На Краю 19. 11. 2026
На Краю (до РЕ МИ фа соль ля си)
Вступление
У меня странная привычка. Вернее, не привычка странная…
Тереть закрытые глаза тыльной стороной ладоней или пальцами — в этом ничего странного нет. Я никогда не видел, чтобы кто-то это делал, думаю, это всё же вполне обычно.
Когда так делаешь, можно видеть — уместно ли здесь это слово? — красные, зелёные, синие пятна, и этому есть какое-то научное объяснение. В своё время попалась статья Пола Чурчланда — я запомнил это забавное имя. Там что то про увеличение внутриглазного давления, рецепторы и так далее…
Странно другое — почти всегда, особенно часто в последнее время, я вижу не пятна, а узоры одинаковой формы, которые меняют размеры, цвет и постепенно трансформируются в себе подобные, повторяя себя снова и снова. Это похоже на фракталы Серпинского, только цветные, как мазки на картинах Густава Климта.
Узоры колышутся, как волны, поднимаются сферой, их затягивает воронкой… Всплывает воспоминание… или фантазия…
Это я или кто-то другой? Это было или нет?
Ответа нет. Но… здесь и сейчас есть сторонний наблюдатель.
* * *
Часть 1. «Лето — это маленькая жизнь»
Глава 1. Wanderer
Дача моей одноклассницы. Я на чердаке с её старшей сестрой.
Я не понимаю и совсем не помню, как это случилось. Как вообще это могло произойти?
* * *
— Ты правда не помнишь?
— Ты приехал, кажется, в среду, ближе к вечеру, часов в пять. На даче, кроме меня, никого не было — я готовилась к сессии. Узнав, что до субботы сестры не будет, ты сказал, что уедешь обратно вечерней электричкой.
Я поднялась на второй этаж. Ну, не этаж, а так, слегка благоустроенный чердак, и снова села за конспекты… Но в голову ничего не лезло. К вечеру прохладнее не стало — наоборот, стало жарче, стих ветер. Тяжело и душно, как перед грозой.
— Хочешь, на речку? — крикнула тебе, но ты не ответил.
Я спустилась вниз. Ты уснул на кушетке. Я смотрела и не знала: будить или поехать одной? Откуда ни возьмись появилась Найда. Лизнула тебе руку, ткнулась мордой и, наконец, бесцеремонно положила лапу на грудь.
Ты улыбнулся. Потрепал её по загривку, открыл глаза, медленно обвёл взглядом комнату и остановил взгляд на мне.
Так смотрят, когда хотят что то спросить или сказать, но не могут подобрать слов. А ты просто смотрел и молчал. Хотя нет! Ты смотрел совсем не «просто», и эта неопределённость, это твоё молчание вызывали беспокойство.
— Хочешь, съездим искупаться на Медведицу?
Ты снова не ответил, но на этот раз я смотрела, не отводя взгляда, и требовала ответа.
Ты заёрзал, не находя места, посмотрел налево, направо, будто ища, куда бы спрятаться. Достал из нагрудного кармана пачку Winston, неловко, с трудом вытащил из кармана брюк зажигалку… и не закурил.
— У меня нет плавок, да и пора на электричку.
Ровесник моей сестры — тебе лет пятнадцать, а мне двадцать пять. «Чёрт, мальчишка!» — подумала я.
Но как это всё не по детски! Взгляд в упор, неприкуренная сигарета, немногословность и немой вопрос: «Можно я останусь?», который ты задашь позже, когда это будет уже неизбежно.
— Ты не успеешь на электричку в семнадцать сорок, следующая — в девять двадцать…
Я собиралась ещё что то сказать — что, впрочем, не имело никакого смысла, — просто нужно было хоть что то говорить. Ты прервал на полуслове:
— Хочу.
— Что?!
— Хочу съездить искупаться.
* * *
Да, я вспомнил. Это был Wanderer — у моей прабабушки был такой велосипед. С фонарём, без верхней рамы, дамский. И огромный багажник, на который можно было нагрузить что угодно. На него ты меня и усадила.
Сидеть боком было неудобно — багажная рамка не позволяла устроиться по-дамски, того и гляди упадёшь. Правой рукой держишься за край рамки багажника, левую не знаешь, куда девать. Ты — в купальнике. Кочка. Я хватаюсь за тебя. Рука попадает на грудь. В ужасе отдёргиваю. Ещё кочка. Рука на талии. Твой смех:
— Держись!
Мне чудится запах кардамона. Вспоминается, что случилось в Гурзуфе прошлым летом. Почти дурно, гул в висках, кружится голова. Слава богу, ты, откинув велосипед, сразу прыгнула в реку и не видела, что со мной творится.
Или видела?
Прохлада реки, несколько выкуренных сигарет успокоили и развеяли галлюцинацию запахов.
Искупавшись, ты села рядом и попросила сигарету. Мокрое плечо коснулось моего…
На обратном пути я обнял тебя за талию и не отпускал до самой дачи… Ты не возражала.
Приехали в темноте. Во рту пересохло.
— М… можно я останусь?..
Вернулось заикание.
Ты ничего не ответила. Повернулась спиной, дотянулась до завязки на шее, дёрнула за неё — купальник соскользнул.
Это было более чем «да».
Внезапно вспыхнувшая любовь? Животная страсть? Нет. Точнее, лучше всего это можно было назвать «близостью». Что-то притянуло нас друг к другу.
* * *
Утром в полном смятении я смотрела на тебя, обнажённого, разметавшегося на постели. Не могла понять, как же это случилось…
Ты улыбнулся и только потом открыл глаза. По-моему, ты не спал. Не стесняясь наготы, лежал и улыбался. Это было невыносимо.
За два дня ты произнёс всего несколько фраз. Просто подходил, брал за руку, и мы поднимались на чердак.
В субботу утром я сказала, что тебе пора уезжать. Ты ничего не ответил, даже не кивнул. Но я уже понимала тебя без слов. Ты согласился.
— Я отвезу тебя на электричку.
Твои горячие руки: одна — чуть выше груди, правая — поверх бедра.
— Й-й-й… я вернусь? — спросил ты.
Это была вторая или третья фраза за все эти дни.
— Ты заикался?
* * *
Это было хуже, чем заикание.
У моей прабабушки был свой дом в Симферополе — той самой, у которой был велосипед Wanderer.
* * *
Мне пять лет. В доме много удивительных мест — чердак, погреб, кладовые, сундуки — всё исследовано. Сад таил не меньше неожиданных открытий и загадочных мест.
Я уже знал, что такое погреб, и сколоченная деревянная крышка в укромном уголке сада обещала не меньше сюрпризов, чем лаз в погреб…
Это оказалась старая выгребная яма.
Смывая с меня налипшее вонючее дерьмо, бабушка приговаривала: «Счастливым, везунчиком, будешь».
В следующий раз я засунул прутик в леток улья… С пчёлами я не дружу до сих пор.
Небольшая дверь — маленький то ли домик, то ли сарайчик. Деревянная щеколда-вертушка плотно запирает расщелившуюся дверь… Но я справился. Отворил и вошёл в темноту.
Это был курятник. Куры всполошились и, хлопая крыльями, слетели с насестов. От страха у меня подкосились ноги — я обоссался.
…Не знаю, сколько дней я не мог говорить: было что-то вроде паралича — не мог ходить.
Бабушка возила меня к врачам на своём немецком велосипеде, разместив на багажной планке детский стул и накрепко привязав меня к нему шалью. Походы по врачам не дали результата, и бабушка решила прибегнуть к альтернативным методам лечения. Она лила расплавленный воск в воду, бормотала какие-то заговоры, но я лишь мычал в ответ, а ноги подкашивались — едва сделаю шаг, и падаю.
* * *
Бабушка усадила меня на Wanderer, привязала к стулу, а сзади, в корзинке, примостила курицу.
Приехали в татарскую махаллю. Дверь открыл гном — старушка ростом немногим выше меня. Был полдень: солнце стояло точно над колодцем саманных стен — тот самый миг жаркого дня, когда пропадают все звуки и всё живое прячется в тень, пережидая зной. Привязанного к стулу меня оставили в пыльном дворике.
Во двор вошла та самая сгорбленная старуха. Она держала за лапы чёрную курицу. Прокричав что-то гортанное, полоснула курицу ножом по горлу. И с воплями, с подвыванием, размахивая окровавленным ножом и бьющейся в конвульсиях птицей, направилась ко мне!
Я вскочил — и упал. Стул, к которому был привязан, сломался и отлетел в сторону. Орал: «Баба! Баба!» Дальше не помню. Очнулся уже дома, у бабушки, в кровати; рядом сидела Зенна — наш бернский зенненхунд.
Я начал говорить, смог ходить, но позже обнаружилось, что при малейшем волнении я заикался, а при сильном — впадал в ступор: не мог выговорить ни слова.
* * *
— Как же это странно. Твоё молчание, сосредоточенный взгляд — всё это выглядело очень круто и мужественно.
— Да, странно. Всё это очень странно. Уже больше тридцати лет тебя нет, а мы ведём этот разговор.
Случайная, немыслимым образом достигшая меня новость из Австралии: тебя сбил грузовик. Ночью. В забытой Богом глубинке. Ты ехала на велосипеде. Возможно, это был тот самый Wanderer.
По местным законам на трансконтинентальные шоссе на велосипедах выезжать нельзя. Тем более ночью. Водителя даже не судили — просто несчастный случай.
* * *
Безлунная ночь. Небо усыпано звёздами. О берег разбиваются волны двух океанов. Надо мной — Южный Крест.
* * *
Глава 2. Му му Баскервилей
Год я прожил с родителями в Штатах. Они остались там с младшей сестрой, а я вернулся в Москву. Мне ещё не исполнилось четырнадцати, как началась моя самостоятельная жизнь.
«Самостоятельная», конечно, понятие относительное — я жил с бабушкой.
У бабушки были больные ноги: она с трудом могла сделать несколько шагов и почти всё время передвигалась на коляске. Раз в неделю приходила помощница. Мы вдвоём спускали коляску по лестнице — лифта не было, — и она увозила бабушку гулять на несколько часов. В это время, под орущие Beatles и Rolling Stones, я пылесосил, наводил порядок, раскладывал по комодам чистое бельё, грязное собирал для прачечной.
Ходил в магазины за продуктами. Помогал бабушке готовить, готовил сам под её руководством, иногда сочинял собственные блюда.
При том что у меня было полно забот, у меня была практически неограниченная свобода. Свобода и деньги — гремучая смесь, а деньги у меня были: после похода в магазин всегда оставалась сдача, да и бабушка по доброте душевной могла подкинуть пару-тройку рублей.
* * *
Ещё не настало время тотального дефицита, и в любом заурядном магазине могли «выкинуть» какой нибудь деликатес. У меня в кармане всегда было не меньше десяти рублей, а когда ехал в центр, в Елисеевский или Арбатский гастроном, то и не меньше двадцати пяти–тридцати.
Поход за продуктами был похож на охоту. Я мог сделать два три круга, поочерёдно заходя в четыре ближайших магазина, будто выслеживая добычу. Прилавки были пусты, но через пять минут или полчаса перед ними могла уже быть извивающаяся змеёй очередь. Верным признаком того, что вот вот что то «выкинут», были пустые прилавки и убранные продуктовые подносы. Я занимал позицию у отдела, чтобы оказаться в начале очереди, и ждал… Открывалась дверь в подсобку, и оттуда появлялась продавщица с тамбовскими окороками, сервелатом, бужениной и прочей вкусностью — сама похожая на этот окорок, истекающий слезой.
В мясном отделе была другая хитрость. Там нужно было уметь выбрать хороший кусок мяса. Я в этом был специалист и даже среди невзрачных остатков мог определить два три лучших куска. Продавщица подхватывала их вилкой, и вся очередь замирала в восхищении от вида прекрасной грудинки.
Я был своего рода местной достопримечательностью. Увидев меня в засаде, продавщицы порой подзывали к пустому отделу и выносили из подсобки бумажный свёрток, на котором карандашом была написана цена. Что в свёртке — каждый раз было сюрпризом.
* * *
В тринадцать четырнадцать лет подросткам нужно вырваться из под родительской опеки, самоутвердиться, что то кому то доказать. Я же пребывал в некоей растерянности, граничащей с отчаянием: мне было не перед кем самоутверждаться… Не перед больной же бабушкой.
Я был не такой, как все. Эта моя инаковость стала оборачиваться проблемами, и самые большие были в школе. Большую часть этих проблем я создал сам — сумел настроить против себя не только одноклассников, но и учителей. Чувство собственного превосходства, хоть и не высказанное, считывалось окружающими без слов и выдавало сноба.
В классе был предводитель местной шпаны, который терроризировал всю школу. Чуть ли не в первый день он сделал мне «саечку за испуг».
Подойдя ко мне, он бесцеремонно дёрнул за подбородок.
— Саечка за испуг, — ухмыльнулся он.
А испуга у меня не было.
Он был весь какой то невзрачный, небольшого роста, с мелкими чертами лица и маленькими блёклыми бегающими глазами. Были ярость и презрение к этому клопу. Схватив за грудки, я просто попёр на него. Спиной и затылком он пересчитал несколько парт. После уроков во дворе он ждал меня с ещё четырьмя пацанами, которые были не меньшей комплекции, чем я.
* * *
…Мне шесть лет. Военный городок почти на самой границе с Ираном.
Жаркой туркменской осенью мы носимся детской ватагой по военному городку, играя то в войнушку, то запуская кого то в космос, то осуществляя массированные бомбардировки песочными куличиками случайно забрёдшей отары баранов. Ушибы, мелкие ссадины и жажда — не повод бежать домой, так как это чревато тем, что тебя там и оставят под предлогом обеда или ужина — в зависимости от времени дня. А у нас ещё не закончено строительство ракеты. В космос лечу я!
Когда нестерпимая жажда одолела меня и всю нашу ватагу, я неожиданно вспомнил, что в городе, в маминой школе, стоят цинковые бачки с водой, к которым, как собачка на поводке, цепочкой прикована кружка.
— Я знаю, где есть вода! — и повёл свой народ через пустыню. Ну, почти Моисей.
Пески Каракумы и в самом деле начинались сразу за бетонным забором, который окружал наш городок, но я повёл «народ» в другом направлении — через дыру, минуя КПП, в город. Не скажу, как далеко была мамина школа, но отсутствовали мы долго. В городке обнаружили пропажу двенадцати детей, и началась сущая паника. За давностью лет уже не вспомню, где и при каких обстоятельствах нас обнаружили; не помню, было ли мне за эту вылазку какое то наказание или нет, но именно это стало причиной сдачи меня в детский сад.
Это был понедельник, мой первый день в детском саду, и это был день моего рождения. Воспитательница за завтраком представила меня местному обществу, упомянув, кстати, о дне рождения и сообщив, что есть ещё один именинник, у которого день рождения был вчера. Нестройный детский хор затянул «С днём рождения!», что было совершенно отвратительно. Стоя на стульчике, куда меня бесцеремонно водрузили, я чувствовал себя маленьким партизаном на эшафоте перед казнью. Другой именинник, тоже стоя на стульчике, похоже, получал удовольствие от этого публичного аутодафе. Он улыбался…
Во время дневной прогулки в детском саду мне в затылок прилетел кусок кирпича — полилась кровь. Я обернулся и увидел второго именинника — он улыбался…
Подоспевшая воспитательница не дала мне окончательно его придушить. Как особо опасного рецидивиста меня изолировали от общества на кухне.
Помню вкус свежего хлеба, макаемого в растопленное сливочное масло, которым меня угостила повариха.
* * *
Тот клоп, что пересчитал затылком несколько парт, и ещё четверо оттеснили меня в угол школьного двора, чтобы не сбежал. А я и не собирался.
Один из них улыбался. Зря. Я выбрал его. Вцепившись в горло с остервенением, душил его. Вертелся на земле, пытаясь увернуться от ударов ног; половина из них доставалась не мне.
Его увезла скорая, а меня — милиция. Слава богу, благодаря подоспевшему трудовику, он остался жив, а я цел.
* * *
С учителями у меня тоже не заладилось.
Я легко и складно пересказывал по несколько параграфов из учебника. Но стоило задать дополнительный вопрос — появлялось заикание. Класс радостно смеялся, это вводило меня в ещё более глубокий ступор, и я не мог произнести ни слова. Учителя полагали, что это некий розыгрыш, представление.
У меня появилась кличка «Герасим», которая со временем трансформировалась в «Му му», что меня, впрочем, совсем не задевало. Мне было безразлично. Ко мне никто не обращался, со мной не говорили, не смотрели в глаза.
На переменах случались стычки со старшеклассниками, после которых бывал разбит нос или бровь, синяки… Но дрался я так зло и отчаянно, что вскоре со мной перестали связываться. В моём молчаливом упорстве и ярости они увидели что то звериное. Кличка «Му му» превратилась в «Му му Баскервилей».
Со временем учителя махнули на меня рукой и старались просто лишний раз не вызывать к доске.
За год, что мы прожили в Штатах, я достаточно бегло научился говорить по английски — насколько это вообще возможно в одиннадцать двенадцать лет. Местный нью йоркский подростковый сленг я понимал неплохо, хоть и говорил с ошибками. Этого хватало, чтобы получать «пятёрки» в московской школе. На уроках английского я совершенно не заикался, лишний раз подтверждая мнение учителей, что моё заикание на других занятиях — не что иное, как розыгрыш, представление, издёвка над ними.
Отсутствие заикания на уроках английского навело на мысль: а что, если то, что я хочу сказать, сначала мысленно перевести на английский и только потом сказать по русски? Не сразу, но этот приём начал работать. Постепенно у меня начало получаться говорить без заикания. Нужно было лишь сосредоточиться, сделать «перевод» — и слова не застревали. На это уходило несколько секунд. Со стороны казалось, что я задумался. Никто не знал, что я в это время перевожу сам себя, ищу верное слово, нахожу точный смысл.
Год без родителей я прожил. Или Did I survive? Выжил?
* * *
Глава 3. Южный Крест
В детстве я зачитывался «Приключениями капитана Блада», «Наследником из Калькутты» — и Южный Крест был для меня символом дальних странствий, путеводной звездой, обещанием приключений.
Наступило лето, и меня ждала поездка в Штаты.
Отец встретил меня в JFK и тут же повёз в парикмахерскую, а потом в Macy’s. В результате мой хиппи-образ преобразился в респектабельный Master’s style. Разглядывая себя в зеркале, я понимаю: мне это нравится.
За год между мной и родителями возникла отчуждённость. Ещё более странным образом изменились отношения с сестрой. Взаимное чувство нежности пропало. Она смотрела на меня как на чужого, большей частью просто игнорируя, не замечая, будто меня вовсе нет.
Родители, как могли, пытались это исправить. Каждый уикэнд предпринимались вылазки — то поход в Аппалачи, то рыбалка на О’Раделле или океане, поездка на Ниагарские водопады, полёт в Майами, в Seaquarium, — но отчуждённость никуда не уходила. Через месяц я сказал, что хочу в Москву.
На следующий день мы с отцом рыбачили на скалах. Между поклёвками сибаса он сказал:
— Могу отправить тебя в Москву хоть завтра, но есть другой вариант. Я планирую поездку в Буэнос-Айрес, потом в Кейптаун, оттуда в Лондон и обратно в Нью-Йорк. Днём я буду занят, но вечера будут свободные. Хочешь, могу взять с собой до Лондона, а оттуда ты вернёшься в Москву.
Через неделю мы вылетели в Буэнос-Айрес.
Перелёт с посадкой то ли в Каракасе, то ли ещё где-то — сейчас уже не помню — занял целый день. В отель мы приехали ночью. Отель — золото, парча, бархат. Что-то вроде Версаля или замка Дракулы. Номер — как апартаменты Людовика Четырнадцатого. И в довершение всего — дворецкий.
Во время ужина, который подали в номере, моё предубеждение против дворецкого смягчилось. Он регулярно подливал вино в мой бокал, пока отец это не заметил и не сказал по-испански, что мне хватит. Отец перебросился с дворецким ещё несколькими фразами, потом обратился ко мне — по-испански, но, спохватившись, перешёл на русский:
— Меня завтра рано утром не будет, вернусь вечером, и мы куда-нибудь вместе сходим. Дворецкому я сказал, чтобы он разбудил тебя в семь часов. Позавтракай и закажи себе какую захочешь экскурсию… тут в метро, говорят, ходят деревянные вагоны.
* * *
Перламутрово-розовый свет хлынул из открытых настежь окон.
В номере по-хозяйски орудовал дворецкий. Расправлял складки раздёрнутых портьер, чистил щёточкой мою одежду, поправлял цветочную композицию в огромной вазе.
— ;Buenos d;as, joven se;or! (исп. Доброе утро, молодой господин!)
— ;Buenos d;as! (исп. Доброе утро!) — ответил я.
Закончив суету, оглядев номер и не найдя себе другого занятия, дворецкий замер рядом с кроватью. Похоже, он намеревался удостовериться, встану ли я в назначенные семь часов.
Я продолжал лежать.
— Bonjour, jeune monsieur! (фр. Доброе утро, молодой господин!)
Попытку общаться по-французски я пресёк единственной известной фразой:
— Je ne parle pas fran;ais. (фр. Я не говорю по-французски.)
У меня привычка спать голым, а он, похоже, не собирался уходить. Я продолжал лежать, натянув одеяло до самого подбородка.
— I’m naked. Could you turn away? (англ. Я голый. Ты не мог бы отвернуться?)
Похоже, дворецкий не понимал по-английски. В ответ он продолжал улыбаться.
Было ясно: пока я не встану, он будет стоять и приветствовать меня «с добрым утром» на всех доступных языках.
— Н-ну и хрен с тобой! — Я вылез из-под одеяла. У дворецкого как по волшебству оказался халат, в который он меня облёк. Когда я вышел после душа, в номере его не было — зато на столике уже ждал завтрак.
Дворецкий вновь появился за спиной, как привидение, убрал тарелки и сервировал десерт с кофе. Я достал из саквояжа пачку ментоловых Saratoga, тайком купленную в вендинге, и закурил.
С неизменной улыбкой он бесцеремонно протянул руку, забрал сигарету и затушил её в хрустальной пепельнице, при этом сказал что-то по-испански — я понял только, что там что-то про отца. Типа: «Отец это не одобрит». Я и так это знал.
— Н-н-ну и хрен с тобой! — второй раз за утро произнёс я.
Нужно было придумать развлечения на день. С дворецким общение не заладилось: он не говорил ни по-английски, ни тем более по-русски, к тому же эта опека в высокомерной манере меня раздражала и нервировала.
* * *
На рецепции ждал сюрприз — «Доброе утро!» по-русски.
Старичок франтовато-щеголеватого вида, моего роста или даже чуть ниже, с копной седых волос а-ля Альберт Эйнштейн и пронзительно голубыми глазами, улыбнулся, протянул мне руку.
— Я ваш экскурсовод. Есть ли у вас какие-то предпочтения, пожелания или я могу вам что-то рекомендовать?
Руку я пожал, но заданный им вопрос мне не понравился. Он определял роли: он — ведущий, а я у него вроде как на поводке. Молча смотрел на этого старикашку, думая, что ответить. Ничего вежливого в голову не приходило, а грубить не хотелось, и вдруг я придумал.
— Д-д-давайте я угощу ва-ас кофе и з-задам несколько вопросов, т-тогда и определимся с экскурсией.
Не давая ему возможности что-либо ответить, я повернулся к рецепции и по-английски спросил, где мы можем присесть выпить кофе. Портье ответил, что мы можем расположиться хоть здесь, хоть на веранде, он позовёт официанта.
— Г-где вы х-хотите присесть, здесь или на в-веранде? — обратился я к старикашке.
— Где вам будет удобно.
