Глава 6. Приживалка

Утро для Калачёва выдалось скверным. Он очнулся от боли в спине и голове. Афанасий Игнатьевич огляделся. Он находился в большой светлой комнате, лежа на пышной кровати. Тело его словно утопало в перине. Он кликнул Александра, и через мгновение тяжёлая дверь отворилась.
— Саша, где я? Где остальные? Где Арсений Андреевич и… — Калачёв схватился за сердце.
— Модест Николаевич? — подхватил Александр.
— Да… Модест… Николаевич.
— Все ещё спят, Афанасий Игнатьевич. Утро ведь.
— Ах, — Калачёв закатил глаза.
— Вам плохо?
— Да, — Калачёв попытался перевернуться на бок, но сумел лишь издать страдальческий вздох, — спина болит, словно меня бревном отходили.
— Кочергой, — сказал Александр.
— Что? — спросил Калачёв.
— Вас, Афанасий Игнатьевич, кочергой ударили. Спутали вас с соседским псом, виновата здешняя приживалка.
— Ах, Сашенька. Я теперь действительно как пёс. Шатаюсь, как бездомный, с этим вон Модестом… чёрт, — Калачёв застонал от болей в спине. — Как я жить теперь буду, как лавку восстановлю… не знаю, Сашенька, ох, не знаю.
— Афанасий Игнатьевич, всё будет хорошо, не волнуйтесь. Продадите имение, как замышляли, и капитал вернёте. Обязательно вернёте, — Александр готов был заплакать. — И Арсений Андреевич поможет, и я с вами, всё будет хорошо.
В комнату вошёл Неглинский и поздоровался. Арсений Андреевич прекрасно выглядел, и, казалось, свежий воздух и солнце пошли ему только на пользу, даже несмотря на вчерашние события. Он прохаживался по комнате, о чём-то размышляя и словно не замечая Калачёва и Александра. Афанасий Игнатьевич и юноша внимательно наблюдали за ним, но не сказали ни слова, боясь прервать его думы. Наконец Негинский почувствовал на себе их вопросительные взгляды.
— Как вы, Афанасий Игнатьевич? — спросил Неглинский.
— Лучше не спрашивайте, — проскрипел Калачёв. — Кто же это меня так?
— Удивительное дело, — Арсений Андреевич нахмурился, — но вы не поверите. Оказывается, в имении всё это время жила приживалка Куркиной, некая Анфиса Макаровна Терехова.
Анфиса Макаровна появилась в доме Куркиной уже много лет назад, найдя здесь последний «приют» для своей истерзанной жизнью судьбы. В своё время она слыла первейшей красавицей уезда и богатейшей невестой. Кто только за неё не сватался: и купцы, и соседские помещики, однажды даже генерал приезжал, да уж больно стар оказался. Замужество её очень скоро разрешил отец, вдовец и человек нрава сурового. Он в одночасье выдал Анфису за сына председателя Тверской казённой палаты, страшного мота и гуляку, использовав дочь в выгодных для себя делах с губернским начальством. Уж сколько Анфиса ни рыдала, а отца так переубедить и не смогла.
Шло время, и на губернию нагрянула ревизия из Петербурга. Поискали, порасспрашивали, бумаги посмотрели да и уличили губернатора вкупе с председателем казённой палаты в казнокрадстве. Сняли тогда обоих и отправили куда подальше, чтоб порядка более не портили и памятью о себе никого не обременяли.
Настали трудные времена и для Терехова: с новым губернатором дела не ладились, и старик попал в немилость. Выбраться из беды помог бы случай — их с дочерью и зятем позвали на бал по случаю дня рождения губернаторского внука. Терехов преподнёс мальчику великолепного щенка, чем искренне умилил дедушку, и уже готовился поймать удобную минуту для важного разговора. Но, увы, напившийся зятёк успел сцепиться с каким-то чиновником и учинил при гостях безобразный скандал. Всю семью попросили удалиться. Вернувшись домой, старик так разбушевался, что с ним случился удар, и через три дня он отдал Богу душу.
