профессии. В 1923 г. он женился на Рузе Моисеевне Якиро (1898-1992). В сентябре 1924 г. у них родилась дочь. В честь бабушки Мерим-Хины, она получила часть ее имени - Хина. Первую часть - Мери,- отдали родившейся на два месяца раньше моей маме. Впоследствии Хина стала Ниной (Нинель).
В 1931 г. Рузя Моисеевна уговорила мужа переехать из голодного Киева в Москву. Там жили какие-то ее род-ственники. Сестра Рузи - Броня (Бронислава Моисеевна Якиро), была замужем за еще одним членом семейства Штром - Аркадием Николаевичем (Ароном Нутовичем). С Исааком они были троюродные братья. Друзья детства. Оба родились в Максимовичах, но Арон Нутович был постарше: 1890 г.р. Вместе с семьями дочерей в Москву переселилась и их мама - Нехама Якиро. Она умерла в 1936 г.
В 1931 г. в районе железнодорожной станции Люблино ударными темпами строился крупнейший завод желез-нодорожного оборудования "МОЖЕРЕЗ". Александр Ми-хайлович (в Москве он официально сменил имя) возглавил бухгалтерию, сначала этой ударной стройки, а за-тем и всей московской железной дороги им. Ф.Э. Дзержинского.
Он не забывал своего юношеского увлечения - играл на скрипке в симфоническом оркестре заводского Дворца культуры. Все, казалось, складывается удачно. Семье вы-делили большую квартиру, в 1937 г. родилась младшая дочь Флора... Но, как гром среди ясного неба - арест. «Список лиц подлежащих суду военной коллегии вер-ховного суда Союза ССР» представленный 10 июня 1938 г. начальником 8 отдела ГУГБ НКВД СССР старшим майором гос. безопасности Шапиро, утвердили своими подписями Сталин и Молотов. Александр Михайлович Штром в этом списке замыкает девятку арестованных сотрудников железной дороги им. Ф. Э. Дзержинского по г. Москве. Он единственный значится 2-й категории, остальные - 1-й. Первая категория означала расстрел.
Из письма его дочери Нинель Александровны Каменецкой из Хайфы моей маме: «В 1938 г. папу арестовали, обвинив в участии в троцкистско-зиновьевском заговоре, и осудили на 10 лет. Крепким здоровьем он не обладал. Все родные очень волновались за него. Семью «врага» выселили из квартиры. С 1938 до октября 1941 г. жили у сестры мамы. В 1941 г. вместе с ее семьей эвакуировались в г. Ташкент. Папу очень выручило знание музыки, умение играть. Находясь в тюрьме среди уголовников, он пользовался уважением и защитой. Им очень нравилась его эрудиция. Они заслушивались, как он рассказы-вал им содержание опер. Немного напевал. Отбывал наказание он на строительстве Беломоро-Балтийского канала, где его выручило умение играть на скрипке и специальность бухгалтера. В феврале 1948 г. (ровно че-рез 10 лет) он вернулся, но через несколько месяцев опять был арестован, направлен в тюрьму и всё началось сначала: допросы, обвинения и т.д. Потом его направили на «вольное поселение» в пос. Долгий Мост Красно-ярского края, где он прожил до 1954 г. В 1954 г. разрешили покинуть поселение и поселиться в 100 км от крупных городов. Мы устроили его жить в г. Серпухове. В 1955 г. его реабилитировали и восстановили во всех правах. Но все это было сложно. Квартиру, конечно, не вернули, а дали папе с мамой хорошую комнату в коммунальной квартире, где жить было не очень приятно. Он начал работать на заводе старшим бухгалтером, но за 18 лет здоровье было сильно подорвано, и, проработав только один год, вышел на пенсию. В марте 1964 г., не оправившись после операции (удаление желчного пузыря), он умер. Светлая память праху его!»
Только уточню: Александр Михайлович отбывал срок в одной из структур «Белморлага», обеспечивавшего работу Беломоро-Балтийского канала, который к этому времени уже был сдан в эксплуатацию. Нинель Александровна рассказала и о своей маме Рузе Моисеевне Якиро. «Она родилась в Киеве в 1898 г., закончила гимназию, научилась шить и вышивать красивое женское белье. По этой специальности проработала почти всё время до выхода на пенсию. Мама была грамотная, много читала, у нее была красивая, правильная речь. Она была очень умной, сильной и красивой женщиной. Мама мужествен-но переносила все невзгоды жизни. 18 лет ждала возвращения папы, всё время оказывая ему моральную и материальную поддержку. Ездила к нему на Беломоро-Балтийский канал и в Долгий Мост. Папа боготворил маму. Это была прекрасная пара. Болезни тоже не обходили маму стороной, но благодаря выносливости и оптимизму она прожила без малого 94 года при светлом уме и прекрасной памяти. 25 февраля 1992 г. ее не стало.»
В октябре 1941 г., когда война вплотную приблизилась к Москве, семьи с маленькими детьми заставляли эвакуроваться. Рузя Моисеевна с дочерьми - 17-летней Ниной и 4-летней Флорочкой, а также ее сестра Броня с детьми, были эвакуированы в Ташкент. Там работали на кирпич-ном заводе. Нина стала учиться бухгалтерскому делу и под конец эвакуации уже работала на «кирпичке» по «отцовской» профессии. В 1944 г. вернулись в Москву. Рузя Моисеевна вернулась к работе швеи, а Нина работала бухгалтером и заканчивала 10-й класс в вечерней школе рабочей молодежи. Затем поступила на вечернее отде-ление Московского Инженерно-экономического института. Жили у родственников.
В 1945 г. Флорочка умерла от инфекционного менингита. Ей было 8 лет... Нина Александровна Штром (Каменецкая) умерла в 2013 г. в Израиле в Хайфе.
Свидетельство о публикации №226112101773