Я сосредоточился и повторил уже без заикания:
— Где ВЫ хотите присесть?
— Давайте сядем на веранде, сегодня тёплое утро.
— Хорошо.
Мы прошли на веранду. Жестом пригласил его выбрать место.
Ажурная беседка, увитая розовой бугенвиллией, была как нельзя лучше для беседы за чашкой кофе.
— В-вы русский? К-к-как и к-когда вы оказались в Аргентине?
Пусть ваш… р-рассказ будет началом экскурсии.
Он пристально посмотрел на меня.
— Вы интересный молодой человек.
— М-мне не нравится «м-молодой человек».
— А как бы вам хотелось, чтобы я к вам обращался? По имени?
— Нет. П-просто иначе.
— По крови я не русский, — начал он, — мой отец финн, а мать полька. Но моя родина — Россия, и я считаю себя русским.
Он сделал паузу, погружаясь в воспоминания, и продолжил:
«Весь февраль по городу распространялись слухи, что немцы вот-вот войдут в Петроград. Более-менее достоверной информацией нас снабжала приятельница матери, работавшая секретарём в английском посольстве. По её словам, 18 февраля немецкие войска начали наступление и, не встретив сопротивления, вошли в Двинск и Луцк, а 21 февраля — в Минск и Новгород.
Отец был готов вступить в ряды „красных“, чтобы защищать город, но матушка отговорила, сказав, что даже с почти русской фамилией „Аминофф“ своё финское дворянское происхождение, а паче офицерскую выправку он никак не скроет, и его, скорее всего, как тогда изволили говорить, „пустят в расход“.
В Финляндии в это время была своя гражданская война, по слухам, ещё более беспощадная и кровавая, чем та, которая в скором времени ждала Россию, поэтому в последний день февраля восемнадцатого года мои родители со мной и сестрой бежали из Петрограда в Вологду, а оттуда двинулись на восток, с надеждой добраться до Харбина, где у брата отца была мануфактура».
Как раз в это время нам принесли кофе с эклерами. Он отпил кофе, посмотрел на эклеры и усмехнулся.
— Кто бы мог подумать, что почти через шестьдесят лет я буду сидеть в лучшем отеле Буэнос-Айреса и пить кофе с эклерами в вашей компании, ховен сеньор.
Он замолчал, а потом продолжил:
«Не хочу рассказывать вам об этой страшной дороге через всю страну. То, что написано Пастернаком, Булгаковым, Алексеем Толстым об этом времени, даже в малой мере не передаёт тот ужас и отчаяние, охватившие нас и тысячи других беженцев, устремившихся на запад, юг и восток. В дороге мать с сестрой скончались от тифа, а меня с отцом поместили на карантин где-то под Омском, где мы непременно бы отдали богу душу, если б не предприняли отчаянный побег.
В распутицу, внезапно наступившую в невероятно тёплый апрель, мы добрались до Харбина, где нашли мануфактуру брата, но самого его в Харбине не было. Управляющий сказал, что хозяин вот уже как с месяц уехал в Японию, а оттуда по делам собирался дальше ехать в Чили и Аргентину, но вестей от него нет.
В памяти харбинцев ещё были свежи события „боксёрского восстания“. Многие опасались повторения чего-то подобного в нынешнее время, а поведение китайцев давало достаточно тому оснований. Каждый день приносил новости о том, что кого-то ограбили или зарезали. Ждать брата отца в Харбине в такое смутное время представлялось неразумным, и отец решил продолжить наш путь…
Скорее, это был „бег“: начав бежать, мы просто не могли остановиться.
Управляющий снабдил нас некоторой суммой, и с ближайшей оказией мы купили билеты на французский пароход, который шёл в Чили.
В Сантьяго в иммиграционной службе отцу удалось найти запись о брате, но дальше следы терялись, и поиски не увенчались успехом.
Месяц мы провели в карантине. В отличие от омского, карантин в Сантьяго был похож на пансион — трёхразовое питание, лекции по интересу и обязательные занятия по испанскому языку. За время карантина и плавания я преуспел в испанском. Отец не утруждал себя изучением нового языка, зато познакомился с японцем, который тоже был инженером и бегло говорил на немецком, и благодаря ему нашёл будущую работу в Аргентине. Пока мы были в карантине, отцу поступило ещё несколько предложений работы в Чили, но мы решили двинуться в Аргентину.
Сейчас от Сантьяго до Буэнос-Айреса самолётом можно добраться за три-четыре часа или автобусом — меньше чем за сутки. Тогда же этот путь занял больше двух недель».
— Вы знаете, что значит «Аргентина»? — спросил он после паузы.
— Страна серебра?
— «Аргентум» — латинское слово, серебро. Чаще всего «Аргентину» переводят как «страна серебра». Истины ради: серебро здесь есть, но куда больше его в Мексике, Перу и даже Боливии. А впервые страну назвали португальцы — «Терра Арджентеа»…
Он замолчал и повторил:
— «Терра Арджентеа». Это значит «пустая», «пустынная», «ничейная».
«Пройдя перевалы Анд, мы оказались на бескрайних каменистых равнинах Монте. Однообразный пейзаж пустыни постепенно сменился таким же однообразным пейзажем пампы, мало чем напоминающим иллюстрации романа „Пятнадцатилетний капитан“ Жюля Верна.
Медлительный переход из Чили в Аргентину остановил наш „бег“: идти дальше было некуда, дальше была только Огненная Земля и Антарктида.
— Вот так в восемнадцатом году, в пятнадцать лет, я оказался в Аргентине, ховен сеньор».
Он закончил свой рассказ. Мы оба молчали некоторое время. Я достал сигарету и закурил.
— Не думаю, что ваш отец это одобряет.
— Й-я уже слышал сегодня эту ф-ф-фразу… на испанском.
Мы всё ещё сидели молча: я — под впечатлением этой истории, а он, похоже, не мог выйти из своих воспоминаний.
— Скажите, а есть в Буэнос-Айресе такие места, которые вы сами хотели бы посетить, но до сих пор там не были или были очень давно? — неожиданно, без заикания, спросил я.
— Планетарий Галилео, при обсерватории Ла-Платы. Но это не в Буэнос-Айресе.
— Это далеко?
— Часа полтора на автобусе.
— Поехали!
* * *
В автобусе я болтал не меньше экскурсовода. Рассказывал про Москву, про Ленинград, где был в прошлом году со школьной экскурсией. Про Пискарёвское кладбище, про дневник Тани Савичевой. Он в свою очередь рассказывал, как с отцом объездил почти всю Аргентину, успевая вставлять описания достопримечательностей, мимо которых мы проезжали.
В Ла-Плату мы приехали немного раньше одиннадцати часов. Сеанс в планетарии начинался в двенадцать, и мы решили прогуляться в окрестном парке.
Я услышал звуки, которые трудно было спутать с чем-то другим:
— Это ипподром?
— Да, он тут рядом.
— А нас туда пустят? Ну, я имею в виду, меня туда пустят?
— Думаю, да.
Мы посмотрели несколько заездов. Мысленно я делал ставки и болел за выбранную лошадь с таким азартом, как будто поставил на неё всё до последнего песо… Ни одна из них не выиграла забег, но азарт и возбуждение были настоящими, я был счастлив.
Экскурсия и представление в планетарии были интересными, но не более того и, похоже, немного разочаровали нас обоих. После мрака планетария мы вышли на слепящее солнце, и он сказал:
«Примерно девять миллиардов лет назад на расстоянии в сотни миллионов световых лет от Земли в созвездии Южного Креста столкнулись две звезды. Столкновение породило взрыв с выбросом невероятного объёма энергии. В результате этого взрыва образовалось огромное количество аргентума — серебра и других металлов. Со временем в пылевом облаке после взрыва образовались сгустки массы, часть которых под случайным воздействием гравитационных полей направилась в сторону звезды по имени „Солнце“. Кометы, прилетевшие из созвездия Южного Креста, встретил Юпитер и немного отклонил их траекторию таким образом, что одна за другой они упали на Землю, в ту часть Гондваны, которая затем станет Южной и Северной Америкой».
Я слушал его, затаив дыхание, и будто видел эти сгустки серебра и золота, несущиеся во мраке Вселенной.
— Вы, наверное, хотели быть астрономом, изучать звёзды?
— Хотел, но жизнь распорядилась по-другому. Давайте вернёмся в Буэнос-Айрес, и по пути я расскажу, кем хотел быть и кем не стал, а вы, ховен сеньор, расскажете мне, кем хотите стать.
Его рассказ о юности, молодости, зрелых годах удивительным образом переплетался с историей страны и событиями мира.
Обратный путь оказался дольше.
Летнее зимнее солнце готово было скрыться за горизонт, набежали облака, тепло дня сменилось зябкой прохладой вечера. Я замёрз и проголодался.
— Могу вас угостить обедом? — спросил я.
— Нет, вы угостили меня чудесным кофе, и если проголодались, то давайте пообедаем, но угощаю я. Вам обязательно нужно попробовать «асадо». — Он взглянул на часы. — Сейчас самое время, я знаю, где его готовят.
Мы дошли до ближайшей станции метро, проехали пару станций в самых обычных, а не деревянных вагонах и вышли на поверхность рядом с каким-то парком. Соблазнительный запах жареного мяса безошибочно привёл нас к подобию то ли базара, то ли пикника. Посреди парка на железных решётках, под которыми лежали тлеющие угли, жарились огромные куски мяса. Рядом стояли палатки, где можно было взять тарелку и стакан. Мясо отрезал и накладывал гриль-мастер, хлеб, салаты и вино в любом количестве можно было взять в палатках.
В отель мы вернулись затемно. Это был замечательный день. Я поблагодарил моего гида и задал несколько неудобный вопрос:
— К-к-как с с вами р-расс-считаться за э-экскурсию?
— Пусть это вас не беспокоит, ховен сеньор. Со мной уже рассчитались, к тому же я получил удовольствие от нашей встречи, так что я, наверное, должен вам больше, чем вы мне.
Он поклонился, я вместо поклона протянул ему руку, взглянул в его голубые глаза и сказал:
— Спасибо!
* * *
За спиной стоял дворецкий. Пока мы поднимались на лифте и шли по коридорам, я понял, что целый день не заикался.
Дворецкий не только проводил, но и бесцеремонно зашёл вместе со мной в номер.
— Ну и хрен с тобой! — третий раз за день сказал я. На сей раз, не обращая на него внимания, разделся и пошёл в душ, по ходу указав дворецкому на сброшенную одежду и сказав по-английски, что всё пропахло дымом и нужно постирать и высушить.
После душа, завернувшись в халат не по росту, уселся смотреть своих любимых Bugs Bunny и Pink Panther.
Для полного счастья мне не хватало мороженого с орешками и карамелью. Не успел об этом подумать, как появился дворецкий, подобно джину из лампы Алладина. Я представил его не в чопорно красно-чёрном сюртуке, а в шёлковых шальварах, с чалмой на голове. Меня это страшно развеселило, я не смог сдержаться и рассмеялся.
Я по-английски попросил его подать мне мороженое с кешью, грецкими орехами, солёной карамелью и капелькой рома.
— S;, por supuesto, joven se;or. (исп. Да, конечно, молодой господин.)
Всё-таки он понимал английский.
Не помню, как я заснул и оказался в постели.
Разбудил отец.
— Молодец, что поспал. Вставай, мы идём в Камино — слушать танго, смотреть танго, маламбо, гулять по Авениде де Хулио и Авениде Коррьентес, кушать пиццу. В общем, развлекаться. — У отца явно было хорошее настроение.
* * *
В лобби отеля — чему я совсем не удивился — нас ждал мой утренний экскурсовод.
— ;Buenas noches, se;or Aminoff! (исп. Добрый вечер, сеньор Аминофф!)
— ;Buenas noches, joven se;or! (исп. Добрый вечер, молодой господин!) Вы уже бегло говорите на испанском?
— Нет, всего лишь несколько фраз.
Ночной Буэнос Айрес не произвёл на меня какого то особенного впечатления. Шумная толпа, театральные жесты, громкая музыка, едкий дым сигарет, красивое танго и маламбо, но после первого просмотра все последующие выглядят однообразно, а пицца гораздо хуже, чем в Нью Йорке…
Отец постоянно о чём то говорил с экскурсоводом то на испанском, то на русском, неожиданно переходя на немецкий, не обращая на меня особого внимания. Этим я успешно и воспользовался — заказал пару бокалов вина, но на третьем заказе меня застукали. Отец попросил для меня имбирное пиво.
Очевидно, в Аргентине, а может быть, только в этом заведении, понятия не имели о том, что имбирное пиво, как его иначе называют «джинджер эйл», — это безалкогольный напиток, поэтому мне принесли Hard Ginger Beer вместо безалкогольного. Я не возражал, а лишь попросил солёных орешков.
Мне показалось, что отец и сеньор Аминофф обсуждают уже не дела, а меня. Я несколько раз услышал: «hijo», «de que la excursion», «lo planeado»… — речь точно шла обо мне.
После пары бокалов вина и пинты имбирного пива я был немного пьян и выдал то, на что трезвый не решился бы:
— П п пока вы обсуждали д д деловые вопросы на а а испанском и немецком — это было куда ни шло, н но обсуждать м меня в моём присутствии — это не к красиво.
— Вы правы, ховен сеньор, я прошу прощения. Я говорил вашему отцу, что вы меня очень удивили. Это был первый раз, когда у меня, как у экскурсовода, забрали инициативу.
Он повернулся к отцу и продолжил:
— Вашему сыну будет очень непросто по жизни.
А затем обратился снова ко мне:
— А вам, ховен сеньор, я желаю терпения и гибкости. Научитесь терпеть и сгибаться, чтобы не сломаться под встречным напором.
* * *
Прямого перелёта из Буэнос Айреса в Кейптаун не было. Нам предстояла пересадка в Сан Паулу на стыковочный рейс.
Буэнос Айрес провожал малиновым рассветом, разлившимся над океаном во весь горизонт.
Самолёт летел вдоль береговой линии, то удаляясь в сторону океана, то пролетая над сельвой, горами и серебристыми жилами рек. Эти пейзажи завораживали, и я не заметил, как задремал.
Очнулся от толчка — отец затягивал на мне ремень безопасности. За стеклом иллюминатора плыли свинцовые тучи, самолёт потряхивало, и каждый сильный толчок сопровождался испуганными возгласами пассажиров.
Минут через пять самолёт нырнул в грозу. Раскаты грома перекрывали натужный вой турбин. Все истово молились. За стеклом иллюминатора была кромешная тьма, сквозь которую время от времени прорывались вспышки молний. Самолёт уже не потряхивало, а бросало из стороны в сторону, он проваливался в воздушные ямы и снова набирал высоту. По салону распространился тошнотворный кисло сладкий запах блевотины.
…И вдруг я рассмеялся… странный ход мыслей.
Не могу сказать, откуда, но вспомнилось изречение: «Люди делятся на три категории: на живых, мёртвых и тех, кто в море». Я про себя добавил: «И тех, кто в небе».
У моряков есть традиция: при приближении шторма, перед боем или перед лицом другой смертельной опасности переодеться в чистую и лучшую одежду — дань уважения Богу, перед судом которого, возможно, предстоит предстать.
А вот каково это — быть выковырянным в виде паштета из расплющенной жестяной банки вперемешку с блевотиной? Как на это посмотрит Бог?
Отец смотрел на меня с удивлением:
— Ты что, смеёшься? Страшно?
И уже совсем не сдерживая смех:
— Конечно, страшно! Но смеюсь не поэтому.
Рассказал о своих мыслях. Он улыбнулся, а потом и сам рассмеялся. Он пожал мою руку и сказал:
— Всё будет хорошо, мы скоро вырвемся из грозы.
И правда, сделав ещё один, на пределе мощности, надсадный рывок, самолёт выскочил из облаков, вонзив себя в бескрайнюю голубизну неба.
Грозовой фронт остался позади. Облака рассеялись, и мы пошли на посадку.
* * *
До стыковочного рейса в Кейптаун было больше трёх часов.
— Мы можем сегодня последний раз поесть на земле. — У отца плохо получалось шутить. — Я знаю тут один ресторан, поблизости, в горах. Красивое место. Едем?
— Конечно, поехали.
Как ему удавалось объясняться с персоналом в аэропорту и таксистом, который говорил только на португальском, — загадка. Кажется, он использовал весь свой лингвистический запас. Испанский чередовался с английским; в безвыходной ситуации (полное непонимание) в ход шёл немецкий и французский — и несколько раз даже русский мат. «Универсальный русский» вызывал неописуемый восторг: «Nossa! Voc; ; russo!?» (порт. «Ого! Вы русский!?») — все расплывались в улыбке.
Другой загадкой было — откуда отец знает «здесь поблизости хороший ресторан в горах»? Но было негласное правило: вопросы не задавать…
На вопросы я научился находить ответы сам.
* * *
В московской квартире, в спальне родителей, была глубокая ниша, в которой оборудовали шкаф. За одной из стенок шкафа был проход дальше вглубь — там было что-то вроде гардеробной или секретной кладовой, в которой хранилось множество удивительных и интригующих вещей.
Любопытство, страсть к исследованиям неумолимо влекли меня в эту кладовку. Там были аккуратно перевязанные стопки писем, папки с какими-то документами. Обнаружил там самиздатовский томик Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ», который начал читать, но бросил — уж очень противное чтиво…
Самой поразительной находкой оказалась небольшая коробка, в которой лежали новенькие погоны подполковника ВВС, медали и несколько орденов…
* * *
В Кейптаун мы прилетели рано утром следующего дня.
Из за разницы во времени и долгого перелёта единственным желанием по прилёте было — спать!
Путь от аэропорта до гостиницы был недолгим. Красивое место, на самом берегу океана, радушный приём и весёлое щебетание прислуги — это развеяло моё сонно зевотное состояние. Завтрак накрыли на веранде.
Бодряще прохладно, даже холодно от влажного солёного бриза. Океан слышен, но не виден: волны разбиваются о берег где то совсем рядом. Тот самый миг между ночью и утром, когда все краски стёрты, а серый цвет скрадывает любые очертания.
Утренняя прохлада, похоже, нравилась отцу и только бодрила его; меня же вскоре начало трясти от холода. Прислуга принесла плед. Я завернулся в него, как в кокон. Горячий ароматный напиток с травами, похожий на глинтвейн, оказался лучше кофе и согрел меня.
Рассвет был похож на увертюру Верди к опере «Набукко». Сначала неуверенные цвета и звуки сменились яркими красками, открылся горизонт. На пляж вместе с волнами выбежали пингвины. Они двигались в такт неслышной мелодии. Рассвет заполнил оранжево мажорными нотами океан и небо. А в финале увертюры появились смешные птички, бегающие за волнами и от волн, точно в соответствии с партитурой.
Завтрак, который был вроде как и ужином, окончательно меня разморил, и я отправился спать.
Проснулся далеко за полдень.
Во всей гостинице — ни души. На рецепции не было никого. В лобби я обнаружил старинный телефонный аппарат без циферблата. Поднял трубку — гудка нет, но раздались щелчки, шипение, и мне ответил коммутатор. Я объяснил, что я в холле и хотел бы пообедать. Мне что то ответили, и я догадался, что это был английский, но с таким акцентом, что не разобрал ни слова.
Достал наполовину пустую пачку Saratoga, закурил. Вспомнил дворецкого: уж он то точно накормил бы.
Прошло минут десять — никто не появился. Похоже, обеда не будет.
О времени я имел представление приблизительное. Судя по солнцу — около трёх четырёх. Нельзя было упустить шанс искупаться сразу в двух океанах.
Берег обрывался резко и глубоко. Вода ледяная — я выскочил через несколько секунд, как те самые пингвины, которых, впрочем, сейчас нигде не было.
С террасы мне возбуждённо махал и что то кричал негр… Похоже, мне всё таки приготовили ланч.
На террасе действительно был накрыт стол. Возбуждённо жестикулируя, он повторял одну и ту же фразу: «Но пенгус, а шакс! Но сим!!! Сим пул!» Понять абракадабру было невозможно. Он устроил пантомиму, и до меня наконец дошло: «Нет пингвинов, есть акулы! Плавать нельзя! Можно в бассейне!»
После обеда заняться было решительно нечем. Я поплавал в бассейне, выкурил ещё пару сигарет, обнаружил библиотеку. В ней, кроме сборника стихов Rockets at the Noon, не нашлось ничего, что могло бы меня заинтересовать.
Время от времени я обнаруживал за собой слежку того самого негра, который, очевидно, опасался, что я снова пойду плавать в океан, где меня сожрут акулы.
Послонялся без дела в саду, прихватил томик стихов, вернулся в номер и вскоре под строки:
Upwards it climbs, a trail of fire,
Beyond the clouds, ever higher.
Man’s dream in metal, skyward thrust,
Breaking bonds, shaking off the dust.
(англ. Вверх взмывает огненный след, выше облаков, всё выше. Мечта человека в металле рвётся в небо, разрывая путы, стряхивая пыль.)
— заснул.
К вечеру пейзаж преобразился, как будто старый фильм обработали в Technicolor. Блёклые тона приобрели контрастные и выразительные оттенки, а без того яркие краски стали похожи на мазки Корнелиуса Боша.
Снова воспользовался «волшебным» телефоном и попросил кофе с каким нибудь десертом. Сидел на веранде со сборником стихов, но от чтения вновь отвлекли появившиеся пингвины и птички.
С местным временем я разобрался. Не дождавшись появления отца, заказал ужин. Занять себя было нечем. Около полуночи кончились сигареты. Взял сборник Rockets at the Noon и начал учить стихи наизусть.
Проснулся до рассвета. Отца не было. Не скажу, что нервничал, но беспокойство росло, а в голову лезли мысли: что случилось, почему его нет, что делать, если не появится?
Мучило отсутствие сигарет.
Улучив момент, когда за мной не было слежки, ещё раз искупался в океане. Устроил настоящий заплыв. Ледяная вода взбодрила, а скверное настроение сменилось спокойствием: всё будет хорошо.
Отец появился на следующие сутки около полудня. Я сидел на веранде в саду и видел, как подъехало такси. Не помню, в какого цвета рубашке он был перед отъездом, но по прошествии трёх дней и рубашка, и брюки, и перекинутый через плечо пиджак — всё было в кирпично оранжевой пыли. Лицо такого же цвета.
Он увидел меня, подошёл, молча похлопал по плечу. Огляделся, очевидно надеясь увидеть кого то из персонала, но, как обычно, никого не было.
— Пива бы сейчас выпил!
— И я тоже… — сказал категорично, уверенно, что имею на это право.
* * *
Планы поменялись, и на следующий день мне забронировали билеты в Каир — вылет рано утром, а оттуда стыковочным рейсом в Москву. О своих планах отец не сообщил, но сказал, что вечер проведём вместе.
Побывали на вершине Столовой горы, откуда открывался такой вид, что хотелось расправить руки-крылья и парить над землёй и океаном. Поужинали на набережной. Вернувшись в гостиницу, пошли на пляж — смотреть звёзды.
Я вдруг спросил отца: — Что ты помнишь из детства?
— Почти ничего, очень мало. Словно ластиком всё стёрто. Ты знаешь, моё детство пришлось на войну. Самое раннее воспоминание: мне пять или шесть, я на Сахалине, с отцом, без матери. Помню только снег и печку с открытой заслонкой, откуда вываливаются угольки. Я один, мне страшно: вдруг пожар? Кружкой лью воду в заслонку. Потом — Алма Ата, бабушка, с двоюродными братьями воруем картошку в поле. А после войны — Польша. Я с матерью, кругом завалы, разрушенные дома. Она делает замеры, а я вроде как помогаю ей.
Прервав свой рассказ, он сказал:
— Утром я дам тебе фотоаппарат. Не пользуйся им в дороге. В Шереметьево тебя встретят и заберут его.