Несколькими годами позже имение, «трудами» зятя, было полностью разорено, хозяйство запущено, а долгов оказалось чуть не больше, чем стоимость самого поместья, которое в конце концов пришлось продать, дабы хоть как-то рассчитаться с кредиторами. На оставшиеся гроши Анфиса с мужем уехала в Петербург, где тот окончательно спустил последние деньги и вскоре бесславно сложил голову в пьяной поножовщине возле одного из злачных трактиров. Оставшись одна без копейки и крыши над головой, молодая вдова через некоторое время скатилась в самую грязную яму и вынуждена была взять жёлтый билет. Прозябая в нищете и унижении, однажды она приглянулась пожилому отставному военному, заезжему в столицу по делам и пообещавшему ей «новую жизнь». Он снял для неё убогую каморку на окраине за пятнадцать рублей ассигнациями в месяц, регулярно навещал по мере сил и времени и всякий раз оставлял на расходы по «синенькой». Анфиса, наивно поверив его уверениям, что он вдов и владеет немалым состоянием, стала строить планы на скорую перемену участи. Новая жизнь не заставила себя ждать и воплотилась в неожиданной беременности. Анфиса, наивно поверив его уверениям, что он вдов и владеет немалым состоянием, стала строить планы на скорую перемену участи. Новая жизнь не заставила себя ждать, обернувшись нежданной беременностью на втором же месяце. Однако благодетель к отцовству был не готов и, прознав о её положении, бесследно исчез, оставив на все оставшиеся семь месяцев до родов одну лишь сторублёвую ассигнацию — ровно на угол да скудное пропитание.
Однако благодетель к отцовству был не готов и, прознав о её положении на втором месяце, бесследно исчез, оставив на все оставшиеся семь месяцев до родов одну лишь сторублёвую ассигнацию — ровно на угол да скудное пропитание.
От верной гибели Анфису спас случай. Хозяин доходного дома, пожилой вдовый петербургский купец Пётр Горохов, человек тихий и сердобольный, проникся участием к горькой судьбе жильцы и незадолго до родов предложил ей обвенчаться. Так появившийся на свет мальчик получил законное имя и фамилию своего приёмного отца — Николай Петрович Горохов. Почти пятнадцать лет Анфиса прожила в столице в тихом, но скудном довольстве, пока супруг не скончался, а жадные его дети от первого брака не отсудили дом и последнее имущество.
Оставив подросшего сына доучиваться в Петербурге, сорокашестилетняя вдова, изношенная и потрёпанная жизнью, вернулась в родные места, скрывая свой столичный брак, отчего в уезде её по-прежнему звали по девичьей фамилии — Тереховой. Блудницу никто принять не решился, кроме одинокой Куркиной, испытывавшей в своё время к ныне покойному отцу Анфисы неразделённое чувство. Так Анфиса и нашла тот самый приют, ранее упомянутый.
Куркина, характера сердобольного и благодетельного, несколько лет спустя по просьбе Анфисы приютила у себя и Николая Петровича Горохова, выдававшегося за дальнего родственника, которого помещица доселе знать не знала. Узнавший о новом жильце Пшеничников решил с ним немедленно познакомиться и спустя пару недель пригласил молодого человека давать уроки своей семнадцатилетней дочери Татьяне, а оставшееся от занятий время студент проводил за какими-то книгами.
Горохов был скромен, или даже скрытен, от остальных. Козлов, часто донимавший его своими расспросами, каждый раз натыкался на странное молчание относительно прошлого молодого человека. Об этом он жаловался Пшеничникову, но тот в ответ просил не мучить Николая Петровича, коли он того не желает. Козлову всё же удалось напугать помещика своим предположением о нечистом и, возможно, «кровавом» прошлом Горохова после прочтения хроники в «Тверских губернских ведомостях» о ловко прятавшемся несколько лет преступнике. Рассказ Козлова об убийце, скрывавшемся под личиной повара в приличном доме одного из уездных городков, заставил-таки Ефима Павловича обратиться к Горохову за разъяснениями. Николай Петрович в ответ до того разнервничался, что с ним случился настоящий припадок, до смерти перепугавший хозяина. Горохов несколько дней провёл дома в горячке и передал через Петра, что впредь отказывается бывать у Пшеничникова, не желая «очернять» его дом своим присутствием и давать уроки его дочери, находясь под таким низким подозрением. Пшеничников, услышав о состоянии Горохова, так встревожился, что примчался в дом Куркиной и просил прощения у молодого человека, Анфисы и самой Куркиной за такой недостойный поступок, приглашая вновь возобновить уроки. С тех пор Ефим Павлович расспросы свои оставил и Козлову запретил докучать Горохову. Так прежний спокойный уклад был восстановлен, и Горохов снова принялся заниматься с Татьяной.
