Суриков дом
Как и везде, в те далёкие времена в селе Помра были зажиточные люди – кулаки. Самым богатым у нас считался Иван Суриков. Богател он за счёт того, что скупал в сёлах крупнорогатый скот, потом целыми гуртами гнал его в город, где продавал на бойню по более высокой цене.
Сам хозяин считался простым и добрым человеком, особенно крестьянские ребятишки души в нём не чаяли. Только и ждали, когда дяденька Иван из города на телеге приедет, пряников, конфет им набросает.
Дом у кулаков был большим. На первом этаже, вернее, в полуподвале, находилась кладовая. Здесь же кухня. Рядом с сенями и лестницей наверх была пристроена комната, в которой зимой жили родители престарелые, видимо тут было теплее, чем в других комнатах, дом-то каменный.
Наверху находились две комнаты: спальня и зала, дверь между ними была стеклянной. В спальне стояла огромная кровать с периной и горой подушек. В переднем углу от пола до потолка сверкал позолотой иконостас. Промеж окон стояло зеркало, так же, как и иконостас, высотой оно было от пола до потолка.
С северной стороны был пристрой, наподобие балкона, который называли гулянкой. В летние тёплые вечера хозяин выносил сюда редкую диковинку – граммофон, слушал пластинки. Молодёжь села, да и не только молодёжь, сходились к дому Суриковых слушать песни. Старик никому не доверял свою «музыку», сам тешился.
О степени богатства Ивана Сурикова говорили и надворные постройки. Двор, крепящийся на толстых столбах, был со всех сторон обшит железом, не говоря о крыше. Амбар и сельница – то же самое. И всё это выкрашено в зелёный цвет.
Сам дом окружал высокий забор с проволокой по верху, за ним буйно росла вишня. Летом семья распивала чай под вишнями или у открытых окон в комнате. Можно было видеть, как женская пухлая ручка протягивалась к вишне, пригнув к себе ветку, дама обрывала вишенки и опускала их в стакан.
Брезгливые, говорят, были… Судя хотя бы вот по этому случаю. Вырыли работники во дворе дома колодец, накопилась вода, устоялась, свежей стала. Да побрезговал хозяин чужими вёдрами, крышку приладил, на замок решил колодец запереть. Только сказал домашним о своём решении, глядь на другой день, а вода-то пропала.
Дальние родственники хоть и жили в своём селе, даже не знали, как у кулаков в доме, разве только их дети в Пасху за крашеным яичком сходят, да расскажут. Бедняки все.
Правда, Лизавета Ивановна иногда очень уж такой доброй бывала, что выпарывала из своего широченного сарафана два клина и дарила на юбку Анютке, дочери дальней своей родственницы Пелагеи, или платок плохонький поношенный другой невестящейся девке.
Перед раскулачиванием советовали Лизавете: «Не жалей, отдавай побольше своим-то, аль не видишь, что надвигается». Но всё ещё верила она в благополучный исход. Да напрасно. Не минула и Суриковых волна раскулачивания.
Пошли коммунисты стопудовые замки сбивать с сундуков кулацких. Темнота деревенская на помощь кулакам пришла, попрятали у себя бедняки добро кулацкое, позатыкали их добром прорехи нищенские. После налётов возвращали спрятанное, а те, кто похитрее – себе оставляли, грозясь выдать хозяев добра коммунистам. Здесь-то некоторые родственники и наверстали упущенное, добром не давали, так хитростью взяли. Так и оказались у них на дне сундуков сарафаны миткалевые, казачки расшитые, шали, что кистями землю мели, холсты белёные.
По амбарам бедняков, середняков зерно кулацкое было ссыпано, а те нарочно ключи теряли, может, и взаправду с перепугу кто-то терял.
Богатеи заставляли временно пользоваться их вещами (шубами, одеялами), будто своими. На разные хитрости шли. Одели одну бабу в свою шубу во время налёта, в одеяло добра навертели, будто ребёнка, вот и металась, бедная, по селу. Да не уберегли всё-то добро хозяйское. Ох, и голосила Елизавета Ивановна, когда её добро со двора в село Дальнее Константиново повезли. На самом верху воза зеркало огромное лежало.
Не успела Елизавета Ивановна вновь своё добро припрятанное собрать, померла.
Иногда нет-нет да оказывался на чьей-то детской головке в Пасху платок бархатный. Или парка (головной убор), расшитая парчой, на бал-маскараде мелькал. И вновь уходили они в глубину сундучную, в забвение.
Свидетельство о публикации №226112101781