— Понятно… — Помолчав, я спросил: — А это всё, что ты помнишь из детства?
— Ты знаешь, да… Впрочем, вот ещё: тоже Сахалин. Отец вскакивает на лошадь, а она его кусает за ногу. Наверное, из за этого я настороженно отношусь к лошадям. А ты не боишься ни лошадей, ни коров, ни собак. Странно, откуда в тебе это?
Он запустил руку в мою шевелюру, потрепал по голове:
— Надо было подстричь перед отъездом. Опять патлы отросли.
* * *
Я откинулся на спину — надо мной Южный Крест. О берег разбиваются волны двух океанов.
Закрыл глаза и увидел пятна. Они обретают формы, превращаются в своё большее подобие, растут, заполняя мозг, и вдруг рассыпаются на мельчайшие фрагменты, снова начинают расти и вновь рассыпаются, и так без конца… Фракталы — воспоминания о том, что ещё не случилось.
* * *
Глава 4. Ти ще умреш
Осень, а дождей всё нет. С утра дует восточный ветер, поднимая пыль с уже распаханных полей.
Собирал виноград, оступился и упал с лестницы. Сломанное ребро, аллергический ринит и сопутствующее ему чихание — идеальная комбинация для острых ощущений.
Повернулся на правый бок и проснулся от боли. Укрыл одеяльцем Соньку: она свернулась калачиком в люльке, похоже, замёрзла…
* * *
И вспомнил: мне снился ты.
Что мне в тебе всегда нравилось — так это отсутствие показного сострадания и прочих условностей. Ты ткнул пальцем в центр расплывшегося синяка, я охнул от боли… и проснулся… или нет?
* * *
— Да, точно, сломано. Ну, это тебе месяца на два неприятностей, а будешь чихать — и на три растянуть можно.
Выглядел ты совсем не так, как тогда в Софии. Не было огромных закрученных усов, бакенбардов и пышной бороды топором — в общем, вполне европейский вид.
— Ты что, всё сбрил? — вопрос был нелепый, но вполне подходящий для этой ситуации.
— Нет. Это специально для тебя. Что, с бородой больше нравится?
— Нет. Пусть лучше так.
В Софии я тебя не узнал. Просто взгляд остановился на самой живописной фигуре в делегации — чалма, мундир, эполеты: типичный сикх. Но когда ты повернулся и мы встретились взглядом, я остолбенел: это был ты!
— А я увидел тебя сразу, как только вы вошли в приёмную. Если бы отвёл взгляд, ты бы, наверное, меня и не узнал.
— Наверное. Двое русских на болгаро-индийских переговорах — это, конечно, перебор. Я старался даже не глядеть в твою сторону, но нет-нет да отрывал взгляд от блокнота, и ты в тот же миг смотрел на меня. Согласись, ситуация была забавная!
— Вовсе нет. Я тоже старался не смотреть. Ты не представляешь, что значит за шестнадцать лет дослужиться в индийском ВМФ до капитана. В Directorate of Naval Intelligence знают, кто я, откуда. Когда мы перебрались из Австралии в Индию и меня позвали во флот, я, конечно, рассказал о себе всё — скрывать не имело смысла. Если бы что-то вылезло потом, у меня были бы не «проблемы», а нечто гораздо большее. В одно они никак не могли поверить в: что я родом из Хамирпура. Впрочем, сами нашли подтверждение — какие-то документы, и это быстро решило вопрос гражданства. Со временем для всех стало проще считать меня сикхом.
Но вот как ты оказался там, среди болгар?! Никто бы не поверил, что двое русских на этих переговорах — случайность. Больше всего я боялся, что ты придёшь ко мне в гостиницу. А потом на верфи я постоянно думал о тебе и ждал, и всё-таки надеялся, что придёшь.
— Я знаю. Я всё понял. Я увидел испуг в твоих глазах, потому и не пришёл — ни тогда, ни после. Но был рад видеть тебя и знать, что ты не умер.
* * *
Она позвонила и попросила встретиться в болгарском торгпредстве. Сидела молча: было видно, что не знает, как начать разговор.
— Рем сказал, что тебе можно доверять.
— «Рем»?
— Да. Он сказал: если я так его назову, ты поймёшь — всё сказанное — это и от его имени тоже.
— Понятно. Так в чём дело?
— Мы решили уехать в Болгарию, вот только его никто не выпустит. Мама сказала: ему нужно «умереть», остальное она устроит. Несколько дней назад его забрали в психушку. Сегодня он покончил с собой. Я звонила в Кащенко, сказала, что я его гражданская жена. Вечером еду в Питер на опознание. Если спросят, кто ещё может опознать, я скажу — ты.
Вот так я узнал, что ты «умер». То, что ты попал в психушку, я знал — это было неудивительно. А в то, что покончил с собой, не верил. Как вы это провернули?
Я знаю, отец её был послом, а мать, если не ошибаюсь, какой-то «шишкой» в болгарском КГБ. Это она всё устроила?
— Да. Всё так. — Ты встал, по-хозяйски прошёл к бару, достал Black Velvet, налил нам обоим и начал рассказ.
«Пока я был в училище, она каждый раз срывалась из Москвы в Питер — в мои увольнения. После училища, ты знаешь, я служил в Лиинахамари. Туда она приезжать не могла — иностранка. Писем не писала, не звонила. Я думал, всё кончено.
Через два года меня перевели в штаб в Питере.
Вечером, идя в общагу (в двух шагах от Дворцовой), в арке-проходе я увидел тень, отделившуюся от стены. Это была она.
Она ждала. Ждала два года и бог знает сколько часов этим холодным осенним вечером! Как такое возможно?! Я не любил её. Почти забыл. Она была для меня лишь одной из… Но она решила иначе. Первый раз за много лет — а может, вообще впервые в жизни — я понял, что кому-то нужен.
Она сняла квартиру в этом же дворе-колодце. Несмотря на конспирацию, моё частое отсутствие в общежитии стало заметно — в отделе подкалывали, шутили. Осенью и зимой ранние сумерки и ниспадающая вслед за ними тьма были нашими союзниками. Но пришла питерская пьяная весна, одурманила — вся конспирация полетела к чертям. Мы потеряли голову и осторожность. Целовались на каждом углу; выходя из проходной штаба, я уже видел её.
Закончилось предсказуемо: вызвали в спецотдел и объяснили: связь с гражданкой иностранного государства им известна. Если не прекращу — будут проблемы.
Позже узнал: с ней поговорили в тот же день. Вечером, когда пришёл домой, её не было.»
Ты остановился и отхлебнул виски.
— Помнишь тот год, когда погибли мои родители и брат?
— Конечно, помню. Помню ваш «арест» в Сертолово, помню всё, что случилось в Гурзуфе, и нашу размолвку после…
Ты еле заметно улыбнулся, снова глотнул Black Velvet и продолжил.
«То безграничное отчаяние было связано не с потерей отца, брата, мамы — а с потерей надежды быть кому-то нужным, быть любимым.
И вот она пропала, не оставив даже записки. Снова то же чувство: я один, я никому не нужен.
Не могу сказать, сколько дней или недель я, как автомат, выполнял положенные функции. А засыпая, задавал себе один вопрос: „Ради чего стоит завтра проснуться?“ — и не находил ответа.
Самым тяжёлым днём было воскресенье. Я не знал, чем себя занять. И вот в очередное воскресенье — то ли утро, то ли день — я понял: нужно идти в Летний сад. От апатии, которая преследовала меня, не осталось и следа. Летний сад был нашим любимым местом. Я почему-то был уверен: она ждёт меня там.
Еле сдерживаясь, чтобы не бежать, я быстро дошёл. Вот те самые аллеи. Наша скамейка, скрытая в самом укромном углу и потому никогда не занятая… Пустая… Её там нет. Странно, но это не расстроило. Напротив, было чувство: я всё сделал правильно. Я там, где нужно. Просто нужно ждать. Я сел и стал ждать.
Из-за поворота аллеи вышла женщина — она шла ко мне.
— Здравствуй, — сказала она с необычным акцентом. — Судя по тому, что ти здэс, смысла задавать всэ вопросы, што я хотела, нэт. Она сказала, што ти её любиш. То, што она без ума от тэбя, я знаю. Но ти её не любиш.
Я понял: это была её мать. Я никогда её не видел, только слышал. Хотел возразить, но она не дала.
— Ти её не любиш, — повторила она. — Но она тэбе нужна. Это лучше, чем любов.
— Слушай внимателно. Не знаю как, но она сказала: „Ти можеш, ти должен попаст в лудница…“
— Куда? — не понял я.
— …дом без ума. Кащенко. Это нужно сделать очень быстро — два-три дни. Там ти ште умреш. Не ти — другой умреш, а ти — другой выдеш оттуда через две-три седмицы. Трябва да знам кой може да идентифицира тялото. Някой твой приятел. Разбираш?
Она окончательно перешла на болгарский, но я всё понял. Я назвал тебя.
— Добре, тогава с Бог!»
Ты прервал рассказ, взял со стола бутылку виски и вернул её в бар.
* * *
Сломанное ребро дало о себе знать такой вспышкой боли, что весь мир рассыпался на сверкающие сегменты разного размера, но одинаковой формы — фигуры, перетекающие одна в другую…
Утром я боялся спуститься и увидеть на столе два стакана из-под виски. Но их не было. Бутылка стояла в баре… Значит, просто сон. Пока ещё не биполярка.
Сбор винограда, поездка в Несебр, потом в Софию, другие неотложные дела — всё стёрло воспоминания об этом сне. Фракталы Серпинского не появлялись.
* * *
Глава 5. Портрет Филиппо Маринетти
В Софии произошла встреча. Меня давно хотели с ним познакомить. Он был публичной и одиозной фигурой: постоянно мелькал на телевидении, вёл программы — от политических ток-шоу до музыкальных.
Несмотря на моё предубеждение, наша встреча всё-таки состоялась и оказалась интересной: разговор неведомым образом свернул к футуристам.
Как течение в искусстве футуризм меня не интересовал, но как философия, идеология — несомненно. Его поразило моё замечание: футуризм в Италии, по сути, явился предтечей фашизма.
Неожиданно он спросил, может ли пригласить меня на своё ток-шоу. Я ответил: нет. Вряд ли он привык к отказам, и это его удивило.
Когда я вернулся домой, он позвонил. Долго убеждал: тема, мол, чрезвычайно актуальна, звал на шоу. Мне только этого не хватало — светиться!
В конце концов договорились: я подготовлю для него материалы.
Засиделся допоздна. Среди сотен иллюстраций — русских и итальянских футуристов — в который раз остановился на Освальдо Перуцци. Портрет Филиппо Маринетти. Именно этот портрет кого-то смутно напоминал.
* * *
Порыв ветра отбросил шторы. Встал закрыть окно и, когда обернулся, увидел тебя.
Ты сидел и рассматривал портрет Маринетти.
— Нет, совсем не похож.
— Кто не похож?
— Никто. Маринетти не похож на Маринетти, и я не похож на него.
Ты оценивающе посмотрел на меня:
— Если кто-то и похож, так это ты. И вообще всё это — mind games.
— Ты тоже плод игры моего мозга?
— Конечно. А как же иначе? Как в твоих стихах: «Мои поля, озёра и туманы — всё это мысль, облёкшаяся в плоть». Дальше не помню, но там было и наоборот: «…всё это плоть, облёкшаяся в мысль». Или, как говорил Сеченов: «Для мозга нет никакой разницы — реальные это события, их последствия или воспоминания о них».
— Ну хорошо, успокоил. Тогда кто продолжит рассказ? Ты или я?
— Нет никакой разницы.
— Конечно. Тогда давай, попробую я.
Опознавать «твой труп» меня не позвали. Через три недели она позвонила и снова попросила прийти в торгпредство.
Вот тогда я тебя действительно не узнал. Ты всегда напоминал мне то ли игривого щенка, то ли злобного волчонка, то ли священную корову Камадхену с лоснящейся шкурой — в тебе была животная энергия. А тогда передо мной сидел вроде как не ты.
Ты перебил меня:
— Увы, это действительно фантазия. Мы не увиделись перед моим бегством и не попрощались. Я хотел встретиться, но её мать сказала: опасно.
— Я понимаю. Ладно, рассказывай ты. Как вам это удалось провернуть? Для начала — как ты угодил в психушку?
* * *
Когда в Летнем саду она ушла, я продолжал сидеть и размышлять, как же мне попасть в «дом без ума». Учитывая сжатые сроки — два-три дня, — устраивать запой было поздно. Резать руки или калечить себя ещё каким-то образом не хотелось.
Недавно прочитал «Мастера и Маргариту», вспомнил Бездомного, и мне пришла в голову идея искупаться в Неве. А для верности решил ещё и раздеться — прямо здесь, в Летнем саду.
Снял кроссовки, аккуратно сложил одежду на скамейке. Подумав, снял часы Seiko — с ними было жалко расставаться: это был твой подарок. Но когда я положил их на стопку одежды, они лаконично завершили композицию.
Нужно было погрузиться в некий транс, чтобы не шарахаться от встречных и в общем выглядеть, как подобает сумасшедшему.
Я вспомнил тебя! Вспомнил, как ты нагишом шёл через пол-Гурзуфа, ни на кого не обращая внимания, а я шёл рядом, сгорая от стыда; у тебя же не было и тени смущенья.
* * *
— Да, помню.
Прабабушка летом снимала домик в Гурзуфе — на несколько недель. В то лето твои и мои родители пересеклись в Москве и решили устроить сплав на байдарках — то ли в Карелии, то ли на Алтае, — а нас отправили в Симферополь.
Зная меня, а тут ещё и ты — всего на год старше, — бабушка решила не рисковать и в срочном порядке стала готовить наш отъезд в Гурзуф.
Она ушла на почту звонить приятельнице, а я решил показать тебе все достопримечательности её дома и сада. Чердак, как и погреб, оказался предусмотрительно заперт. Я не расстроился и повёл тебя в знакомый мне курятник, но куры, сволочи, в этот раз не устроили переполоха — напугать тебя не удалось.
Потерпев три неудачи, я запер тебя в летнем сортире, за что получил люлей от вернувшейся бабушки. После обеда подстрекал достать мёд из улья, но ты не поддался.
За два дня была пресечена попытка поджога, заделана дыра в крыше сарая (появившаяся вследствие моего прыжка с гаража), я был обрит наголо, потому что притащил в дом половину блох от пса, с которым сдружился на улице.
На третий день бабушка переехала с нами в Гурзуф.
Пару дней водила нас на пляж и убедилась: разрушить бетонную набережную мне одному не под силу, а ты не горишь желанием участвовать в моих предприятиях и вообще проявляешь верх благоразумия, — и сделала опрометчивый вывод: на пару часов нас можно отпускать одних.
Небольшой пляж, к которому спускалась улица от дома тёти Люси (в нём мы остановились), всегда был переполнен. Слева он обрывался стеной скал, уходящих в море.
За этими скалами, я знал, есть ещё один укромный пляж. А дальше за ним — совсем дикое место: огромный камень, полого спускавшийся в море.
Как ты решился — не знаю, но я уговорил, и ты поплыл.
Уже тогда ты был крупным, сильным, выглядел старше своих лет на два-три года, но плавать хорошо не умел.
Обогнув скалы, ты с трудом доплыл до пляжа. По малолетней глупости я не заметил, что ты выбился из сил. Быстро обсохнув и согревшись, я снова полез в море — до заветного камня оставалось совсем ничего, всего лишь обогнуть ещё одну скалу.
Почему обернулся? Не знаю… Но я обернулся и увидел: твоя голова, словно поплавок, то появляется над водой, то пропадает.
Когда я подплыл, ты уже перестал грести и, похоже, решил утонуть. Я хотел помочь, но не знал как. Подплыл, и ты схватил меня за плечи — тебе это помогло держаться, но я оказался под водой и не мог дышать.
Я нырнул вглубь, увлекая тебя за собой, и ты отпустил. Нырнув ещё глубже, оказался под тобой и подтолкнул вверх. Так, раз за разом подныривая, смог дотолкать тебя до скал, где ты, цепляясь за выступы, кое-как отдышался.
Бухта с тем камнем, плавно уходящим в море, была за краем скалы.
* * *
Обычно разговорчивый — интересно было слушать твои рассказы про Индию, слонов, павлинов, мартышек и леопардов, которые могут прийти ночью в город и утащить собаку или ребёнка, — ты лежал демонстративно в стороне и молчал. Похоже, обиделся.
— Я не обиделся. Это было хуже — уязвлённое самолюбие. Никакой благодарности за спасение у меня не было. К тому же ты снял плавки, свернул их в валик, положил под голову и, не стесняясь, загорал голышом… А я стеснялся.
Моё настроение улучшилось только после того, как твои плавки смыло волной. Сколько ты ни нырял, найти не мог. Я шутил: будешь теперь как папуас жить на острове, — пока не задумался: а как я без тебя выберусь отсюда? Ведь точно утону.
— А у меня был план — дождаться ночи и под покровом тьмы добраться домой. Но всё разрешилось иначе. Кто-то из отдыхающих заметил наш заплыв и сообщил спасателям. Или они сами курсировали вдоль берега и обнаружили нас.
— Малюки, ви що тут робите? Як ви сюди забралися? А де твої труси?
Из трёх вопросов я ответил только на последний:
— Утїкли!
Я думал, «утїкли» значит «уплыли», «утонули», но позже узнал: это значит «убежали».
Нас загрузили на катер и привезли на городской пляж. Толпа встретила нас аплодисментами, а бабушка — здоровенной палкой в руках.
— ;otr, z;oczy;ca, chcesz mojej ;mierci?! ;otr! Gdzie s; twoje k;piel;wki, bezwstydny? — Бабушка ругалась по-польски и грозила палкой, но не била.
Ты взял вину на себя, сказал, что это был твой замысел — плыть на скалы. Тычки палкой это не смягчило, но твою солидарность я оценил.
* * *
Ты грустно улыбнулся.
— Да, всё так и было.
И продолжил рассказ:
— Погрузившись в эти воспоминания, я шёл по Хозяйственной аллее Летнего сада, не обращая внимания на редких встречных, которые шарахались от голого мужика. Вышел на Прачечный мост, залез на гранитный парапет и…
В этот самый момент солнце скрылось за тучами, вода стала тёмно-свинцовой. Над рекой промчался стремительный порыв ветра, подхватил стаю чёрноголовых чаек и толкнул меня в спину. Если б не этот порыв, возможно, я бы и не прыгнул.
Меня подхватило течение, завертело, закрутило. Я понял: выплыть к Петропавловской крепости не смогу. Борясь с течением, с трудом выбрался возле Ростральной колонны. Порядком замёрз, трясло от холода. Думаю, вид у меня был вполне сумасшедший.
Не зная, что делать дальше, решил забраться на колени к Посейдону, но неожиданно оперативно подоспел милицейский воронок, а следом — карета скорой.
Между милицией и врачами началось подобие производственного совещания: решали, чей я клиент. Препирательство затягивалось, картине не хватало динамики, и я побежал. Недалеко: свело ногу, и я тут же получил удар дубинкой по спине. Без особого энтузиазма, огрев ещё несколько раз, милиция решила, что задачу выполнила, и передала меня медикам. Скорая доставила меня в «дом без ума».
* * *
Порыв ветра отбросил шторы. Я встал закрыть окно… Странно: кажется, я его уже закрывал. Когда обернулся, тебя не было. На столе лежал постер — Освальдо Перуцци, портрет Филиппо Маринетти. Всё-таки он чем-то неуловимо напоминал тебя.
* * *
Глава 6. Пока ветер не переменится
Я отыскал эту цитату Ивана Сеченова. В точности она звучит так: «Нет никакой разницы в процессах, обеспечивающих в мозгу реальные события, их последствия или воспоминания о них». И услышал тебя.
— Ну, извини за неточную цитату.
— Твоя «неточная цитата» совершенно меняет смысл. Это сродни шулерству. Сеченов говорил о «процессах», а ты пытался стереть грань между реальностью и… тем, что я не могу понять. Твои появления, наши беседы — вряд ли это «реальные события». Хотя я готов согласиться: всё, что сейчас происходит, — это «последствия и воспоминания о них».
— Если тебе так удобнее — пусть будет так.
— Чёрт побери! Я не знаю, как мне удобнее. Мне кажется, я схожу с ума. Все эти «воспоминания» слишком реальны. Если раньше была прелюдия — «Фракталы Серпинского», — то теперь ты появляешься без предупреждения. Раньше у меня была хотя бы иллюзия, что это я вызываю «последствия». А сейчас ты хозяйничаешь у меня в доме… или у меня в голове!
В этот момент ты стоял у бара и, не обращая внимания на мои слова, разглядывал содержимое. Вытащил бутылку Tanqueray, рассмеялся и пропел:
Она пришла, как каравелла по зелёным волнам, Прохладным ливнем после жаркого дня…
— Спасибо, развеселил. Но ты не похож ни на «видение», ни тем более на «девочку». Я физически ощущаю присутствие ста тридцати килограммов твоей плоти. Но кто ты — я понять не могу.
Ты устроился в кресле, и было видно — обдумываешь ответ.
— Проще всего — это лежит на поверхности — сказать, что я твоё Alter Ego. Но тогда получается, что меня вроде как нет, а просто есть другой ты. И это действительно близко к биполярке. Но смею заверить: с головой у тебя всё в порядке. В Кащенко врач советовал мне симулировать именно раздвоение личности. Все симптомы я знаю — у тебя их нет.
Ты снова задумался, осушил стакан, снова наполнил и наконец выдал:
— Я твой сон, в котором ты снишься мне.
«Я твой сон, в котором ты снишься мне», — повторил я, стараясь понять смысл.
— То есть я сейчас вижу сон, в котором я снюсь тебе?! Ты снишься мне, а я тебе? А знаешь, меня это устраивает! Это одно из проявлений квантовой запутанности — Quantum pseudo-telepathy.
— Не знаю, что такое Quantum pseudo-telepathy, и не надо рассказывать — а то взорвётся не твой мозг, а мой! Знаю только, что я могу «приходить», пока дует восточный ветер. Ты уж извини, задержусь, пока ветер не переменится…
* * *
Ты снова пригубил джин, усмехнулся:
— Я прямо как Мэри Поппинс…
И продолжил:
— Не хочу рассказывать о том, как мне удалось «умереть», а потом оказаться в Болгарии. Даже сейчас косвенная информация может обернуться проблемами для людей, которые это организовали.
В Болгарии мы прожили недолго — чуть больше года. Год был ужасный. В Болгарии своя «перестройка», в Румынии казнён Чаушеску, в ГДР — охота на сотрудников Stasi. Я живу по подложным документам, в полной зависимости от родителей жены. Работы нет. Это было невыносимо до такой степени, что у меня начались проблемы в постели — член перестал стоять…
Когда в стране наступил полный хаос, решили бежать в Грецию. И в этот раз всё организовала её мать. Она была предусмотрительной: в Piraeus Bank оказалось несколько ячеек, а на Тасосе — небольшая, уютная вилла. Наверное, это можно было бы назвать комфортной жизнью. Вот только меня не устраивала роль садовника. А другого занятия там не было.
Недалеко жила пара — полуболгары-полугреки. Они держали ферму. Мы покупали у них молоко, лабана — пресные лепёшки из кислого молока, — халуми и прочие молочно-творожные вкусности.
Соседи как-то надолго пропали из виду, но однажды я увидел их в местном магазине.
— Куда пропали? — спросил я.
Оказалось, их работники сбежали в Англию, и они с почти сотней коров управляются вдвоём. В субботу и воскресенье приезжает сын, помогает, но в остальные дни не может — учёба в колледже.
Я поцокал языком, пощёлкал пальцами (в греческой манере) — в общем, выразил сочувствие как мог.