Следующее потрясение с Гороховым случилось, когда его занятия с семнадцатилетней дочерью Пшеничниковых приняли неожиданный оборот. Молодой человек, по настоянию Ефима Павловича, с усердием принялся за уроки, но вскоре влюблённый учитель взапой что-то ей рассказывал и читал стихи. Подобное учительствование привело к тому, что и Татьяна, и Николай Петрович оказались влюблены друг в друга. Учитель преобразился на глазах: он стал весел и сбросил былой печальный вид вместе со своей серой шинелью. У Ефима Павловича он вытребовал дополнительные часы занятий и отчаянно добивался дозволения Елизаветы Андреевны гулять с Татьяной, посвятив прогулки изучению практической стороны ботаники. Елизавета Андреевна, в отличие от Ефима Павловича, летавшего где-то в облаках, своего разрешения на изучение ботаники не дала. Николай Петрович, заручившись поддержкой Ефима Павловича, стоявшего за науку горой, тщетно пытался доказать пользу изучения деревьев и цветов на натуре, но, увы, хозяйка оказалась несгибаема и сказала, что если цветы и деревья так важны для занятий ботаникой, то она пошлёт в лес Петра с топором, и он сюда принесёт сколь угодно деревьев и цветов. Несмотря на это, наши влюблённые были всё же довольны прибавлением нескольких часов к упражнениям, проведя всё лето вместе.
Самый тяжёлый удар постиг Николая Петровича зимой, когда он немного приболел, не имея возможности выходить из дому и посещать Татьяну. Гонимый светлым чувством, он написал ей пылкое письмо, наполненное возвышенными признаниями. Письмо он передал через Петра, пойманного тем же вечером Елизаветой Андреевной, когда тот в свинском состоянии пробирался на девичью половину. Оправдаться он никоим образом не смог и во избежание барского гнева выдал причину своего визита хозяйке. Елизавета Андреевна, будучи женщиной умной и рассудительной, оглашать сей факт не стала, однако дополнительные часы тотчас отменила, а на обычных уроках отныне неизменно усаживалась в соседней гостиной с пяльцами, держа дверь настежь. Догадавшись обо всём, Горохов впал в страшную ипохондрию, написав одну оду смерти и несколько стихотворений об одиночестве человека во Вселенной. Он вновь достал свою серую шинель и превратился в прежнего безжизненного студента, каким его впервые увидели и Пшеничниковы, и Куркина. Появившись вновь в доме соседа, он виду не подал и продолжил прежние занятия под неусыпным присмотром хозяйки, лишь украдкой поглядывая на Татьяну, но подойти и объясниться не решался.
С тех пор в доме Куркиной установилось тягучее, безрадостное затишье. Анфиса Макаровна старела и всё глубже замыкалась в своей озлобленной молчаливости, а Николай Петрович так и остался для всех уездных соседей странным, нелюдимым студентом, безропотно коротавшим дни под крышей чужого имения. С тех пор в доме Куркиной установилось тягучее, безрадостное затишье. Анфиса Макаровна старела и всё глубже замыкалась в своей озлобленной молчаливости, а Николай Петрович так и остался для всех уездных соседей странным, нелюдимым студентом, безропотно коротавшим дни под крышей чужого имения. Никто в округе и помыслить не мог, какая тайная нить связывает этих двоих и во что на самом деле выльется тихая жизнь усадьбы в тот миг, когда на её пороге появится новый владелец — Афанасий Игнатьевич Калачёв.
Между тем в самой спальне разговор на минуту стих: доктор задумчиво глядел в окно на утренний сад, а Калачёв тихо покряхтывал на перине, растирая ушибленную поясницу. Дверь в комнату отворилась, и на пороге показался Модест Николаевич. Вид у него был самый встревоженный. Он подозрительно озирался, разглядывая покои, в которых находился хозяин. Не здороваясь с присутствующими, сыщик сел на кровать возле Калачёва и спросил:
— Вы живы, Афанасий Игнатьевич?
— Типун вам на язык, конечно, жив, — проворчал Калачёв.
— Ну и слава богу, — Анисимов озабоченно нахмурился и глянул на дверь. — Поднимайтесь-ка, господа, поскорее. В усадьбе дела творятся прелюбопытные: экипаж на месте, а Пётр бесследно пропал. Знаете ли, после вчерашних скачек с филимоновским мальчишкой заглядывать в одиночку в покои утопленника я, признаться, не решился — пойдёмте-ка все вместе…

Продолжение следует...


Рецензии