А на следующий день рано утром, после пробежки, полил цветы, обрезал розы, приготовил завтрак, поцеловал жену… и пошёл на ферму.
Навстречу с лаем вылетели пять здоровенных овчарок местной породы — ;;;;;;;;; ;;;;;;;;;;. Я, наверное, даже хотел, чтобы они меня покусали, сам готов был их разорвать. Остановился, готовясь к схватке, но собаки, продолжая лаять, перестали кидаться, закружили вокруг и дали пройти.
Сказать, что я удивил наших приятелей, — значит ничего не сказать. Со временем их рассказ о моём появлении стал походить на легенду. Что-то вроде: «В лучах солнца, подобно Гераклу, в сопровождении покорных церберов…» Ну и так далее.
— Живописно! Я, кстати, верю, что так оно и было!
— В общем, я удивил их не только своим появлением. Без лишних слов начал чистить стойла, носить тёплую воду, собирать молоко, выливать в холодильную ванну — делать любую работу, которую видел и мог сделать.
Через неделю собаки встречали меня радостным лаем, коровы позволяли себя обмывать и подключать доильный аппарат.
Я забросил пробежки, сад, готовку завтрака. Но зато теперь перед прощальным поцелуем у нас с женой впервые за долгое время был секс. С меня сполз жирок, которым я начал заплывать. Одежда и, казалось, сама кожа пропитались запахом фермы. И этот аромат нравился жене больше, чем парфюм Polo или Joop.
* * *
За работу на ферме мне платили. Я шутил, что за занятия агрофитнесом мне ещё и доплачивают. Небольшие деньги позволили чувствовать себя независимым от родителей жены и приобрести их некоторое расположение.
Как-то вечером состоялось что-то вроде семейного совета. Мать молчала, говорил отец. Я услышал кучу комплиментов в свой адрес. Они убедились, что их зять — настоящий мужик, может прокормить и защитить дочь где угодно и при любых обстоятельствах. И сделали предложение — купить для нас ферму, виноградники или сады.
Не буду грузить деталями. В сухом остатке: ни мне, ни жене перспектива разводить коз, коров или выращивать виноград с оливками не понравилась. Мы это не обсуждали, но оказалось — оба хотим покинуть Грецию и искать работу по специальности. Она — врачом-педиатром, а я, если не на флоте, то хотя бы на верфи.
Молчавшая весь вечер мать выдала единственную фразу:
— Я же тебе говорила — они не согласятся.
Полночи мы с женой обсуждали, что предпринять, куда податься. Неожиданно и я, и она решили — ЮАР!
* * *
Прошло несколько месяцев. Родители свыклись с неизбежностью нашего отъезда.
Восьмого марта, после тёплых весенних дней, неожиданно подул холодный восточный ветер. По небу неслись тяжёлые тучи, цепляясь за горы и поливая склоны дождём. Мы расставались с Тасосом без сожаления. На пароме в Кавалу открылся просвет, и Тасос на прощание послал нам солнечный луч.
* * *
Ветер повернул створку окна, в которой отразился луч солнца, и я проснулся.
* * *
Глава 7. Унесённые ветром
Гуляю с Сонькой. Навстречу — пастух со стадом баранов и коз. Видит меня с Сонькой впервые… Сонька делает стойку на коз и лает — если спустить с поводка, разорвёт их в клочья. Пастух, мягко говоря, офигевает от этой картины.
Следует обычный набор вопросов:
— Как зовут? Девочка или мальчик? Что за порода? Сколько стоит? Есть ли щенки?.. Ну и в конце — предложение:
— Давай меняться: я тебе козу, а ты мне кученце…
— Ага! Козу?! Мне двух коров за неё предлагали, а ты мне «козу»… Нет, это несерьёзно…
— Двух коров?.. — После угрюмого молчания говорит: — Давай два барана и две козы…
Мне становится смешно. Однако, сохраняя серьёзный вид, начинаю торг:
— Вот сколько у тебя баранов?
— Шесть.
— А коз пять?
— Да.
— И ты мне предлагаешь меньше половины стада за такую собаку? Нет… Вот давай: ты мне всё стадо, а я тебе собаку.
В этот момент Сонька, очевидно почувствовав угрозу, что сделка может состояться, начинает рвать поводок. Я не могу дальше хранить серьёзный вид, не выдерживаю и улыбаюсь. Пастух видит, что я шучу, и тоже улыбается — похоже, с явным облегчением.
— Хайде, лек ден и всичко хубаво! (болг. Давай, хорошего дня и всего хорошего!)
Да, сделка не состоялась. А ведь мог прийти домой со стадом баранов…
* * *
Конец октября здесь, в предгорьях Родоп, — наверное, лучшее время года. Всё оживает после изнуряющей летней жары. Виноград собран, вино разлито в бочки, быстрое брожение закончилось, постепенно оно созревает и меняет вкус. Молодое вино коварно: может показаться, это сок, крепость почти не чувствуется, и в тёплый вечер, утоляя жажду, можно незаметно захмелеть.
Нежный южный ветер — «Бял вятър» — несёт аромат горных трав и Эгейского моря. Где-то среди лозы начинают переливчатую трель древесные лягушки в аккомпанемент «ку-ку» и «мяу» афинской совы.
* * *
— Мне пора. Я пришёл попрощаться.
— Спешишь? Попробуешь моё божоле?
— Нет.
— Я так понимаю, не спешишь и не хочешь пробовать? Тогда виски?
— Да.
Вернувшись с бутылкой Dalmore и двумя стаканами, я никого, кроме Соньки, не увидел. Она сидела там, где пару минут назад, казалось, был ты. Тем не менее я налил два стакана и один поставил на край стола, возле пустого кресла. …И ты взял стакан.
— Хорошее виски надо пить без льда.
— Расскажи, как тебе живётся в Индии? Мне трудно это представить. Я по работе был там девять месяцев, и это был сущий ад.
— Несколько лет мы жили на военно-морской базе в Карваре, в районе Гоа — не самое плохое место. Потом было ещё несколько лет в Нью-Дели, в генштабе, и хоть это был Hauz Khas Village — лучший район города, — я понимаю тебя, когда ты говоришь «сущий ад».
Сейчас у нас свой дом на севере, в предгорьях Гималаев, в небольшом городке Бхимтал. Нежаркое лето, зимой выпадает снег. Тихое, спокойное место. Вот только дома бываю мало. Мотаюсь между Кадамбой, Мумбаи, Вишакхапатнамом и Дели. Впрочем, после морских походов бывает отпуск — случается, два-три месяца сижу дома.
Наверное, на твой вопрос можно ответить — «хорошо и уютно». Но иногда — а если честно, то всё чаще и чаще — я чувствую одиночество. Среди миллиарда индусов я чувствую себя Робинзоном.
Год назад самый младший сын закончил колледж и уехал в Австралию. Старшие — сын в Штатах, дочь в Лондоне, младшая вышла замуж и живёт в Мадриде. У меня четверо детей, трое внуков, жена, а я чувствую себя бесконечно одиноким и потерянным. Жена живёт с тем же чувством. В больнице остаётся до позднего часа, приходит в пустой дом, сидит на веранде, смотрит на озеро и курит одну сигарету за другой.
* * *
Почти полгода шли работы по новой силовой установке на верфи, а потом ещё два месяца морских испытаний. После чего дали отпуск. Из бесконечного лета Карвара я приехал в заснеженный Бхимтал.
Она молчала несколько дней. Не то чтобы совсем не разговаривала — говорила, когда была необходимость, но всё равно это было молчание. Она ни о чём не спрашивала, на мои вопросы отвечала односложно и как будто с неохотой.
И вот однажды вечером спросила:
— Ты читал Маргарет Митчелл, «Gone with the Wind»?
— «Унесённые ветром»?
— Да. Но это неверный перевод.
— Знаешь, почему роман так называется?
— Честно говоря, нет. Кажется, есть такие стихи. Не помню только кого.
— Да. Это стихи Эрнста Доусона.
I have forgot much, Cynara! gone with the wind, Flung roses, roses riotously with the throng, Dancing, to put thy pale, lost lilies out of mind; But I was desolate and sick of an old passion.
— Я недавно перечитала. Этот роман о нас. Нас подхватило и понесло ветром. Пока ветер швырял нас с востока на запад, с севера на юг, пока нужно было бороться, выживать и растить детей, мы крепко держались друг друга. Но вот ветер стих. Дети выросли. У нас свой дом, хорошая работа, достаток… и у меня ничего нет. Desolate and sick of an old passion. Одинока и больна старой страстью.
Ты по-прежнему красив, как античное божество, и я влюблена в эту красоту — в красоту, но не в тебя. Я вдруг поняла: ты для меня что-то вроде дорогой красивой сумочки. Но о её содержимом я ничего не знаю. Возможно, это не лучшее сравнение, но, думаю, ты понял.
Она постучала мягкой пачкой Salem и выудила оттуда ещё одну сигарету. Я не знал, что ей ответить и стоит ли вообще отвечать. Как врач, она будто поставила диагноз и сейчас сообщает пациенту: болезнь запущена, лечению не подлежит, и жить осталось…
Ты остановился и сделал глоток виски…
* * *
— Ты помнишь, когда я приехал к тебе в Кандалакшу, ты повёл меня в горы? Мы дошли до края плато и уселись на самом краю обрыва. Оттуда открывался завораживающий вид: сопки, раскрашенные пёстрыми осенними мазками, и свинцовая гладь моря. Дул сильный ветер, картина постоянно менялась. Солнце то скрывалось за облаками, то снова выглядывало. Ниже нас, над морем, неслись тяжёлые тучи.
Ты встал, раскинул руки и наклонился в сторону обрыва. Я не успел испугаться. Только подумал, что ты упадёшь, — как увидел: ты летишь. Нет, конечно, ты по-прежнему стоял на краю, наклонившись вперёд, но не падал. То ли умело балансировал, улавливая силу порывов, то ли, напротив, безумно отдался на волю ветра, и ветер сам заботился о том, чтобы ты не упал.
Я встал рядом, расправил руки, как ты, наклонился вперёд…
Я до сих пор не понимаю, как тебе удалось меня схватить и не дать упасть… А на парапете Прачечного моста тебя рядом не было… Где ты был? Я нырнул в Неву, и меня подхватило течение… и ветер…
Gone with the wind...
* * *
— Мне пора.
— Постой! Дай и мне сказать! Столько лет прошло… а мне по-прежнему хочется тебя коснуться, обнять… А тебя нет. Я даже не знаю, ты ли это был в Софии… Я не знаю, где ты. В Индии? Стал сикхом, говоришь на пенджаби как на родном? Жив ли? Впрочем, какая разница! Даже расщеплённый на атомы, в самых дальних уголках Вселенной, ты для меня существуешь! Ты вернёшься?
— Конечно… Как там было у тебя в стихах? «Я всё ещё тебя люблю».
— У меня было не так. Ты забыл.
Всё дольше путь и время расставаний,
Всё меньше время редких встреч,
Всё тяжелее образ твой желанный
Мне в памяти своей беречь.
Всё реже нынче вспоминаю,
Всё меньше я теперь грущу,
Но если вспомню, понимаю:
Ещё сильней тебя люблю!
— Здорово! Почему ты перестал писать стихи?
— Я не перестал. Я их никогда и не писал — они появлялись сами. Вот как сейчас: «Мы будем вечно в чьих-то снах!»
— И всё? Вот так одна строчка?
— А больше и не надо. Впрочем, если хочешь, вот ещё:
We'll be forever in one's dreams,
It doesn't mean that I will come to you,
Or you will knock my mind,
But someone may see us both!
(англ. Мы будем вечно в чьих-то снах, Это не значит, что я приду к тебе Или ты постучишься в мой разум, Но кто-то, возможно, увидит нас обоих!)
Он обнял меня, и я проснулся от боли — сломанное ребро всё ещё не зажило. Сонька проснулась от моего стона и удивлённо глядела на меня.
С этой болью нужно жить.
* * *
Глава 8. Hide and Seek
Впереди ещё половина лета и почти месяц до приезда родителей.
* * *
Те, кто встретил меня в Шереметьево, довезли до дому и вручили конверт, сопроводив напутствием: «Это тебе от отца, смотри, расходуй разумно». В конверте была немыслимая для меня сумма — триста рублей и сто чеков «Берёзки».
Целый месяц свободы и неограниченных возможностей!
Я поинтересовался у бабушки — не нужно ли ей каких-то лекарств или чего другого. Бабушка сказала, что у неё есть всё, что нужно, но я всё равно хотел сделать ей подарок.
На Большой Дорогомиловской, в «Берёзке», купил её любимые Finlandia Cranberry и конфеты Fazer.
Через Бородинский мост дошёл до старого Арбата, в задумчивости остановился возле «Праги». Для обеда рано, но я с трудом удержался, чтобы не зайти. В «Художественном» шёл фестивальный «Дерсу Узала», билетов не было, и я продолжил путь до магазина художников, куда изначально собирался. Там я давно заприметил то ли одеяло, то ли покрывало, то ли ковёр. Называлось это произведение карпатских умельцев «лижник» — переплетение ярких толстых жгутов козьей шерсти. Лижник выглядел совершенно роскошно, но цена была какая-то запредельная. Я заглядывался на этот лижник, наверное, уже полгода.
Не спеша обошёл магазин, убедился, что лижник до сих пор никем не куплен, заглянул в другие отделы в поисках ещё какого-нибудь подарка для бабушки. Не хотелось брать безделушки — я искал что-то практичное и красивое.
Наконец увидел, что может подойти, — меховую шаль. Необычная и в то же время полезная вещь. Из художественного салона я вышел с тремя покупками — шаль и два лижника. В последний момент мне пришла мысль: ещё один лижник будет отличным подарком для Рэми на день рождения.
Обнял бабушку, вручил шаль — похоже, она ей понравилась, — показал лижник и сказал, что это подарок для Рэми. И тут она расплакалась. Рассказала о гибели его родителей, а его самого из интерната увезли в «Сухаревку». Как и откуда она об этом узнала — не знаю. Бабушка куда-то звонила, пытаясь выяснить, где он и что с ним… Безуспешно. Рэми потерялся.
* * *
В связи с этими событиями через несколько дней прилетела мама. Поговорив с кем-то по телефону, сказала, что едет на встречу.
— Й-я х-хочу поехать с тобой.
— Хорошо. Только оденься прилично.
— Н-ну, это и так ясно. — Зачем я дерзил, не знаю. Она была на взводе, но сдержалась.
Перед выходом, придирчиво оценив мой наряд, поправила галстук и взлохматила аккуратно прилизанные волосы:
— Так лучше.
За нами приехала чёрная «Волга».
Почему мама согласилась взять меня с собой? Ей нужна была моя поддержка? За всю дорогу мы не обмолвились ни словом, но я взял её руку и пожал. Она пожала в ответ.
Мы побывали в трёх местах. Самым странным был визит в военную консерваторию. К музыке визит, однако, не имел отношения.
Нас принял мужчина, про которого можно сказать — «никакой». У него не было никакой сколько-нибудь примечательной черты в облике. Про себя я назвал его «музыкант».
— Думаю, завтра мы его найдём. Точно знаем: он где-то на Карельском перешейке, в Ленобласти, с другом. Они отправились в поход.
— С другом?
— Ну, может быть, не совсем с другом.
— Можете пояснить?
— Это студент-практикант мединститута, он проходил практику в Сухаревке. Директор клиники под свою ответственность отпустил его с этим практикантом при условии, что тот будет его опекать. Можете не сомневаться — директор за это ответит.
На несколько минут воцарилось молчание. Мама сосредоточенно обдумывала что-то. Наш собеседник не решался прервать паузу.
Наконец, очевидно, всё решив про себя, мама сказала:
— Я не уверена, что директор клиники должен быть наказан. Роль студента-практиканта тоже не ясна. Прошу вас не предпринимать никаких мер в отношении этих людей. Прежде всего неправильно и безответственно в этой ситуации повёл себя директор интерната — с ним поступайте по вашему усмотрению. Мне и сыну забронируйте билеты и гостиницу в Ленинграде. Как только соберёмся, ближайшим рейсом мы туда вылетаем. Я буду с вашими людьми, которые ведут поиск, и без согласования со мной они не делают ни единого шага.
— Не уверен, что…
— А я уверена, — мама прервала его на полуслове, — это единственное приемлемое для вас решение. Иначе я прямо сейчас еду на Старую площадь и решать вопрос буду уже там.
— Хорошо. Надеюсь, вы знаете, что делаете.
— Да, знаю. Да, вот ещё: в интернат он не вернётся. Он будет жить с моей мамой и сыном. Позаботьтесь о необходимых документах, сделайте звонок в школу, где я работала, — он будет учиться там. Сейчас пусть отвезут нас домой. Нам нужно около часа, чтобы собраться, потом в Шереметьево. Бронь на ближайший рейс!
В машине я достал записную книжку с ручкой.
— Что ты делаешь?
— Составляю список снаряжения, которое нам нужно взять на поиски.
Мама ничего не ответила — просто пожала руку.
В Пулково нас встретил ещё один «музыкант». Что человек в консерватории, что водитель «Волги», что этот — все они были похожи друг на друга, как будто созданы не божьим промыслом, а под копирку.
* * *
Я помню маму всегда очень тактичной. Она никогда ничего не требовала. В редких случаях, когда ей что-то было нужно, она обращалась с просьбой, причём в такой форме, что если вам неудобно или затруднительно, то и не стоит беспокоиться. Удивительным образом никто никогда не отказывал — её просьбы удовлетворялись самым быстрым и лучшим образом. Тем необычнее было видеть её общение с «музыкантами».
Никаких вопросов или просьб, только сухие распоряжения, по сути — приказы.
— Доложите всю информацию, которая у вас есть… Организуйте на завтра три машины — УАЗики или «Нивы»… Пять-шесть человек, не больше, толковых, среди них один кинолог, но никаких овчарок — либо спаниель, либо лабрадор… Средства связи на три группы, запас продуктов, можно сухпайки, из расчёта на пять дней… Выезжаем в четыре утра… Вопросы есть?
* * *
Третья гостиница за это лето. Влажные простыни. За окном не ночь, а серая мгла. Проходящий по улице трамвай даёт звенящую трель, дребезжат окна, графин со стаканами на фарфоровом блюде дополняет питерскую увертюру. Трамвай давно проехал, а дом продолжает колыхаться, как фруктовое желе.
Спал я или нет — не знаю. Ночь была полна сумбурных видений, среди которых неожиданно всплыл сеньор Аминофф: «Весь февраль по городу распространялись слухи, что немцы вот-вот войдут в Петроград…»
— Вставай, пора! Кофе с молоком, без сахара?
— Доброе утро. Да.
На улице дождь. Капли не падают на землю — они липнут ко всему, чего касаются, и только потом стекают по лицу, одежде, листьям, стенам. Пелену этого дождя, как нож масло, прорезал свет фар — подъехали три «Нивы». Из одной выскочила собака и сразу бросилась ко мне. Окрик «Дина, ко мне!» не возымел действия — она уже положила мокрые лапы мне на грудь и тыкалась в лицо холодным носом.
Это была сучка эрдельтерьера.
— Виноват! Дина, ко мне! — На этот раз она повернула голову к хозяину и опустилась на четыре лапы. — Извините, первый раз такое, сам не знаю… — начал оправдываться «музыкант-кинолог».
— Не стоит. Дело не в собаке, а в нём, — мама кивнула в мою сторону. — Собака мне нравится — то, что нужно. Теперь небольшой инструктаж. Мы ищем двух мальчишек. Один из них на год старше моего сына, выше ростом и более крупной комплекции. Светло-серые волосы, серые глаза. Фотографии нет, но в этом нет необходимости: если видели портрет Есенина — копия. Второй — парень двадцати лет, студент третьего курса мединститута. Как он выглядит, не знаю.
— У нас есть фото того и другого.
— Хорошо, тогда поехали.
* * *
Было известно, что в воскресенье они сели на автобус на Удельной и поехали в сторону Сертолово. На перекладных могли доехать до Выборга или выбрать другой путь — от Чёрной Речки свернуть направо, в сторону Сапёрного и Вуоксы.
К исходу первого дня удалось обнаружить их следы на Медном озере. Они стояли там два дня — куда потом направились, неизвестно. На второй день разминулись с ними у Раздолинского озера, недалеко от Вуоксы. На третий день стало ясно: они не стоят на месте, и найти их там, где сам Ленин скрывался от филёров Третьего отделения, вряд ли удастся. Решили на удачу поездить ещё день, а затем свернуть поиски и вернуться в Москву.
За эти дни я сдружился с Диной. Хотя вернее было бы сказать, что это она проявила расположение. Я старался ничем не подкупать её — ни лакомством, ни вниманием, — поскольку понимал: нам скоро расставаться, к тому же не хотелось вызывать ревность хозяина. И всё равно Динара (я по-своему, на арабский манер, перекрестил её) не отходила от меня дальше двух-трёх шагов. В машине сидела рядом, положив голову на колени, или просто дотрагивалась лапой, чтобы я посмотрел на неё.
Музыкант-кинолог удивлялся и только качал головой.
— Первый раз такое вижу. Можно подумать, что вы с ней давно знакомы и наконец встретились после долгой разлуки. Что имела в виду твоя мать, когда сказала, что «всё дело в тебе»? Это у тебя со всеми собаками так?
— Ну, не совсем так, и не со всеми. Иначе за мной ходили бы своры собак, хотя случалось и такое.
Мама рассказывала: за два месяца до моего рождения отец привёл домой сучку алабая. Его часто и подолгу не бывало дома, а жили они не в самом спокойном месте — такая собака была не лишней. Собаку держали именно в доме, а не на улице. Ала, так её звали, оказалась беременной и принесла щенят чуть ли не в тот же день, что и я появился на свет.
Однажды вечером, когда отца не было дома (он был на дежурстве), с улицы донеслись крики. Там что-то происходило — крики то замолкали, то возобновлялись, а через какое-то время раздались выстрелы, сопровождаемые истошными женскими воплями. Было страшно.
Выключив свет и не придумав ничего лучшего, мама, собрав в охапку меня с одеяльцами, укрылась в небольшой кладовке на кухне. Это место показалось ей наиболее безопасным. Дверь кладовки открывалась наружу, а изнутри запереться было невозможно.
Через какое-то время снаружи раздался скрежет, дверь приоткрылась. Рассмотреть в темноте, что это было, невозможно. Мама замерла от страха, боялась пошевелиться. Кто-то вошёл внутрь… Это была Ала. Она принесла щенка и положила рядом со мной, вернулась и принесла одного за другим остальных. Улеглась перед входом в кладовку и тихо, время от времени, рычала в ответ на крики и выстрелы с улицы.
На следующий день выяснилось: два брата-татарина что-то не поделили и устроили разборку, в которую оказалась втянута половина аула — их друзья и родственники. Шуму было много, но по факту никто не был убит или зарезан.
После этого случая Ала постоянно норовила подложить своих щенят ко мне в кроватку или меня перенести к ним. Через несколько месяцев щенков разобрали, а я остался у неё последним и единственным. Самые ранние мои воспоминания из детства — это мохнатое, мягкое и тёплое чудовище.
В детстве мама называла меня «кобельком», а сейчас «кобелём», мимо которого не проскочит ни одна сучка…
— Так что вы уж простите Динару. Всё дело не в ней, а во мне.
* * *
Мы медленно колесили в районе Керро, Ненимяки, Васкелово и Чёрной Речки, когда, проезжая мимо неприметного съезда в лес, Динара с лаем начала рваться из машины. Остановились. Я схватил поводок, и она потащила меня за собой — я еле поспевал. За поворотом навстречу бодро шагали двое. Динара сделала такой рывок, что поводок вырвался из рук, а я едва не упал. Она безошибочно выбрала того, кто мне нужен, и прыгнула на грудь. Кинетический удар двадцати килограммов с разбега не оставил шансов — ты упал навзничь.
Динара символически поставила лапу на грудь и с рыком оскалилась на твоего спутника, который, надо отдать ему должное, кинулся на помощь.
— Стоять! — заорал я, и все замерли.
Трудно сказать, чем ты был больше ошарашен — внезапным нападением или моим появлением, — но когда я подошёл и взял Динару за ошейник, ты поднялся с невозмутимым видом и сказал:
— Ты как всегда в своём репертуаре — пытаешься меня угробить.
Улыбнулся и крепко обнял. Твой спутник явно не понимал, что происходит.
* * *
Глава 9. Ревность
Бабушка говорила: «Следи за людьми с заурядной внешностью. Хромой, заика, рыжий, конопатый или белокурый красавец — они как под увеличительным стеклом, постоянно на виду, и редко могут чем-то удивить. Если есть талант, все знают, что он прекрасно поёт. Или знают, что, несмотря на красоту, душонка у него подлая, — жди пакости. Другое дело — заурядная внешность. На поверхности и в глубине не видно никакого движения. И вдруг в одно мгновение — перед тобой пасть крокодила, челюсти смыкаются и тащат на дно».
И хотя дальше бабушка говорила, что люди с заурядной внешностью могут неожиданно и приятно удивить, в моём сознании жила именно жуткая картина с крокодилом.
* * *
Внешность твоего спутника была заурядной до такой степени, что, если бы он перестал двигаться и говорить, то слился бы с фоном, как хамелеон. На всём пути «этапирования» до нашей базы в Сертолово он не проронил ни слова. Ты, напротив, был необычайно разговорчив и в красках, за двоих, расписывал ваши приключения.
— Представляешь, здесь, на Чёрной Речке, есть парень, наверное, на пару лет старше, но до того похожий, что со спины ни за что не отличишь от меня.
Мы тут на одну ночь остановились у приятелей Гр., а утром пошли в магазин. Я стою в очереди, а Гр. проходит мимо прямо к тому парню, кладёт руку на плечо и говорит: «Пошли отсюда, нечего тут делать, у нас всё есть». Тот оборачивается, смотрит на Гр. и не знает: то ли согласиться и пойти, то ли бежать сломя голову. Гр. с растерянным видом оглядывается, видит меня, улыбается, добродушно хлопает того парня по плечу, чем окончательно приводит его в замешательство. Мы с хохотом уходим из магазина.
Но продолжение следует! Приятели Гр. говорят, что сегодня в бане мужской день, а баня здесь с отличной парилкой, есть даже бассейн. Нам выдают веники, прочие причиндалы, и мы идём париться. Пар сухой и острый, вода в бассейне холодная. Красота! И вот уже в моечном отделении Гр. набирает тазик ледяной воды и, пока я намыливаю голову, окатывает с головы до ног. Только это не я! Тот же парень, что и в магазине, с ужасом смотрит на Гр. и не может понять, что ему нужно, почему тот его преследует…
Еле сдерживая смех, ты продолжил:
— Здесь поблизости есть Медное озеро, мы там устроили бивак. Погода все эти дни баловала — было тепло и солнечно. Гр. что-то мудрил с обедом, а я пошёл купаться. Когда вернулся, каша была готова, а Гр. нигде нет. Оглянулся, вижу — и он пошёл купаться, уже выходит на берег. С пригорка, где стояла наша палатка, до озера было всего ничего, но мы как-то разминулись. Гр. замирает и крадучись идёт куда-то в сторону, по пути срывая камышину. Куда направляется — мне не видно, но очень любопытно. Начинаю следить. Смотрю — ну прямо вижу себя со стороны, очень похоже! Попой кверху лежит тот самый парень, ещё и голову футболкой прикрыл. Гр. подкрадывается и начинает щекотать его распушённой камышинкой…
Ты не смог продолжить и залился смехом. А я, никак не разделяя твоего веселья, становился всё угрюмее и раздражительнее.
* * *
Я прервал твой смех:
— М-м… может, познакомишь со своим спутником?
Ты улыбнулся и сделал театральный жест в его сторону:
— Месье Гринёв!
Неожиданно для себя я представился в ответ:
— Месье Швабрин.
Ты с удивлением посмотрел на меня:
— А я что, Маша из «Капитанской дочки»?
— Peut-;tre! (франц. Возможно!)
* * *
В Сертолово беспрепятственно проехали через КПП части, где был наш импровизированный штаб — место совещаний и ночёвки. «Музыканты» провели нас в комнату политподготовки и оставили. Всё это было похоже на театральную постановку — но только не для твоего спутника. Это действительно было похоже на арест. Думаю, он был напуган, хотя внешне сохранял спокойствие.
— А что, собственно говоря, происходит?
Услышать от тебя такой вопрос было странно. Не в наших правилах было задавать вопросы. На любой вопрос ответ нужно находить самому — нас так воспитали… И вдруг я понял: это ради него ты спрашиваешь. Ты надеешься, что я скажу что-то, что его успокоит и приободрит. Смешанные чувства обиды и злобы — к тебе и к нему — вскипели и переполнили меня.
«Швабрин, Швабрин… Что же он сделал с Гринёвым в „Капитанской дочке“?» — я силился вспомнить и не мог. Я был готов на любую подлость, любое преступление, лишь бы расправиться с твоим «месье Гринёвым». Зря ты спросил…
— Д-д… думаю, сначала — допрос, а потом расстреляют.
Не знаю, был ли режиссёр у всего происходящего, но по «сценарию свыше» сразу после фразы, которая далась мне с таким трудом, дверь открылась, вошёл «музыкант» и приказал тебе идти за ним.
Ты пошёл без колебаний, но в последний момент остановился, обернулся и посмотрел на меня, а потом на него… Прямо как перед расстрелом.
Мы остались вдвоём, один на один. Я пристально и без стеснения разглядывал «месье Гринёва». На пять-шесть лет старше. Высокий, но не слишком, не то чтобы худой, но сухощавый, короткая стрижка, волосы серого цвета. Точно! Именно так — СЕРЫЙ! Мне показалось, что «серый» — это главная и всеобъемлющая его характеристика, и дело совсем не в цвете волос, глаз или одежды.
Почувствовав мой взгляд, он поднял голову, посмотрел на меня и сказал:
— Зря ты так…
Его взгляд был добрым и мягким. Он смотрел без вызова. Это было почти обезоруживающе. В его бесцветных глазах не было страха. Подобно айсбергу, он спокойно принимал несущийся на него «Титаник».
Я вскинул голову и сказал:
— И я не буду Уильямом Мёрдоком, и не поверну штурвал!
Вряд ли он понял, что я имею в виду, но мне было неважно. Открылась дверь, вошёл «музыкант» и увёл «месье Гринёва»… Жаль, что не на расстрел.
* * *
Прошло пять, десять минут или полчаса — не помню. Снова открылась дверь, вошла мама. Села напротив, взяла меня за руку и сказала:
— Случается, что непостижимым образом всё складывается так, как будто заранее предопределено или написано в сценарии свыше…
Странно. Совсем недавно я тоже подумал о «сценарии свыше».
— Я решила отправить вас на пару недель в Крым. Вас втроём.
Ещё более странно… Хотя что-то такое я ожидал и не удивился.
— Что скажешь?
Я пожал плечами и лишь спросил:
— Когда мы едем?
— Сегодня, в девятнадцать сорок. Я попросила найти билеты, купе не было — поедете в плацкарте. Сейчас вас отвезут на Московский вокзал.
* * *
Динара и «музыкант» ждали меня за дверью. Я не плакал, но к горлу подкатил комок, а скулы свело кислой тягучей болью. Я сполз по стене и обнял Динку.
— Жаль, что ты не моя собака, которая будет со мной до последнего вздоха.
Ладонями закрыл и вытер мокрые глаза. Красные, зелёные, синие пятна причудливо превращались в узоры, которые постепенно меняли размер и цвет, а затем приобретали новую форму…
* * *
Глава 10. Кардамон
Небо затянули тучи, заморосил дождь — питерского солнечного дня как и не было…
В машину я намеренно сел первым, на заднее сиденье справа, и демонстративно отвернулся к окну. Рэм сел слева, и через какое-то время его рука легла мне на колено. Не случайно. Это что-то значило. Я смотрел в окно, а его рука становилась всё горячее и тяжелее. Что бы это ни значило, я принял этот жест. Но в этом было нечто покровительственное. С этим я не мог согласиться.
Повернулся к нему, обнял его за шею и притянул к себе. Рэм улыбнулся, завалился ко мне на колени и вскоре заснул.
* * *
За два дня в плацкартном купе поезда отношения между нами как-то определились.
Месье Гринёв игнорировал мои выходки и большей частью молчал, но иногда начинал говорить. У него был талант рассказчика, слушать его было интересно.
Я занялся обустройством нашего быта. Утром, обнаружив в купе ещё одного пассажира, направился к старшей по вагону узнать, нет ли возможности оставить это место никем не занятым. На переговоры отправился с двумя банками сгущёнки, которыми на прощание нас снабдили «музыканты». Просьба, подкреплённая десятью рублями, была встречена с пониманием — наш случайный попутчик вскоре пропал без следа. Проводница завесила проём купе одеялами, и оно превратилось в подобие пульмановского люкса. Оценив проявленную заботу, я пошёл к ней со следующим вопросом:
— М-м… можно ли рискнуть здоровьем и пообедать в вагон-ресторане?
Ещё в первый раз, в её купе, я учуял запах жареной картошки и в глубине души надеялся встать к ней на довольствие. Так и случилось. Она категорически отвергла вариант с вагон-рестораном и пообещала не дать нам пропасть с голоду.
Через полчаса у нас в купе стояла сковорода с жареной картошкой, залитой полудюжиной яиц, стаканы горячего чая и бублики с сушками на десерт.
Месье Гринёв на остановках бегал и приносил то арбуз, то варёную кукурузу, то мороженое, то просто бутылку лимонада. А Рэм наслаждался ролью Маши, благосклонно улыбаясь ему и мне.
* * *
Три года назад не стало прабабушки в Симферополе. Наша с Рэмом почти непрерывная череда поездок в Крым и Гурзуф прервалась. Мы повзрослели. Жизнь без родителей сделала нас независимыми индивидуалистами и в то же время крепко связала. Мы снова в Крыму.
Поезд прибыл в Симферополь около полудня. До Гурзуфа решили добираться, как обычно, троллейбусом. Вещей было немного — три вещмешка, изрядно похудевшие за время путешествия. Большую часть сухпайков мы оставили проводнице, с которой простились как с родной.
Штурмом взяли троллейбус и расположились в углу на задней площадке, где оказались зажаты горячими потными телами других паломников, устремившихся к морю.
* * *
В багаже, с которым прилетел из Кейптауна, я обнаружил сборник стихов Rockets at the Noon. Я не крал его из библиотеки гостиницы — как он оказался в чемодане, не знаю. Может, это был подарок того самого негра, который следил, чтобы меня не съели акулы.
Подборка стихов была замечательной. Понравившиеся перечитывал снова и снова, каждый раз обнаруживая в них новый, доселе скрытый смысл и мелодию, созвучную настроению.
В троллейбусе, устроившись на сложенных друг на друга вещмешках, я достал сборник и тихо, вслух, начал читать:
The night is come, but not too soon;
And sinking silently,
All silently, the little moon
Drops down behind the sky…
(«Ночь пришла, но не слишком рано; / И, беззвучно опускаясь, / Беззвучно маленькая луна / Скрывается за небом…»)
Длинное стихотворение, со слабой рифмой и почти без ритма, покорило содержанием, и я во что бы то ни стало хотел выучить его наизусть. Давалось с трудом, зато прекрасно отвлекало. Отвлекало до тех пор, пока среди не самых приятных запахов толпы, набившейся в троллейбус, я не уловил тонкую, едва заметную нить странного аромата. Это не был аромат парфюма, который наделяют утончёнными эпитетами. Это был запах, который вызывает беспокойство, тревожит и настойчиво заставляет искать его источник.
Блокированный в углу, но в то же время заботливо оберегаемый Рэмом и Гринёвым от напоров толпы, я не мог понять, откуда он исходит. Когда проехали Алушту, народу поубавилось, запах никуда не делся и стал явственней.
Рэм с Гринёвым без конца болтали. Я слышал, как Гринёв рассказывает об учёбе в институте, забавные истории из практики.
— Т-ты не чувствуешь какой-то необычный запах? — спросил я Рэма.
— Что?
— З-запах. Не могу понять, что это. Точно не духи, а как будто какая-то пряность.
Зная мою склонность обращать внимание на всякие мелочи, ты не удивился.
— Нет, ничего не чувствую.
— Х-хочу найти, откуда этот запах.
— Тебе помочь?
— К-как? — рассмеялся я. — Если ты его не чувствуешь.
— А я чувствую. Пока ты не сказал, не обращал внимания, но сейчас точно чувствую, — неожиданно сказал месье Гринёв. — Это похоже… — он задумался, — на кардамон!
— Т-точно!
* * *
Только увидев их, я сразу понял, что я искал. Они были непохожи и похожи друг на друга одновременно. Брюнетка — немного выше и, кажется, старше блондинки. Впрочем, та, вторая, была всё-таки не блондинкой: волосы русые, как будто даже с рыжиной, а на бледной коже — множество искорок веснушек. У обеих вьющиеся волосы, а фигуры скроены по одним лекалам — соблазнительные, чувственные формы.
Протискиваясь сквозь толпу, идя по следу запаха, я оказался рядом с ними. На повороте, на серпантине, я не удержался и, поддавшись центробежной силе, прямо-таки вклинился между ними, оказавшись лицом к лицу с брюнеткой. На самом деле не «лицом к лицу» — она была выше, и моё лицо оказалось чуть выше её груди.
— I beg your pardon, — залившись краской, выдавил с трудом и поспешил ретироваться.
— Don’t worry about it, — услышал вслед. Оглянулся — взгляды встретились. Она улыбнулась.
Пробравшись обратно сквозь толпу, забился в свой угол и снова достал Rockets at the Noon. Смысл стихов теперь ускользал, а запах кардамона, казалось, становился всё сильнее и явственней.
После Алушты, с каждой остановкой, народу становилось всё меньше. Проехали Виноградное и Лазурное, Малый Маяк. Я украдкой отрывал взгляд от сборника и проверял, здесь ли ещё «Рози» и «Betty Boop» — так про себя я назвал этих двоих.
* * *
Даже сейчас, по прошествии многих лет, не могу понять, что со мной творилось. Почему тот запах, то случайное касание на повороте серпантина вызывали такое беспокойство, смущение, нерешительность и страстное желание — не дать им просто так уйти без следа.
* * *
Проехали Кипарисное — скоро Гурзуф. Если они не выйдут на ближайшей остановке, то через пятнадцать–двадцать минут выйдем мы.
В который раз повторяя строки:
Is it the tender star of love?
The star of love and dreams?
O no! From that blue tent above,
A hero’s armor gleams.
(«Это нежная звезда любви? / Звезда любви и грёз? / О нет! Из-под того синего шатра наверху / Сверкает доспех героя.»)
Я наконец решился. Захлопнул сборник, стремительно встал и чуть не сшиб её с ног — в этот самый момент она подошла ко мне.
— Ты говоришь по-русски?
В горле комок, язык превратился в пудовую гирю. Я не мог сказать не то что слово — я не мог даже промычать в ответ.
На помощь пришёл месье Гринёв:
— Он говорит по-русски, но стоит ему немного заволноваться — заикается. А при сильном волнении просто не может произнести ни звука. Зато по-английски говорит не заикаясь. А ещё одним взглядом он может передавать мысли и управлять вселенной.
Я не оценил его шутку, которую счёл за издёвку, и злобно посмотрел на него.
В тот момент я не мог сказать ничего — ни на английском, ни на урду, ни на суахили. Я молчал и не знал, что делать.
Неожиданно она взяла меня за руку и сказала:
— Мы едем в Ялту. А вы куда?
Я перехватил её руку, взяв за запястье, и спокойно ответил:
— А мы — в Гурзуф. Мы с братом три года не были в Гурзуфе. Раньше приезжали к моей прабабушке, но её не стало. Попробуем остановиться у её знакомой — она живёт на Садовой, 22. А если не получится, она подскажет, где найти место.
Я отпустил её руку, и тут же вернулось заиканье:
— Х-хотите с нами?
— Наверное, это было бы замечательно, но нас ждут в Ялте. Что ты читаешь?
— Э-это сборник стихов Rockets at the Noon. На, возьми, почитай!
— Спасибо.
Мы вышли в Гурзуфе, а они поехали дальше.
— Классные девчонки. Ты специально дал ей сборник? Думаешь, она приедет, чтобы вернуть? — спросил Гринёв.
— П-приедет.
И вдруг, сказал ему:
— С-спасибо. Спасибо, что помог с ней объясниться, а то я не мог и слова сказать.
— Да, ты её склеил без слов. Она точно на тебя запала.
Прямо дипломатический обмен любезностями.
Но было ясно: месье Гринёва задело, что она подошла к мальчишке, который на два-три года её младше, а не к нему — взрослому парню.
* * *
Тётя Люся встретила нас как родных, обняла и расплакалась, вспомнив бабушку. Утерев слёзы, оценивающе посмотрела на месье Гринёва:
— А это что за «хатих»?
«Хатих»?! Назвала Гринёва красавчиком… Может, я чего-то не вижу?
Гринёв попробовал было занять роль «старшего», но самый «младший» был против. Чтобы не столкнуться с открытым саботажем, он не стал настаивать на этой роли. У него был талант ладить с людьми. Не было нужды ссориться по пустякам со вздорным мальчишкой. Я же, напротив, пытался поддеть его на всём, что только возможно.
* * *
На четвёртый день, ближе к вечеру, когда вернулись с моря, тётя Люся сообщила: нас спрашивали две девушки — брюнетка и рыженькая, оставили книжку, а где их искать — не сказали. Рэм и Гринёв страшно возбудились: «Когда приходили? Куда пошли? Что сказали?»
Я же понял всё сразу: открыл сборник стихов и нашёл записку: «Ждём завтра на чеховском пляже».
Весь вечер молчал и наслаждался своим превосходством. Слушал разговоры о том, как их найти, — планы были один нелепее другого. Чувствовал себя эдаким злым гением и думал, что было бы здорово оставить одного из них дежурить здесь, дома, а другого отправить, например, на центральный пляж. То, что Гринёв не догадался о записке, было понятно. Но то, как тупил ты, — поразительно.
В конце концов, в полной мере насладившись вашей бессмысленной суетой, я сказал:
— Тебе нужно остаться дома, а Гринёв пусть ищет их на пляже.
Но ты хорошо меня знал и почувствовал: здесь какой-то подвох.
— А ты?
Я не выдержал, рассмеялся, раскрыл сборник и показал записку.
— Как я не догадался! — ты хлопнул себя по лбу. — Ну надо же, какой я тупой! Сидит, молчит, с таким безразличным видом! Гений, гений! Просто нет слов!
Месье Гринёв молчал и смотрел на меня своим ничего не выражающим взглядом. Я торжествовал. Как выяснилось позже, напрасно…
* * *
На следующий день вы проснулись ни свет ни заря и собрались на пляж. А я как можно дольше не вылезал из постели, не участвовал в приготовлении завтрака и соизволил встать, только когда услышал запах кофе. Демонстративно зевая, закутавшись в плед, пришёл к столу, забрался в облюбованное мной (и потому не занятое) плетёное кресло, ещё раз сладко зевнул и спросил:
— А что на завтрак?
Неверно было сказать, что мой вопрос поставил их в тупик. Нет, он был просто совершенным диссонансом в этой утренней увертюре. Хотя нет — это была никакая не увертюра, это походило на какофонию, которую издаёт оркестр, настраивая инструменты.
Наскоро перекусив чем попало, вы дохлёбывали последние глотки кофе и собирались сломя голову нестись на чеховский пляж… И тут появляюсь я, всем своим видом давая понять, что во всём этом не участвую.
— Понятно. На завтрак ничего нет. Я поджарю гренки с сулгуни. На вас делать?
— Мы уже позавтракали и собрались на пляж…
— В половине восьмого? Не рано? Ну как хотите, а я хочу сварить кофе и нормально позавтракать.
Похоже, в этот самый момент до вас дошло: нестись на пляж в такую рань, в надежде встретить девчонок, нет смысла. Но остановиться вы уже не могли.
— Ты придёшь?
— Не знаю… — Хотя про себя я уже решил: не приду. У меня был другой замысел.
* * *
Глава 11. Тродос, Кардама
На Кипре есть горный район — Тродос. От моего дома до ближайшей деревни Кардама пешком минут десять. Место тихое и уединённое. В летнюю жару, в полдень, не слышно даже звона цикад. Зимой опускается туман, который поглощает не только всё видимое, но и звуки: стук топора получается глухим, захлебнувшимся в серой мгле. Три года я прожил там в одиночестве — идеальное место, чтобы совершить убийство, повеситься или начать писать роман. Не сошёл с ума и не спился только благодаря тому, что рядом была Сонька — мой йоркширский терьер.
* * *
Снизу доносились какие то неясные звуки — в доме кто то был. Странно, что Сонька, обычно чутко реагирующая на малейший шорох, безмятежно спала. Вооружившись мачете, ступая на половицы как можно ближе к стене, чтобы не скрипели, я спустился на первый этаж. На последних ступеньках замер, с поднятым и отведённым в сторону тесаком. Неясный силуэт замер напротив меня.
— Ты кто?
— Не знаю…
Силуэт кого то смутно напоминал.
— Месье Гринёв? Неужели собственной персоной?
Силуэт снял невидимую шляпу и раскланялся.
— Вот уж не ожидал. И не вспоминал даже…
— Неправда. Если бы не вспоминал, я бы и не пришёл.
— Ты какой то смутный, расплывчатый…
— Это твоя вина. Впрочем, как и всё остальное…
Внезапное появление месье Гринёва нервировало. Как и тогда, много лет назад, он был неясным, неопределённым, непредсказуемым, и я не знал, чего ждать.
— Ладно, коль пришёл, располагайся!
Я достал бутылку «Марасефтико», халуми, маслины, подложил поленья в камин, налил два бокала.
— Ты, кажется, не куришь? А я закурю.
— В то время не курил. Сейчас, редко, под настроение, могу выкурить сигару.
— Могу предложить доминиканские сигары и «Barcelo».
— Нет, не надо. — Месье Гринёв задумчиво разглядывал бутылку. — Что за вино? Не слышал.
— Местное, кипрское. Хорошее, но ничего особенного. Мне нравится, напоминает крымское «Бастардо». — Я с наслаждением затянулся. — Ну что, рассказывай, с чем пришёл.
Гринёв пригубил вино, поиграл им в бокале, сделал ещё глоток, задумчиво произнёс:
— Бастардо… Нет, совсем не похоже.
* * *
«В тот момент, когда ты сказал, что не знаешь, придёшь на пляж или нет, я понял, как смешно мы выглядим, желая заполучить этих девчонок. А ты знал: когда они придут и тебя не увидят, то будут заинтригованы, и им будешь интересен именно ты, а не мы. Так и случилось…
Ты манипулировал без усилий, не строя замыслов и не вынашивая планов. Просто все, кто оказывался рядом, начинали играть, как оркестр, в котором ты был дирижёром. И если кто то играл не ту ноту — ты просто удалял его партитуру.
Ты ничем не выделялся, выглядел как обычный подросток. Обычный до тех пор, пока не начинал говорить, заикаясь, или молча пристально смотреть. А Рэми, напротив, был настолько особенным, что, случайно заметив его на улице, прохожие оборачивались. Я долго пытался найти сравнение, чтобы описать его внешность. При среднем росте, в свои неполные пятнадцать, он весил, наверное, килограмм девяносто. Но это был не заплывший жиром юнец — он напоминал породистого молодого быка, который вскоре превратится в мощное сильное животное.
Он был старше тебя на год, но ты полностью подчинил его своему влиянию. Думаю, твоя мать отправила нас втроём в Крым, потому что хотела это изменить. Я должен был стать чем то вроде триггера запала, который разрушит ваши отношения. Хотя я и был старше вас, всё равно не понимал отведённой мне роли, но играл её как по нотам. Чьим? Твоим? Твоей матери? Или „по сценарию свыше“?»
«Случается, что непостижимым образом всё складывается так, как будто заранее предопределено или написано в сценарии свыше…» — я помнил эти слова, но не помнил, где и когда их услышал.
Месье Гринёв замолчал, снова взял бутылку «Марасефтико», и я не знал: то ли он собирается наполнить бокал, то ли швырнуть в меня. Повертел, подержал на ладони, вроде как прицениваясь — достаточен ли вес, чтобы размозжить мне голову, — поставил бутылку на стол.
— Дерьмовое вино! — И продолжил свой рассказ.
«Наш энтузиазм быстро сошёл на нет. Ещё по дороге на пляж — да что там, сразу после твоих слов „не знаю“ — я понял: девчонки раньше одиннадцати двенадцати не появятся. А мы припёрлись — не было и восьми.
Впервые с момента нашего „пленения“ в Сертолово я оказался один на один с твоим братом.
— Почему он называет тебя Рэм или Рэми, а ты — я вообще не слышал, чтобы ты обращался к нему по имени? Меня ты назвал „месье Гринёв“, а он назвался „месье Швабрин“. Это какая то игра? Что всё это значит?
— Не Рэми, а Ре Ми. Это ноты. Для него важны точные формулировки и определения. Он считает, что имя — это что то вроде этикетки. Если на жестяной банке написано „чай“, это вовсе не значит, что внутри чай: там может быть и кофе, и сахар, или она вообще может оказаться пустой. Ему не нравятся имена, он считает, что имя вводит в заблуждение, искажает реальность. А ещё он говорит, что бывают сильные имена, каждая буква которых подобна x, y, z в математической формуле: какие бы параметры ни задавались, функция предопределена. Он предпочитает либо вообще не обращаться по имени, либо в исключительных случаях давать что то вроде прозвища, которое, по его мнению, характеризует человека.
Когда он назвал меня Ре Ми, я сразу понял, что это ноты, но было непонятно, почему именно Ре и Ми. Я спросил, и он рассказал.
Где то в Италии давно жил монах Гвидо Аретинский. Он был чем то вроде учителя церковного пения. Путешествовал по Италии, был даже лично знаком с Папой. В то время появилась потребность в некой музыкальной грамоте, которая позволяла бы передавать музыку не только изустно, но и в записи.
Однажды для распева хора Гвидо использовал молитву к Иоанну Крестителю:
UT queant laxis — REsonare fibris — MIra gestorum — FAmuli tuorum — SOLve pollute — LAbii reatum — Sancte Ioannes. (Чтобы слуги твои голосами своими смогли воспеть чудные деяния твои, очисти грех с наших опороченных уст, о Святой Иоанн)… И его вдруг осенило: вот он, полный звукоряд, который можно обозначить UT RE MI FA SOL LA SI. Эти слоги ноты, кроме первого, заканчиваются на гласный — их удобно петь, ими можно записать музыку. Слог UT для удобства заменили на DO от латинского Dominus — Господь. И ноты стали называться:
Do — Dominus — Господь;
Re — rerum — материя;
Mi — miraculum — чудо;
Fa — familias planetarium — семья планет;
Sol — solis — Солнце;
La — lactea via — Млечный путь;
Si — siderae — небеса.
Так что я — это «Материя» и «Чудо» одновременно. Но иногда он называет меня Рэм. В переводе с английского это значит «баран». Честно говоря, мне показалось это обидным: сам посуди, неприятно, когда тебя называют бараном, пусть даже по английски. Но он опять просветил. Оказывается, «ram» переводится не только как «баран»: у этого слова есть такие значения, как «таран», «подъёмник», и глаголы — «забивать», «вколачивать», «ударить». Наверное, не меньше часа он рассказывал о символе барана в Ветхом и Новом Завете, о культе барана у древних персов, о шофаре — трубе из бараньего рога, об истории герба Фарерских островов. В общем, оказалось, что прозвище «баран» — это очень даже лестно. Это символ силы, благородства, верности, лидерства и ещё много чего.
Трудно сказать, кто из вас больше удивлял меня. При всей непохожести вы оба были «чудом». Создатель отмеряет каждому некую долю, но когда очередь дошла до вас, похоже, его торба прохудилась, и из этой прорехи вам досталось всего сверх меры.
— А почему всё таки „месье Гринёв“? — переспросил я.
Он задумался, надолго замолчал, но было видно — ищет ответ.
— Проще всего ответить «не знаю». Сказать, что это какой то внезапный порыв. Так оно и есть, отчасти. Но на самом деле всё гораздо сложнее. Ты знаешь, что такое «Мицар»?
— Кажется, так называется одна из звёзд в Большой Медведице.
— Да. Только это не обычная звезда — это двойная звезда. Две звезды связаны гравитацией и вращаются вокруг общего центра. «Ми Цар» на арабском значит «пояс». Почему «пояс» — не знаю. А у индусов она называется Васиштха, что значит «самый превосходный». Так называют величайшего из семи мудрецов — он владел божественной коровой Камадхену и её телёнком Нанди, которые могли исполнить любое желание.
И мне кажется, что я и он — и есть эта двойная звезда. Или корова с телёнком. Мы совсем не похожи. Я медленнее, у меня больше масса. Он меньше, но у него больше скорость. Мы связаны и влияем друг на друга.
— Ты помнишь: все те дни, что мы были вместе, я не спросил, как тебя зовут, и обращался просто „ты“. И только когда появился он, у тебя появилось прозвище „месье Гринёв“… Так что попробуй спросить у него, почему „Гринёв“ и „Швабрин“.
И в этот момент прямо над нами прозвучало:
— А наше желание Камадхену и Нанди исполнят? — те самые девчонки из троллейбуса.
Я вскочил, стал помогать расстилать полотенца и, конечно, слишком суетился — со стороны это выглядело, наверное, смешно. А Рэми даже не подумал встать. Вальяжно перевернулся на спину и, щурясь от солнца, бесцеремонно разглядывая девчонок, заявил:
— Чтобы мы исполнили ваше желание, для начала попробуйте нами завладеть!
Они весело защебетали и расположились вокруг него.»
* * *
Проснулся я от тишины. Обычно, чтобы как то справиться с ней, я включал радио или ставил музыку. Но этим утром электричества в доме не было — очевидно, налипший снег оборвал провода.
Если звук измерять в децибелах, у этой тишины была отрицательная величина. Нас завалило снегом. Снег беззвучно кружил хороводом огромных хлопьев, и завеса снежинок была такой, что хотелось раздвинуть её руками. Вооружившись лопатой, проложил тропинку до сарая, насыпал курам зерна, собрал яйца. Сонька продолжала спать — еле уговорил её проснуться и выйти. Снег не воодушевил её: совершила прогулку только до сарая и обратно.
* * *
Упаковка халуми была целой, а бутылка «Makarounas Maratheftiko» стояла неоткупоренной среди других. Сооружая яичницу и поджаривая халуми, я улыбнулся, вспомнив ночное видение: как можно про «Maratheftiko» сказать «дерьмовое вино»?! Даже в призрачном мире Гринёв оставался нигилистом, а значит, не заслуживал жареного халуми и замечательного вина.
* * *
Электричества не было целый день. До самого вечера у меня были дела: то чистил снег и делал лабиринт дорожек для Соньки, то разгружал морозилку и закапывал продукты в снег, то готовил обед на огне. Но к вечеру, когда начало смеркаться, я понял, что не знаю, чем себя занять. Идея дойти до таверны в Кардама была отвергнута сразу после того, как выбрался за калитку: снега было выше колена.
* * *
После раннего ужина, скрашенного наконец откупоренной бутылкой «Марасефтико», я достал несколько листов бумаги и взял ручку. Воспоминания о тех событиях постоянно возвращались и тревожили, часто приходили в виде снов, после которых раздражение и болезненное состояние оставались на целый день.
* * *
Есть такой психотерапевтический приём — индикация боли. Пациент рассказывает терапевту о тревожащих ощущениях и самим этим рассказом оказывает успокаивающее воздействие, вводя боль в диалогический контекст.
* * *
Глава 12. Диалогический контекст
«Диалогический контекст» — вычурно и красиво. Подходящее название для новой главы. При колеблющемся пламени свечи, с бокалом «Марасефтико» и Сонькой, примостившейся рядом, я начал писать.
* * *
Желание и страстное вожделение рисовали в моём воображении безумные картины. Вконец потеряв самообладание и не находя себе места, я метался, то и дело налетая на стол, стулья или задевая плечом шифоньер. В этом состоянии меня и застала тётя Люся.
Тётя Люся была скорее бабушкой, чем тётей — думаю, ей было далеко за семьдесят. Про себя я называл её «тётей», и это было компромиссом с тем, как она требовала к себе обращаться: «Люси» или «Лючия», но без приставки «тётя», и уж не приведи господи — «баба».
Люси была женщиной загадкой. У неё было странное имя и фамилия — Лукия Бек. Годы, а скорее всего, обстоятельства жизни совершенно стёрли какие либо черты, по которым можно было бы судить о её национальности. Она торговалась на татарском с возницей, доставившим дрова, и в этот момент всем своим поведением — жестами, мимикой, даже интонацией — была неотличима от обитателей симферопольских махаля. С парикмахершей обсуждала местные новости на смеси идиш с ивритом. В библиотеке, которой она любезно позволяла мне пользоваться, стояли книги на немецком, польском, итальянском, английском и французском.
Не менее странным был её образ жизни. Похоже, единственным источником средств существования была сдача комнат отдыхающим в сезон, однако при этом она вела образ жизни, который иначе как «аристократическим» не назовёшь.
В отличие от соседей, во дворе и крошечном саду она не держала никакой живности. В этом саду, кстати, мы и жили — в странном сооружении с крышей, но без стен. Она не занималась никакой стряпнёй: я вообще не видел, чтобы она что то готовила или ела, кроме сыра и фруктов. Утром обязательно заваривала кофе, аромат которого разливался по всему дому. Вечером наливала бокал вина и смаковала его, закусывая маленькими кусочками шоколада или сыра. Курила импортные сигареты, но не одну какую то марку, а то, что удавалось достать от случая к случаю. На шикарном музыкальном центре «Fisher» она слушала то Аспаруха Лешникова, то Pink Floyd, то Matia Bazar, то Рахманинова в исполнении Якова Флиера — и много других записей, которые мне не были знакомы.
Под стать ей был дом. Снаружи — квадратный, в один этаж, с плоской крышей — он более всего походил на типичный арабский дом колодец. Колодец — потому что, подобно мавританским дворцам, но в миниатюре, здесь был внутренний двор. Вся дождевая вода с крыши стекала к проёму в центре и далее по желобам в бассейн резервуар. Такое устройство позволяло летом иметь запас воды и поливать сад.
На крыше была небольшая надстройка — балхана, из за чего с одного угла дом выглядел двухэтажным. Там же было ещё одно сооружение, которое тётя Люся называла «ветерок»: добротно сколоченный деревянный помост с небольшим возвышением по центру, подобием стола, а по периметру застеленный стёгаными одеялами, на которых было разбросано не меньше дюжины подушек разной формы и расцветки. Эта балхана и ветерок были её местом обитания в те месяцы, когда комнаты сдавались. С июня по сентябрь на крыше сушились абрикосы, персики, яблоки, груши, айва — всё, чем щедро одаривал её маленький сад.
— Ты што, весь дом решил мне разнести? А ну ка, сять! — Её прелестный, еле уловимый акцент возымел магическое действие. Я послушно сел, положил руки на колени, сделал глубокий вдох и неожиданно успокоился.
— Што ти носишься, как вылк в клетке?
* * *
Я сосредоточился и постарался как можно толковее объяснить своё состояние. Рассказал о запахе кардамона, обуревавшем меня желании и даже об эротическом сне, приснившемся под утро. О том, что Рэми — красавчик, а у Гринёва — опыт, а я — невзрачный юнец, к тому же заика. Хочу, но не знаю, как мне добиться этих девчонок. Рассказал, что не пошёл на пляж, а Рэми с Гринёвым сейчас там, наверное, с ними.
Как ни старался, рассказ был сумбурным. Я перескакивал с русского на английский, но чем дальше, тем труднее было бороться с заиканием. В конце концов впал в совершенный ступор — не мог сказать ни слова, меня трясло как в ознобе.
* * *
Свеча оплыла и превратилась в огарок — от силы на пять семь минут. Строчки моего письма рукой с непривычки прыгали, извивались, заваливались набок. Опрокинув остатки вина из бутылки в бокал и сделав последний глоток, я водрузил огарок на горлышко, загасил свечу и пошёл прогулять Соньку перед сном.
Снег перестал. Вокруг стояла туманная мгла: свет фонарика не мог пробить её и на пару шагов.
* * *
Свеча снова горела, а в кресле сидела незнакомая фигура и читала мои записи. При колеблющемся пламени огарка и отблеске камина я никак не мог узнать того, кто пришёл на этот раз.
И вдруг понял: передо мной — Лукия Бек. Не «тётя Люся», а та самая Люси, или Лючия, которая пела в салонах от Будапешта до Лиссабона, которую в тридцатом году завербовал иностранный отдел ОГПУ.
— Ну, вообще то завербовали не меня, а моего мужа. Я гастролировала, а Сашо собирал сведения. Я была связной, передавала агентурные сообщения на Лубянку. В том, что Мадрид не пал под натиском итальянцев в марте тридцать седьмого, была и наша скромная лепта. Впрочем, неизбежное случилось позже. Сашо безумно ревновал меня к Марио Роатта, и это стало началом событий, приведших к разоблачению и аресту Сашо.
Непостижимым образом ты, пятнадцатилетний, своей тогдашней истерикой напомнил мне мужа. Так же, как ты, он без стеснения говорил о переживаниях, мешал итальянский с испанским, то и дело перескакивая на польский. От переполнявших чувств совсем терял дар речи и наконец не мог выговорить ни слова… И глаза… Твои глаза — в точности как у Сашо: тёмно карие с жёлтыми и зелёными искорками.
* * *
— Я помню.
Ты взяла меня за руки, покачала головой, сказала: «Esattamente come Sasho» — и дальше продолжила говорить по итальянски. А я, не зная языка, казалось, всё понимал. Слушал, а ты всё говорила и говорила. Твой итальянский монолог, отдельные слова, смысл которых я улавливал, имена, названия городов и стран — шёлковой нитью сплели кокон, в котором мне стало спокойно и уютно.
— А я, чем дольше всматривалась и примечала излёт твоих бровей, тяжёлые веки, из за которых глаза, казалось, полуприкрыты, изгиб губ и даже жесты, тем больше меня охватывало d;j; vu. Горький коктейль из боли, тоски, отчаянья. Ты напомнил многих других, кто прошёл рядом, бросив случайный взгляд или задержался на час два, день, месяц… или год? Хотя нет — дольше чем на пару месяцев, кроме Сашо и Марио, судьба ни с кем меня не свела.
Я вдруг поняла: Сашо, Марио, Лойзе — все те, кого я помнила и потеряла, — смотрят на меня твоими глазами.
— Прости меня.
— За что?
— Чувствую, что виноват перед тобой, перед Рэми, перед Гринёвым, перед теми девушками. Много лет спустя я вдруг задумался: почему с такой лёгкостью исполняются мои прихоти? Почему безжалостно подчиняется воля, естество каждого, кто рядом? Я не знаю ответа, но однажды, задав этот вопрос, уже не могу забыть насилия и боли, что причинил людям, которых любил и люблю.
* * *
Огарок свечи не оплывал и продолжал гореть, хотя уже давно должен был погаснуть.
Она отложила мои листы, взглянула на меня и спросила:
— Откуда ты взял это название — «Диалогический контекст»?
— Не знаю. Всплыло откуда то — из прочитанного, услышанного или приснившегося.
— При случае посмотри, что это такое. Не буду рассказывать — да и не вспомню в точности, что читала у Чезаре Ломброзо. Но название очень верное. И это не случайно. Как не случайно и всё остальное. Ты только что сказал: «…почему безжалостно подчиняется воля тех, кто рядом с тобой». Именно так! Не ты подчиняешь их волю. Не ты вершишь насилие и причиняешь боль. Бессмысленно и глупо винить топор, отсекающий голову, — он в руках палача. Да и сам палач — лишь инструмент. Тебе не за что просить прощения и винить себя — ни передо мной, ни перед кем бы то ни было. Ведь ты — всего лишь проводник, посланник, исполнитель Его воли. А я в тот день была твоим пособником.
— Ты помнишь, что было дальше, когда они пришли?
— Помню. И эти воспоминания — как ноющая боль.
— Пусть это и будет «диалогическим контекстом». Расскажи.
* * *
Проснулся так, как будто очнулся от забытья. Лежал на «ветерке». Стемнело, уже была ночь. Мысли медленно приходили в порядок, выстраивались по ранжиру, восстанавливая последовательность событий. Во рту был терпкий привкус трав — ты дала мне горький чай и сказала:
— Спи. Когда проснёшься, они придут.
Негромко играла музыка. Рэми нёс три бутылки вина, Гринёв — поднос с фруктами, а за ними шли они — с ароматом кардамона и ещё каких то восточных пряностей.
Одеваться было поздно — я едва успел укрыться пледом. Рози и Бетти устроились рядом, как одалиски вокруг султана. Рэм с Гринёвым состязались в остроумии, рассказывая истории, похожие на сказки «Тысячи и одной ночи», подливали «Бастардо» в бокалы. Рози, а потом и Бетти незаметно оказались под моим пледом.
Палец одной описывал круги вокруг затвердевшего соска. Ладонь другой слушала удары сердца. Постепенно исследуя тело дюйм за дюймом, их руки скользили всё ниже и ниже и наконец встретились в самом низу живота — они рассмеялись. А меня в этот момент начали сотрясать конвульсии. Стараясь не закричать, до крови закусив губу, раз за разом я извергал себе на живот жидкую лаву.
Я чуть не разрыдался, еле сдержался. Всё случилось совсем не так, как хотелось. Было обидно, до слёз. Впрочем, пришло и облегчение. Рэм и Гринёв смотрели на меня совершенно обалдевшие. Поняли они, что произошло, или нет — мне было безразлично. Я встал и ушёл, как был голый, даже не думая прикрыться…
«Vedi un po' tu come sono gli eroi, ma pensa che i bambini di poi siamo noi» (итал. Посмотри, вот такие они, герои, но подумай: ведь мы — дети, завтрашнего дня) — негромко пела Matia Bazar.
* * *
Огарок свечи продолжал гореть. Листы с бегущими наискось строками аккуратно лежали на столе. В кресле, где, казалось, сидела Лукия, никого не было. В доме стояла тишина — и если звук измерять в децибелах, у этой тишины была отрицательная величина.
Утро следующего дня было густо туманное, как йогурт странгисто, но вскоре лёгкий ветерок разогнал туман, и жёлтыми красками брызнуло солнце.
Электричества по прежнему не было. Вооружившись лопатой, я собрал снег в кучу, чтобы мой импровизированный холодильник проработал как можно дольше. Закончив все дела, снова сел за записи.
* * *
Из всего того сумбура чувств, что преследовали меня целый день, ничего не осталось — пришло спокойствие и ясная мысль: я переступил через край.
Я собрал вещи, вернулся на балхану — там, перед «ветерком», оставались аккуратно сложенная одежда и кроссовки.
Вечеринка благополучно продолжалась без меня. Моё возвращение не вызвало у них ни дискомфорта, ни замешательства — меня как бы и не заметили. Не могу сказать, что это обидело или уязвило — нет. Просто это было подтверждением того, что я уже решил: пора уезжать.
Трудно сказать, сколько километров я прошёл по шоссе в сторону Симферополя, но когда забрезжил рассвет, меня подобрала попутка. Военный комендант на вокзале без лишних вопросов переоформил билет на «скорый» до Москвы.
* * *
Удивительно, как случайное незначительное событие становится источником, в котором переплетаются линии разных судеб. Они сливаются в единый поток, который несётся, разбиваясь о скалы, замедляет бег в долинах и наконец впадает в океан, где среди коралловых рифов пёстрые стайки рыб кружат беспечный хоровод, мурены прячутся в расщелинах, а из голубой бездны, как призрак, появляется огромный группер.
* * *
В один из последних дней лета зимы в Буэнос Айресе, в белом Chevrolet Impala, под тенью бугенвиллии, сидел старик в тёмных очках с прилизанными седыми волосами — карикатурная копия гангстера из Чикаго. На соседнем сиденье — мальчишка лет пятнадцати, усердно обматывал пальцы изолентой, обрывая её зубами.
На другой стороне улицы из дома вышел пожилой мужчина.
— ;Este es ;l! (исп. Это он!) — сказал старик, достал из под сиденья пакет и протянул мальчишке. Не спеша снял крышку с объектива, протёр его и нацелил фотоаппарат на вышедшего.
Мальчишка с пакетом вылез из машины, сел на «Пумиту», стоявший рядом, и уже через пару секунд, затормозив в нескольких метрах от мужчины, вынул из пакета пистолет…
Пять выстрелов и пять щелчков затвора фотоаппарата прозвучали почти одновременно…
На следующий день снимки были опубликованы в Clar;n на первой странице под заголовком «La sentencia se ejecut; 30 a;os despu;s» (исп. «Приговор привели в исполнение спустя 30 лет»), а в немецкоязычной Argentinisches Tageblatt на третьей полосе была лишь небольшая заметка без снимков.
* * *
Часть 2. Диссоциативное расстройство идентичности
Из осколков разбитого калейдоскопа я стараюсь сложить узоры давно прошедших дней. Старательно подбираю слова, чтобы как можно вернее передать чувства, события и их последствия.
Друг, которого не видел много лет, при встрече между прочим сказал: «Жаль, что жизнь такая короткая». Странно — а мне жизнь кажется невероятно длинной… Не только длинной… Кажется, что пять или шесть разных судеб сплелись в одной моей.
Это можно было бы назвать диссоциативным расстройством идентичности, или синдромом множественной личности, если бы не одно обстоятельство: проживая несколько жизней, совершая поступки на грани, а возможно, и за гранью, я отдаю себе отчёт обо всех этих метаморфозах и признаю ответственность.
* * *
Глава 1. Ре Ми, Рэми, Рэм, Ram
Было несколько вариантов его имени. Наиболее точным и в каком то смысле всеобъемлющим было «Ре Ми». Впрочем, чаще, в хорошем настроении, я называл его просто «Реми». Вряд ли на слух можно уловить разницу между «Ре Ми» и «Реми», но эта разница определённо была.
Был ещё вариант «Рэм» — в нём сквозило беспокойство, а порой и раздражение, так или иначе с ним связанное… И было «Ram» — именно так, по английски, я произносил про себя или вслух это имя, когда был на него обижен или зол.
* * *
Он появился спустя три дня после моего приезда. Стоял в коридоре, молчал, смотрел, не отводя взгляда, и не заходил. В этом был вызов и бесконечная неопределённость. Я чувствовал себя перед ним виноватым, но в чём именно — не знаю…
Я не выдержал этот взгляд и отвернулся.
Он прошёл мимо, обнял бабушку, которая выехала следом за мной на своей коляске.
Мы не разговаривали — в этом не было демонстративного жеста, просто ни ему, ни мне нечего было сказать. Когда я о чём то спрашивал, он отвечал: «Да», «Нет» или «Не знаю» — не более того.
Я хотел бы взять его за руку, дотронуться до плеча, но не мог… Между нами было такое напряжение, что казалось: чуть коснись — и ударит разрядом в тысячу вольт.
Нашу размолвку со стороны наблюдала бабушка и, как могла, придумывала для нас «совместный труд»: посылала на рынок купить десять килограммов картошки, снять, постирать, выгладить все шторы, выбить ковры… И если раньше любой наш «совместный труд» сопровождался то шуточными, то вполне серьёзными перепалками, то теперь всё было как по международному протоколу — ни сломанных гардин, ни разбитой посуды. Её надежда нас примерить не оправдалась — примирения не могло быть, потому что не было и ссоры.
Я не знал и не мог понять его чувств — ни тогда, ни после он не рассказывал о них, кроме того, что писал в письмах… но об этом позже.
Что чувствовал я, помню хорошо: раздражение при полном внешнем спокойствии и апатия. Постоянно хотелось спать. Сон был странный — то ли спишь, то ли нет, какое то полуобморочное забытьё…
Было жалко Зенну — старую собаку, бернского зенненхунда, которую мы забрали из Симферополя. Она беспокойно металась между мной и ним и всё не могла собрать стаю.
Несколько раз он пропадал на два три дня, а то и больше. От бабушки узнавал: он поехал к другу на дачу.
В очередной раз, когда он пропал, бабушка не выдержала и потребовала всё рассказать.
— Ч что «всё»?! Й я сам не знаю, что произошло! Й я не понимаю, что сейчас происходит! Й я не знаю, что со мной! И не знаю, что с ним! — Я орал, меня трясло в припадке истерики.
На столе стояли банки с заготовками. Я схватил какую то и грохнул об пол. Осколки разлетелись, месиво из стекла, помидор и перца растекалось кровавым пятном.
— Ну, слава богу! — невозмутимо сказала бабушка. — А то уж я думала, что в этом доме ничего больше не будет разбито и сломано.
Она улыбнулась, а я неожиданно рассмеялся:
— Теперь убирать. Лечо жалко — вкусное было…
Пока собирал осколки, умудрился порезаться.
Убирая, подтирая и моя пол, совсем не заикаясь, я рассказывал бабушке о наших поисках Рэми в окрестностях Сертолово и Чёрной Речки, о месье Гринёве, о поезде и проводнице, о девчонках, встреченных в троллейбусе, и даже о том, что случилось на крыше дома тёти Люси… Я сам пытался понять и выразить свои чувства как можно точнее.
Именно об этом бабушка и спросила:
— А что ты чувствуешь?
— Не знаю. Будто в чём то виноват, но не пойму в чём. Из за нашего разлада не могу успокоиться. Снится: ищу что то, чувствую — вот оно рядом, а нет, не оно. И снова ищу, и не могу найти. Тягостный сон. Проснулся, а облегчения нет — как будто, пока спал, что то у меня украли. А что и кто украл — понять не могу.
Бабушка закрыла глаза и долго молчала. Я боялся нарушить тишину. Её руки двигались, гладя одна другую: то, наподобие чаши, ловили струю невидимой воды, то растирали что то меж ладонями.
— Украли, да украли… Дай руку, посмотрю.
Я протянул левую — порезанную.
— Надо же, и порезал точно в «табакерке».
Бабушка, как фокусник, достала из складок кофты пачку «Marlboro», сломала сигарету, вытряхнула табак, смешала с солью и высыпала на рану.
Боль — ослепительная вспышка, бледно голубая с розовыми пятнами.
«С этой болью нужно жить!» — тогда ли я услышал это впервые, или эта фраза уже была где то среди нейронов и досталась в наследство от далёкого предка, поранившегося о кремниевый наконечник? Боль — как маркер, который подтверждает: я жив, и это не сон.
Рана не гноилась, но и долго не заживала, пульсирующий удар от «табакерки» через локоть и плечо бил прямо в мозг. Странно, но я полюбил эту боль.
* * *
Небольшое пыльное облачко. Хлопка я не слышал, но сразу понял — мина. С затылка по шее, за воротник и дальше по спине стекало что то липкое с противным запахом. «Это кровь и керосин!» — осознание пришло на секунду раньше взрыва.
Я успел перекинуться за стену дувала, которая засыпала меня обломками, но одновременно и прикрыла от огненного смерча.
Что они думали, глядя на меня, — не знаю. Казалось, это было неприятие самого факта моего существования. Я — жив. Собака вытащила из под обломков, к которым уже подбиралась горящая лужа керосина.
Взрыв мины повредил лопасть — вертолёт перевернулся, так и не оторвавшись от земли, а меня выкинуло из открытого люка. Экипаж и ещё четыре человека погибли. А у меня — только разбитый затылок.
Рядом сидела собака и беззвучно лаяла на окружившую меня толпу — я ничего не слышал. И вдруг, будто кто то крутанул ручку «звук» на полную мощность. Я зажал уши, обхватил голову руками, закрыл глаза — и меня выкинуло обратно в воспоминания того дня.
* * *
Это было двадцать четвёртое августа. На сей раз его не было почти неделю. Вернулся вечером. Я вышел встретить. Он принёс с собой острый запах пота, пыли и аромат полыни.
Нерешительно подошла Зена, тронула лапой, и он ласково потрепал её в ответ.
Поддавшись внезапному порыву, я обнял его… Что произошло следом, я не понял. Кажется, не понял и он. Я ударился головой о косяк двери. С разбитого затылка по шее стекала кровь. Рядом сидела Зена и жалобно скулила…
* * *
Личный запас воды закончился, а мне нужна чистая одежда — и совершенно необходимо отмыться от липкой смеси пыли, крови и керосина. Это был смрад самой смерти. Меня тошнило и выворачивало наизнанку не меньше получаса. Уже нечем было блевать, но рвотные позывы заставляли снова и снова отрыгивать желчь.
Менее всего хотелось обращаться к Оссаму, но здесь чистую одежду и воду мог достать только он.
— Насир, пойдёшь к царандоевцам, найдёшь Оссама, скажешь, что мне нужна новая одежда. Если сможет, пусть купит шальвар камиз. И спроси — может ли он пригнать нам цистерну воды.
— Оссам — Иблис, шайтан. Плохой человек.
— Я знаю. Но ты не бойся, он мне должен. А нам нужна вода.
— Нельзя брать воду — он отравит.
— Не отравит. Насир, пойдёшь по левому склону, не спеши. И надень каску с броником.
Он недовольно запыхтел, насупился, но всё же принял стойку смирно и отдал честь:
— Так точно, товарищ лейтенант!
* * *
За три дня, что мы стояли в развалинах Алихейля, я потерял счёт миномётным обстрелам. То ли благодаря удачному месту, то ли божьим промыслом, но нас не накрыло ни нурсами, ни минами. Впрочем, одна мина всё же разорвалась совсем рядом, оставив метины на правом борту МТЛБУ. Но всё равно наша позиция была самым безопасным местом — вокруг всё было перепахано разрывами.
Обстрел начинался утром, после фаджр намаза: прилетали две три мины. Через десять пятнадцать минут — следующий обстрел, от двух до пяти мин. И так без остановки до захода солнца, с перерывом на зухр и икинде намаз.
Эти два перерыва, которые я в шутку назвал перерывом на обед и полдник, позволяли совершать относительно безопасные перемещения и координировать работу операторов. Впрочем, даже в эти перерывы какой то неправоверный обстреливал нас из ДШК. Расстояние было большое, и пули калибра почти тринадцать миллиметров на излёте жужжали, как майские жуки. Стены дувалов и броня МТЛБУ прикрывали от этих «жуков», каска и броник тоже защищали, но при попадании в руку или ногу этот калибр наносил жуткие увечья.
Решив про себя, что если Оссам не привезёт воды, то до рассвета поеду с Насиром сам, я позвал Алама.
— Сколько у нас осталось воды?
— Две полные канистры и ещё немного в третьей.
— Алам, принеси неполную канистру, уксус и помоги обмыться.
* * *
Он молча делал своё дело — прижимал марлю, перекись пенилась, губкой с водой и уксусом стирал запёкшуюся кровь. Так осторожно и аккуратно, будто боялся причинить боль. С затылка по спине и дальше в ложбинку меж ягодиц потекла струйка. Я вздрогнул.
Алам посмотрел на меня с беспокойством.
— Всё нормально, товарищ лейтенант?
Я кивнул.
Но всё было ненормально…
Как галлюцинация пришёл запах — смесь пота с ароматом полыни.
Я вспомнил:
Затылок в крови. За шиворот и ниже по спине бежит горячая струйка. Рядом скулит Зена. Он с бледным лицом, похоже, сам не может понять, что случилось.
Резко делает шаг ко мне. Я вздрагиваю, мне страшно: «Он меня убьёт!»
Закрываю глаза, а он подхватывает меня и несёт в ванную.
Я не сопротивляюсь. Ни обиды, ни злобы — только беззвучный скулёж щенка, которого пнули ногой.
Брызги воды отскакивают от белой эмали ванны и смешиваются с каплями крови.
Перекись зашипит на затылке. Мелкая дрожь. Губкой то грубо, то нежно он обтирает кровь. Холодная вода и его горячие пальцы касаются кожи. Каждый раз, когда он задерживается на мгновение дольше, я съёживаюсь и чувствую затылком его тяжёлое дыхание, так близко, что кажется — вот вот коснётся меня губами.
Я тряхнул головой, и Алам снова с тревогой посмотрел на меня.
— Всё в порядке?
— Да.
Эти мысли некстати, им здесь не место.
— Насир принёс чистую одежду?
— Да, так точно!
— Хорошо, свободен.
* * *
Вечером нас нашла почта. Привезли его письмо. В который раз он возвращался к событиям того лета и снова упрёк: «Ты меня бросил!»
Salve!
Сегодня сыпал снег. Ничего удивительного, но про себя отметил: двадцать четвёртое августа.
Столько лет прошло, а воспоминания не отпускают и не дают покоя. Кажется, что то важное и очень значимое до сих пор не завершено. Нет ответа: почему это случилось и что с этим делать.
Почему я тебя оттолкнул? Мне ведь хотелось тебя обнять. Но, как всегда, первый шаг сделал ты. Всегда и во всём — ты первый. Даже сейчас трудно с этим смириться. Тем более тогда: тебе почти четырнадцать, а мне пятнадцать. Обида, ревность, злоба, уязвлённое самолюбие — адская смесь чувств эмоций, которые испытываю до сих пор.
Я недавно был в Амдерме и видел, как белый медведь напал на моржа. Морж был чуть ли не в два раза больше, но медведь вырвал у него кусок плоти — а дальше не стал нападать, хотя после такой раны, наверное, мог бы растерзать. Медведь просто ушёл. Ещё более странно повёл себя морж — неуклюже пополз вслед за медведем. Мне стало не по себе. Вспомнил, как ты сидел скорчившись, а с затылка стекала кровь. Я отнёс тебя в ванную, залил рану перекисью и потом (в доме не было горячей воды) обтирал губкой.
Знаешь, почему я вспомнил про моржа и медведя? Медведь — это ты!
Это ты вырвал кусок моей плоти и бросил…
Я постоянно думаю о тебе. Вспоминаю те несколько дней, что провёл у тебя в Кандалакше.
Тогда, на перроне, я всё таки решился и обнял тебя. Не знаю, как смог разомкнуть объятья и отпустить. Холодный ветер кружил опавшую листву, кидал в лужи, вновь подхватывал, собирал в кучи и вновь разметал.
Береги себя. Ты знаешь — мне это нужно.
Vale et me ama!
* * *
Как пара фотонов — по законам квантовой механики или промыслом Божьим — мы продолжаем взаимодействовать за тысячи вёрст. Ты в Лиинахамари, а я в Алихейле. Только вместо тебя кровь в этот раз вытирает Алам.
* * *
Глава 2. «Мы долго думали и решили удовлетворить вашу просьбу»
Я совершенно не помню, как звали комбата в Кандалакше, как он выглядел или что то другое, с ним связанное, — в памяти ничего не сохранилось. Только эта фраза, которая на тот момент показалась совершенно абсурдной: кто «мы», о чём и почему они «долго думали», что за «просьба»?.. Гораздо позже эта фраза приобрела смысл.
Это была моя вторая осень в Кандалакше, точнее — последние дни августа. Начальник штаба встретил меня на плацу и велел зайти к комбату.
— Мы долго думали и решили удовлетворить вашу просьбу.
Ничего из сказанного я не понял и продолжал хранить молчание, ясно давая понять, что нужны пояснения.
— Вы поедете в Афганистан, в батальон РЭБ.
— Когда?
— Девятого сентября нужно быть в штабе округа, в Ленинграде.
— Я не был в отпуске. Могу я взять две недели?
* * *
В училище у командира роты я был в «любимчиках» — особые отношения сложились в самом начале первого курса.
Темой комсомольского собрания было исключение из комсомола одного из курсантов. Формальный повод — письмо, по забывчивости оставленное в конспекте и сданное на проверку преподавателю. Содержание письма — живописное описание курсантской жизни, смачно сдобренное матом. Комсомольское собрание проходило по заранее спланированному сценарию. Комсоргу от командира роты поступила установка, тот, в свою очередь, назначил пять шесть человек, которые должны выступить и внести «предложение» — исключить из комсомола курсанта Б.
В общем, всё обыденно, банально и скучно.
Не знаю, почему мне отказывает благоразумие. Почему, умея манипулировать и почти всегда добиваясь того, что пожелаю, я не использую это для своей выгоды, для комфортного бытия?
Я не испытывал к Б. никакой симпатии — он был мне совершенно безразличен...
После всех запланированных выступлений, перед голосованием, прозвучал формальный вопрос: «Кто ещё желает выступить?» — и моя рука потянулась вверх.
Моё выступление сломало сценарий. Б. из комсомола не исключили. Но месяц спустя, уже не помню по какой причине, его всё же отчислили. Следующим кандидатом на отчисление, конечно, был я.
* * *
Наверное, это была единственно возможная форма моего существования — быть иным.
Найти повод для моего отчисления было не так просто, но у командира роты был весь ресурс, чтобы от меня избавиться, — просто на это нужно было время. В наряды я начал ходить через день. Старшина объявлял очередной наряд вне очереди обыденно, без энтузиазма. Сколько у меня этих нарядов, похоже, не знал он сам. Более всего изматывали наряды в караул — по сути, это была пытка лишением сна. Наряд на кухню был подарком судьбы.
Из за постоянных нарядов половина занятий пропускалась, а та половина, на которой я присутствовал, была как в тумане. Я пытался вести конспект, но буквы теряли очертания, постепенно сливаясь в линию, — я засыпал... Странно, но сдать зимнюю сессию мне всё таки удалось.
Вряд ли командир роты, майор К., знал, что Махатма Ганди называл их «хариджанами» — «божьими людьми», а сами они предпочитали именоваться «далитами» — «сломанными». Но он наверняка понимал, что для достижения цели меня нужно сделать отверженным… парией… сломать…
Самым действенным из того, что он мог придумать, был наряд в подсобное хозяйство — в коровник, выгребать навоз.
* * *
Подсобным хозяйством заправляла Анна Павлова. Ничем не была она похожа на приму Мариинского Императорского театра. На кого она была похожа, так это на Са'лаве. У арабов Хузестана есть своя Лилит — Са'лаве. Никто никогда не видел её лица, потому что она прячет его за волосами. Так и Анна Павлова ходила, опустив голову, сутулясь, — копна тёмных вьющихся волос ниспадала и совсем закрывала лицо.
В руке у неё постоянно был обрубок чёрного резинового шланга, которым она походя огревала нерадивую скотину и солдат из роты обеспечения. Доставалось этим шлангом и мне. В наряде была сменная одежда, но кожа и волосы впитывали смачный аромат коровника. На лекциях, в столовой — везде меня сторонились.
В подсобном хозяйстве был душ: вода холодная, особенно не намоешься, но после работы я всегда обмывался. Как она вошла, я не слышал, но почувствовал: она стояла и разглядывала меня. Спина, ягодицы, бёдра — всё было в лиловых синяках от ударов шланга.
— Это я? — первые слова, которые я от неё услышал.
— Да.
* * *
В поверьях арабов Хузестана Са'лаве может превращаться в красивых женщин, чтобы соблазнить одиноких путников в пустыне, а затем убить. По другой легенде, влюбившись в мужчину, Са'лаве отвела его к реке, где зачала и родила от него двенадцать демонов.
Где и когда я услышал про Са'лаве? Не знаю. Но в тот миг мне почудилось, что за окном завывает не снежная февральская пурга, а гули, ифриты, мариды Синдана поют свои песни...
В бреду мне виделись прекрасные пери, но самой соблазнительной была Са'лаве — с мощными бёдрами, налитой грудью, украшенной розами сосков, — первозданное воплощение женского естества.
На третий день температура спала. Я очнулся в санчасти и не мог понять: были эти видения плодом горячечного бреда или?..
* * *
— У тебя останутся шрамы.
Я обернулся: за мной стоял старшина. Вряд ли это было сочувствие, скорее интерес и любопытство, но даже это было удивительно. То ли потому, что в бане он увидел эти синяки, то ли по другой причине, но полмесяца меня не ставили в наряд.
* * *
С первой мартовской оттепелью я снова оказался в наряде — в подсобном хозяйстве. Днём раньше одна за другой отелились три коровы. Одна из них никак не давала подключить доильный аппарат. Анна Павлова орала матом, грозилась завтра же отправить её на скотобойню, остервенело хлестала бедное животное обрубком шланга.
Мне было жалко и корову, и саму Анну Павловну. Я стоял в оцепенении, не решаясь ни уйти, ни вмешаться.
Мы встретились взглядом. Из под ниспадающих чёрных волос смотрели чёрные глаза. Собственно, и глаз то не было видно — только блеск.
Она отвернулась, бросила шланг и ушла прочь.
С того дня Анна Павлова практически не появлялась в коровнике. На подсобном хозяйстве я стал вроде бригадира: заправлял уборкой, дойкой, раздачей кормов. Под моей командой было пять шесть солдат из хозроты.
После вечерней дойки и раздачи кормов я отправлял солдат в казарму, а сам шёл к Анне Павловой докладывать о работах. Вот только по уставу доложить не получалось: стоило ей тряхнуть головой, взглянуть на меня, как возвращалось заикание. И чем дольше я смотрел на неё, тем сильнее впадал в ступор. Я видел перед собой Са'лаве, меня начинало трясти, и накрывало жаркой волной Хузестана.
* * *
Весеннюю сессию я сдал с ещё большим трудом: несколько экзаменов пришлось пересдавать. Но наряды в подсобном хозяйстве оказались спасением. Анна Павлова выделила мне место и время для подготовки. Благодаря ей меня не отчислили по неуспеваемости.
На втором курсе нарядов меньше не стало, но я втянулся в ритм: день занятий — день наряд, день занятий — день наряд… И так без конца.
* * *
Командиру роты, майору К., за пять лет так и не удалось от меня избавиться. Возможно, в какой то момент ему это стало и не особенно нужно.
На пятом курсе, несмотря на отличные отзывы по стажировке и одну из лучших дипломных работ, он мне напрямую сказал, что позаботится о моём распределении. Что он имел в виду, какой разнарядки ждал, в какую дыру хотел меня отправить, — не знаю. Распределили всех, а я остался без распределения. Это значило, что я остаюсь в распоряжении начальника РЭБ Ленинградского военного округа.
И вот, много лет спустя, когда я сам на себя готовил документы на увольнение, в личном деле прочитал запись, сделанную майором К.: «Желает служить в Афганистане».
Дело в том, что после выпуска из училища в Афганистан сразу не отправляли — только через год. Тогда я и понял, как он «позаботился» о моём распределении.
* * *
«…Мы решили удовлетворить вашу просьбу».
* * *
Глава 3. Нукеры Буджхум Хана
— Как вы здесь оказались?
Наверное, стоило уточнить смысл вопроса, но я дал спонтанный ответ:
— Прилетел самолётом.
Чем вывел его из себя. Надо отдать должное — он не сорвался на крик, мат и оскорбления, но высказал всё, что обо мне думает. Всё, что он сказал, было в целом справедливо.
Десятью минутами ранее к КПП батальона РЭБ подъехала чёрная «Волга» замкомандующего армией по вооружению, генерала Ю. С. Комбат, подполковник Э. Б., выбежал встречать и, пока отдавал рапорт, конечно, заметил, как водитель открыл багажник, достал чемодан и из «Волги» вышел ещё кто то… Это был я.
Вот так я прибыл к новому месту службы.
Ю. С. — друг отца, был для меня просто «дядя Юра».
* * *
Меньше чем за четыре месяца я успел побывать в пяти рейдах, подхватить желтуху с рецидивом малярии, проваляться три недели в госпитале в Баграме и сбежать оттуда.
В конце декабря на перекладных, своим ходом, из Баграма я добрался до нашей части в Кабуле. В батальоне меня не узнали. Жёлтая пергаментная кожа и минус двадцать килограммов. Часовой вскинул автомат и, лишь присмотревшись, с удивлением спросил:
— Товарищ лейтенант, это вы?
— Нет. Это то, что от меня осталось.
Мне был положен отпуск, и я надеялся успеть домой на Новый год. Но комбат сказал, что не отпустит, пока я не приобрету «человеческий вид». После откармливания, как на убой, через три недели наконец отпустили — на реабилитацию.
По возвращении из отпуска меня ждало представление на досрочное присвоение очередного звания и капитанская должность — начальник командного пункта.
* * *
Командный пункт находился на вершине холма Каризе Мирза Азим. Почему холм так назывался — загадка. Мирза Азим — это имя, а «каризе» — не что иное, как гидротехническое сооружение из шахт и туннелей, предназначенное для сбора воды.
На командном пункте круглосуточно несла дежурство смена операторов, а ещё были точки: в центре Кабула, на территории бывшего американского посольства; другая — на севере Кабула, за аэропортом, на горном плато, где стояли ПВОшники; и ещё четыре — в Гардезе, Шинданте, Джелалабаде и Баграме. Координируя их работу, я мотался по всему Афганистану.
После болезни я чувствовал себя всё ещё плохо, и, хотя любая нагрузка лишала сил, я развернул кипучую деятельность. Начал с того, что пошёл к командирам рот договариваться, чтобы на дежурство ходили не разные, а одни и те же солдаты операторы.
Командира второй роты, капитана Г., под началом которого я ещё недавно служил, спросил:
— Какой мне интерес выделять тебе одних и тех же? Что я с этого поимею?
— ;Orejas de burro muerto! (исп. Уши от дохлого осла!)
— Чаво?
— Поясняю. Сейчас ко мне на дежурство ходят от тебя десять человек. Выдели пять — самых никчёмных, таких, что если с глаз долой — тебе же лучше. Из этих пяти через две три недели я оставлю себе двух или трёх, которые и будут у меня постоянно.
— Не вижу смысла. Нет.
— Ну нет — так нет.
Никто из командиров рот не пошёл мне навстречу.
На следующий день после неудачных переговоров из двенадцати человек, бывших на дежурстве, семерых я отправил назад в роты под разным предлогом: кто то заснул, кто то сидел на одной частоте и не вёл поиск, кто то записывал перехват так, что обработать его было невозможно.
Самым сообразительным оказался командир третьей роты, старший лейтенант М. Он прибежал на КП через полчаса после того, как я отстранил двух его солдат. Привёл других операторов, принёс печенье, сгущёнку — и мы сели пить чай.
Мой бывший комроты Г. оказался на удивление упрямым. Во вторник, среду, четверг и пятницу я отстранял его солдат от дежурства. Он же не только не удосужился прийти сам, но и операторов на замену не присылал.
Каждую пятницу начальник штаба проводил совещание офицеров. Я докладывал результаты боевого дежурства. Доложив, что операторы первой, третьей и четвёртой рот обнаружили столько то объектов, сделали столько то целеуказаний и так далее, ничего не упомянул о второй роте. Наверное, это так бы и осталось незамеченным, если бы сам Г. не выступил.
— Я что то ничего не услышал о второй роте.
— А доложить о второй роте нечего.
— Что за херня?
Этот вопрос я демонстративно проигнорировал, чем вывел его из себя. Не помню точно, что он кричал, — кажется, там было «чего он о себе возомнил?!» и оскорбления вроде «сопляк». Начальнику штаба пришлось его утихомиривать. Последним выкриком было: «Пусть он ответит!»
Во время этой сцены невозмутимое спокойствие сохраняли только двое — я и командир батальона, подполковник Э. Б. Все остальные были страшно возбуждены — такой спектакль они видели впервые.
Начальник штаба обратился ко мне:
— Товарищ старший лейтенант, вы можете ответить на вопрос?
— Товарищ майор, вы ошиблись. Я не старший лейтенант — у меня только две звезды, я лейтенант. А по поводу вопроса… Если вы имеете в виду сказанное капитаном Г. «Что за херня?», то смысл этого междометия мне непонятен, и ответить мне нечего.
Начальник штаба побледнел, тут же сделался пунцовым и начал заикаться. Собственно, это даже не было заиканием — это были какие то звуки, которые так и не могли оформиться в слова.
Я давно заметил: даже если я сохраняю каменное выражение лица, что то другое — возможно, глаза или какие то флюиды — передаёт мои эмоции. В этот самый момент я в душе улыбался: меня необыкновенно развеселил тот факт, что в кои то веки заикаюсь не я, а кто то другой. Впрочем, возможно, моя улыбка была не так глубоко спрятана и оказалась замеченной.
Вмешался комбат:
— Товарищ лейтенант, покиньте помещение и ждите меня в модуле.
— Есть, товарищ подполковник.
* * *
Несмотря на предстоящий разговор с комбатом, настроение было замечательное. С сумерками пришла вечерняя прохлада. Я закурил и с наслаждением сделал несколько затяжек — не хватало лишь какой нибудь приятной мелодии. После выволочки, которую устроит комбат, непременно нужно подняться на «Мирза Азим», проверить, как идёт дежурство, заварить чай и послушать Грейс или Лайзу Миннелли.
Но всё пошло по другому сценарию. Начался обстрел нурсами. Они, как всегда, прилетали с юга — как раз из за холма, на котором стоял КП. Офицеры мигом вылетели из палатки, где ещё шло собрание, и рассредоточились по укрытиям.
Бежать в укрытие я не мог — даже при быстром шаге в правом боку начиналась такая боль, что я скрючивался и пять десять минут не мог шевелиться. Поэтому я просто неспешно пошёл к командному пункту. В этом не было бравады: если бы не боль, я, как и все, в два три прыжка оказался бы в окопе и пережидал обстрел.
Тропинка на вершину шла зигзагом. На половине пути, примерно спустя десять минут, обстрел прекратился. То ли от страха, то ли от запаха пороха, во время обстрела у меня всегда сводит скулы и, как у бешеной собаки, течёт слюна. Мне слышались крики, но, оглушённый канонадой, я не мог понять, как далеко и откуда они доносятся.
Боль в боку была уже нестерпимой, но я медленно поднимался — нужно было дойти до КП и понять, что там…
…В какие то сотые доли секунды промелькнула мысль: «Мне пробило голову осколком… Нет, это что то другое…»
Это была злая затрещина. Она свалила меня с ног и рассыпалась снопом голубых искр. Это был комбат. Он яростно тряс меня, кричал:
— Ты сдохнуть хочешь?! — перемежая крик матом и другими эпитетами.
В ответ я только стонал и истекал слюной.
— Ты ранен?! Только попробуй сдохнуть!
Последняя фраза рассмешила меня. Через силу, разжав челюсти, я спросил:
— А то что?
— Он ещё и смеётся! — мне показалось, он влепит сейчас ещё одну затрещину.
Я заслонился рукой:
— Э э, нет, не надо.
Но не смог удержаться и продолжил смеяться. Боль в боку внезапно отступила, но сил подняться не было. В тот же миг прилетело ещё три нурса. Один разорвался совсем рядом. Нам повезло: мы были в том самом месте, где склон шёл уступом, и эта единственная складка прикрыла нас от осколков.
— Товарищ подполковник, я думаю, командный пункт нужно перенести с вершины сюда. Здесь безопасно. Антенны оставим там, где стоят, а модуль поставим здесь.
— Не получится — длины кабелей не хватит.
Комбат не стал устраивать мне выволочки — хватило одной затрещины. Он даже извинился:
— Прости, не сдержался. Сижу в окопе, и вдруг, во всполохе разрыва, вижу: ты не спеша поднимаешься на Каризе Мирза Азим. Ты что, ёб***ся? Тебе жить надоело?
— Нет, не надоело… Жить я буду долго и счастливо. А вы не ругайтесь — вам это не к лицу.
— Ты точно ненормальный. Теперь я понимаю, как ты здесь оказался.
Кое как доковылял до КП. Один из нурсов разорвался на южном склоне, примерно в пятнадцати метрах от модуля. Несколько осколков прошли по верху стены и по крыше — никого не задело, но все пребывали в том лихорадочном возбуждении, которое бывает после выброса адреналина.
Новость о том, что командный пункт переносится ниже по склону, все восприняли с энтузиазмом. Для осуществления замысла, кроме рабочих рук, нужны были материалы: цемент, доски, ДСП, те же кабеля — в общем, много всего…
* * *
Ю. С. не видел меня с того самого дня, как привёз на своей генеральской «Волге» в батальон.
— Хреново выглядишь. Желтуха?
— Желтуха и рецидив малярии.
— А малярия то откуда? В Джелалабаде, что ли, подхватил?
Это был единственный случай, когда я обратился к Ю. С. с просьбой.
Первая машина с мешками цемента прибыла вечером того же дня.
Это была огромная и по настоящему самоотверженная работа солдат, которые после дежурства, вместо того чтобы идти отдыхать, брали в руки кирку и лопату. Комбат распорядился — и огромная палатка, бывшая чем то вроде клуба, а по пятницам местом собраний офицеров, была снята с места, где стояла с незапамятных времён, и в виде тента растянута над нашей стройплощадкой.
Мой личный вклад был ничтожен в сравнении с тем, что сделали солдаты. Без поддержки комбата работа растянулась бы на месяцы, а без материалов от Ю. С. вообще ничего бы не вышло. Но тогда меня распирала гордость демиурга, и, грешным делом, рядом с входом на новый КП я хотел установить табличку «Командный пункт имени Буджхум Хана». Остановило лишь то, что не нашлось куска мрамора, а на мазню краской по дощечке я был не согласен.
Меньше чем через две недели командный пункт стоял на новом месте, а солдаты операторы начали называть себя «нукеры Буджхум Хана».
* * *
В Нью Йорке, в офисе отца, был телетайп с русско латинской раскладкой QWERTY. Время от времени мне поручали подготовить и отправить сообщения. Этот процесс завораживал: набираешь текст, нажимаешь Enter — и то, над чем корпел пятнадцать минут, за пару секунд вылетает пулемётной очередью и, устремившись по кабелю через океан, в ту же минуту распечатывается за тысячу километров, в Москве.
Однажды я заметил, что моё имя в латинской раскладке — «Bujhm». Я раз за разом повторял: Буджхум, Буджхум… Мне как будто открылось другое, доселе скрытое значение — не только имени, но самой моей сущности. Буджхум — в этом звуке слышались удары персидского даффа, чудился аромат пряностей, обволакивающее тепло восточной ночи.
Я хранил это тайное знание про себя — до тех пор, пока не понадобился позывной.
Как и почему Буджхум превратился в Буджхум Хана — не знаю. Ко мне обращались «Будж», «Буджхум» и «Буджхум Хан». «Будж» — дружеское, для приятелей. «Буджхум» — так за глаза звали солдаты операторы. А «Буджхум Хан» — это было чем то вроде уважительно почтительного обращения. И до того вошло в обиход, что однажды в командировочном предписании мне так и написали: «лейтенант Буджхум Хан».
* * *
Глава 4. Алихейль. Cave canem!
Имена, лица — всё расплывчато и неясно. Много лет я стирал это в памяти. Наколка, сделанная в юности и не раз уже вытравленная лазером, всё равно не уходит без следа.
Двенадцать солдат и я. В нашей «чёртовой дюжине» — двое русских (я и механик водитель), двое узбеков, двое таджиков, казах, белудж, курд, туркмен, киргиз, даргинец и бухарский еврей. Последний — для меня вроде личного денщика, его имя Алам — «знающий лучше всех». Он действительно знает «что и как», «всё про всех», а ещё у него дар предвидения.
Старший — Нияз, даргинец мощного телосложения с копной тёмно рыжих курчавых волос. Его медлительность и продуманная соразмерность движений в любой момент может смениться стремительным броском борца профессионала. Внешность устрашающая, а глаза — огромные, карие, добрые, как у телёнка.
Мне двадцать пять, солдатам по девятнадцать двадцать — мы все мальчишки. Мы держимся друг за друга, потому как нам больше не за что держаться. У нас нет якорей в этой жизни, как у тех, кто старше. Нет ни жены, ни детей. Мало у кого есть любимая девушка, и даже если есть и пишет письма — это всё вроде как бы и не взаправду. Она где то там, далеко, в совсем другом мире, в другой жизни.
Единственно, кому мы нужны, — это наши матери. Они незримой нитью связывают нас с той прошлой жизнью. Это наш шанс когда нибудь вернуться в Москву, в Ташкент на Бешагач, в своё село на улицу Садовая, в родной кишлак, где журчит арык и шумит на ветру чинара…
Но мы — глупые мальчишки, которых опьяняет чувство собственного величия! Мы — стая, в которой каждый свой, а там, за её пределом, — чужие. Это нас сплачивает и придаёт некий смысл этой бессмысленной войне.
Никто не стал моим товарищем по жизни — и дело не в том, что у нас было мало общего. То, что нас связывало, было самой сутью, солью, потом и кровью — и вполне хватило бы для долгой и верной дружбы. Но когда мы вернулись домой, нас подхватил «ветер перемен», закружил, разбросал, а кого то укрыл осенней листвой на погосте.
Имена, лица — расплывчаты и неясны. Я почти стёр всё без следа. Но вы возвращаетесь: кто во сне, кто в странных видениях, а кто наяву. Не я вызываю вас, вы сами приходите — закрываю глаза и яркие пятна рисуют ваши лица…
* * *
Это место называли «Алихейль» или «Крепость Алихейль». На небольшом плато, возвышающемся над долиной, громоздились остовы стен — остатки сооружения, которое когда то, возможно, было крепостью. В закатных лучах, за очередным поворотом, открылась картина, как с немецких старинных габиленов: развалины были похожи на останки средневекового замка.
Колонна остановилась. Первые звёзды появились на небе. Будет ли это местом ночёвки или мы двинемся дальше — никто не знает. Когда совсем стемнело, прибежал посыльный и вызвал на совещание к коменданту.
В палатке было накурено, полно офицеров, тесно, но взгляд остановился именно на нём: на голове — не уставная кепка или фуражка, а вязаный паколь тёмно бордового цвета и в тон ему платок арафатка вокруг шеи. Комендант через переводчика представил меня этому афганцу, а его — мне.
— Оссам — командир взвода, или роты, а может, и батальона — кто там у них в царандое разберёт. Короче, он тут главный. Они стоят на холме. Ты свой КП ставь рядом с ними.
Моего пушту и его русского хватило, чтобы худо бедно объясниться. Я сказал, сколько у меня машин и какая площадка нужна для антенн, и попросил прийти рано утром, чтобы он показал, где примерно можно развернуть КП.
— Лучше не ждать до утра, могу показать дорогу прямо сейчас. Поставите машины в заброшенном кишлаке, а утром, если захотите, выберете другое место.
Я знал — сейчас начнётся суета. Все будут пытаться среди ночи как то разместиться, занять более менее нормальные позиции — будет много ругани и неразберихи. Угомоняться только под утро. А уторм снова начнут менять позиции, потому что выяснится: место, выбранное ночью, совсем не подходит.
Мне всегда было некомфортно в колонне и среди любого скопления техники. Поэтому я согласился:
— Хорошо, показывай дорогу!
Какими то козлиными тропами мы поднялись на плато и менее чем за час разместили машины среди полуразвалившихся дувалов. Всё сделали тихо, не включая свет.
Йулчи готовил на «шмеле» незамысловатый ужин. Я с Ниязом по периметру поставил сигнальные мины свистульки и заметил, что с нами нет Оссама. Не успел задать вопрос — «куда он девался?» — как из темноты появился Алам и сказал, что Оссам ушёл, но обещал скоро вернуться.
— Мы везде поставили сигналки. Как он пройдёт?
— Тут одна тропа. Он придёт по ней, я его встречу.
— Нияз, пойди с Аламом. Попробуйте не напороться на наши сигналки — светомузыка нам ни к чему.
Только они скрылись в темноте, как почти сразу же раздался грозный рык Нияза:
— Вуд рех га! Вал’ла та сок зи!? (пушту Стой! Кто идёт?!)
Вернулся Оссам и принёс целую стопку ещё тёплых пораки — тонких лепёшек с простой, но вкусной и ароматной начинкой из зелени, творога и ещё бог весть чего.
* * *
Удивительно не само гостеприимство афганцев, в особенности пуштунов, а их проникновение в самые насущные потребности путника. Стакан воды или холодного айрана появляется именно тогда, когда мучает жажда, а горячий чай или джазве кофе — когда ты продрог на холодном ветру с дождём. Наверное, в этом всё таки нет ничего удивительного: это естественная, выработанная веками способность замечать те мелкие черты и знаки, которые скажут наблюдателю больше, чем любые слова и жесты.
Мы много дней не ели хлеба, и эти лепёшки были для нас лучшим угощением.
Поблагодарив, я пригласил Оссама разделить с нами ужин, но то ли из скромности, то ли по другой причине, он отказался. Впрочем, согласился выпить чая.
Моего пушту и его русского было мало для беседы, и мы пили чай молча. В темноте, при слабом всполохе костра, я заметил его долгий и пристальный взгляд. Что он хотел разглядеть? Какие черты и знаки?
Похоже, он смутился, опустил голову и на распев произнёс:
;; ;;;; ; ;;;;; ;; ;;;;;; ;;; ;;;;
;;; ;;;; ;;; ;; ;;;; ;;;;; ;;;;; ;;; ; ;;;; ;; ;;;;; ;;;; ;;;;;. ( фарси. Ночь нежна и полна предвкушенья любви, Но близок час предрассветный, и на небе уже появилась Венера.)
Я давно понял: ничто не происходит случайно. Я знал строфы этой газели Хафиза Ширази — и продолжил:
; ;;;; ;;; ;;;; ;; ;;;;;;; ;;;;;;
; ;;; ;;; ;; ;; ;;;;; ;;;;. (фарси. Вот и ветер холодный дует с гор, И несёт запах смерти.)
Оссам не ожидал, что я отвечу, а тем более пойму. Он мельком взглянул на меня и вновь опустил голову…
Мне на память пришли строки Пушкина, подражание газели, и я ответил ему:
Не пленяйся бранной славой,
О красавец молодой!
Не бросайся в бой кровавый
С карабахскою толпой!
Знаю, смерть тебя не встретит:
Азраил среди мечей,
Красоту твою заметит —
И пощада будет ей!
Но боюсь: среди сражений
Ты утратишь навсегда
Скромность робкую движений,
Прелесть неги и стыда!
…и рассмеялся — было не важно, понял Оссам эти стихи или нет…
* * *
Под утро сработала свистулька. Я спал на крыше кунга. Снял с предохранителя АКСУ, перевернулся в сторону, откуда раздался свист, — в предрассветной мгле увидел контур убегающей прочь собаки. Перевернулся на спину — ещё чуть чуть поспать или хотя бы просто поваляться. Было зябко, вылезать из под тёплого одеяла совсем не хотелось.
Кто то потянул за верёвочку.
— Я не сплю.
— Я знаю.
Это был Алам — будил меня.
В рейде, на ночь, я клал под спину верёвку с узелками. Если нужно было разбудить тихо, достаточно было её потянуть.
— Алам, прекрати! — Он продолжал тянуть и, похоже, хихикал.
— Вставайте, товарищ лейтенант. Вы уже не заснёте. А у меня сейчас будет готов кофе, а к кофе — хавуш кугель.
Алам постоянно конкурировал с Йулчи — это было что то вроде состязания: кто вкуснее готовит. У обоих был несомненный талант из того, что есть под рукой, на костре или керосинке, приготовить что то вкусное.
Алам свято верил, что без десерта человек не проживёт и трёх дней. С собой у него в заначке был мёд, сахар, сгущёнка, орехи, сушёная шелковица, урюк и даже шоколад. Кроме сладкого, он отменно готовил овощи. Баклажаны были фирменным блюдом — фаршированные чесноком с черносливом и запечённые в углях.
В отличие от эстета Алама, Йулчи был суровым представителем общепита. Но именно он на любом привале меньше чем за час мог накормить нас всех досыта. Несмотря на то что у каждого была своя специализация, из за того, кто будет готовить плов, они могли чуть ли не подраться. Мне приходилось устанавливать очерёдность.
У Йулчи плов был всегда рассыпчатый, с острым ароматом пряностей и перца. У Алама и плов был наподобие десерта — с курагой, изюмом, а ещё, я подозреваю, он добавлял в него анашу.
* * *
Обстрел начался после полудня. Сначала прилетело несколько нурсов, а потом пошли хлопки мин. Пять шесть прилётов один за другим, потом перерыв на двадцать тридцать минут — и новая волна… Между миномётными обстрелами — одиночные выстрелы из крупнокалиберного пулемёта.
Мины ложились либо ниже по склону, либо перелетали через гребень и разрывались там, где были позиции спецназа. Нас защищали стены полуразвалившихся дувалов, но и они не были идеальным укрытием. Одна из мин как раз попала в соседний дувал, в который по счастливой случайности мы не смогли загнать станцию. Другой порвало растяжки антенны.
Очевидно, поблизости сидел корректировщик. Мы шерстили весь диапазон, пытаясь его обнаружить.
* * *
В детстве у меня были Walkie Talkie — портативные радиостанции. Отец привёз их из Штатов, и мы пользовались ими во время поездок в Карелию, на охоте или просто в походах за грибами в Подмосковье. Это было нелегально, и чтобы нас, не дай бог, не засекли, мы постоянно меняли диапазон. Сначала перескакивали с первого на третий, потом на пятый и так до последнего нечётного, одиннадцатого, а после него переходили на чётные — второй, четвёртый и далее до двенадцатого.
* * *
И вот сейчас, обнаружив его работу на третьей частоте, я понял: «дух» использует обычную двенадцатидиапазонную американскую Walkie Talkie. В начале следующего обстрела мы его уже ждали на 462.6875 MHz — где он и появился.
Соорудив из проволоки примитивную рамочную антенну, взяли азимут. Но запеленговать его не могли — у нас был только один приёмник в этом диапазоне. Похоже, он находился в крепости, совсем рядом. Я забрался на крышу кунга и, вооружившись биноклем, пристально разглядывал развалины в надежде заметить какое то движение. Но ничего не увидел.
Вечером, в штабе, доложил свои подозрения о работе корректировщика. В ответ услышал:
— Лейтенант, мне нужны не «подозрения», а точные координаты.
Объяснять, что у нас нет в этом диапазоне необходимой аппаратуры, было глупо, поэтому просто промолчал.
На следующий день, соорудив из батарей блок питания для приёмника, вместе с Насиром я отправился к царандоевцам. Если мои предположения о том, где сидит корректировщик, верны, то с их позиций я смогу взять ещё один азимут.
Царандоевцы обосновались в саман сарае — стены в два три человеческих роста сложены из соломенных фашин и скреплены глиной. Вход когда то запирался воротами, но сейчас от них осталась лишь одна разбитая створка, на которой висели два автомата. Часовые, которым, очевидно, и принадлежали эти автоматы, не обращая на нас внимания, продолжали резаться в карты.
Беспечность часовых компенсировала собака. Она кинулась с рыком и лаем, но захлебнулась удушливым хрипом — верёвка, которой была привязана, сдавила ей шею. Заскулив, отползла назад.
Собака смотрела на меня. Я остановился и сел рядом с ней на корточки, потянулся ослабить верёвку — в этот миг за спиной услышал:
— Cave canem!
Это был Оссам.
— Cave hominem! — ответил я.
Сначала стихи Ширази на фарси, а теперь латынь… Очень неожиданно…
«Берегись собаки!» — Знал ли он, что эта фраза надпись «Cave canem!» и изображение пса на мозаике — предупреждение из пепла Помпей?
Каким немыслимым образом это прозвучало здесь, в Пактии?
* * *
Глава 5. Почтовый ящик
Сейчас, по прошествии многих лет, это уже не кажется странным. Более того, я вижу в этом некую предопределённость, фатальную неизбежность всего того, что потом случилось... и, возможно, ещё случится.
* * *
Тогда, в Москве, после событий в Сертолово и Гурзуфе, после нелепой размолвки, после того как ты меня оттолкнул, а потом, собрав в охапку, отнёс в ванную и там обтирал кровь и обрабатывал рану, — всё стало только хуже. Бурлящие эмоции и чувства, которые мы не могли высказать, притягивали и отталкивали нас. Ты перестал ночевать и приходить на обед. Постепенно опустел шкаф с твоими вещами. Ты окончательно перебрался в квартиру родителей — в этом же подъезде, прямо над нами, через этаж. И только по утрам открывал дверь своим ключом, брал Зену на прогулку. Однажды утром в почтовом ящике я нашёл твоё письмо.
* * *
По странному стечению обстоятельств, или, лучше сказать, «забавы ради», тот, в чьей это власти, собрал на моём столе письма, написанные тремя разными людьми — мной, тобой и «месье Гринёвым». При беглом взгляде можно подумать, что они написаны одной рукой. Все трое пишут букву «к» с высокой вертикалью, как английское «k». Над «ё» — не две точки, а маленькая планка, вот так: «;». Такие же планки-чёрточки появляются вверху «т» и внизу «ш». «Сам и слова могут быть нео жиданно разбросаны», часто «бывют» пропущены буквы. Разбирая эту груду писем, я вновь возвращаюсь к событиям тех дней. И вот, кажется, то самое письмо, с которого надо собирать мозаику:
«Salve!
Мне мучительно больно и страшно. Боль от любой мысли о тебе невыносима до такой степени, что, столкнись с тобой случайно, мне кажется, я буду готов тебя убить. Я засыпаю и просыпаюсь с мыслью о тебе, ты мне снишься. Сны — кошмар. Меня раздирает между желанием быть рядом, обнять тебя — и тут же накрывает ярость от одной только мысли о тебе. Библиотекарша в Ленинке, по-моему, сама готова была поставить мне диагноз, когда я запросил Балинского, Ясперса и Василия Алексеевича Гиляровского (ты, наверное, не знаешь, но это классики русской психиатрии). Причина моего состояния, судя по всему, — гремучая смесь из взбесившихся гормонов, неудовлетворённой сексуальности, ущемлённого эго и любви, привязанности, физической потребности быть рядом с тобой... Это ещё не психическое расстройство, но может им стать...
Не уверен, можно ли об этом писать, но, думаю для тебя это не будет шоком или откровением...
Скорее, это ты шокировал. Даже не тем, что там случилось, а тем, как после этого встал и ушёл голым, даже не пытаясь прикрыться. Это был верх безразличия — тебе было на всё и всех наплевать. Где ты был ночью — не знаю, я не придал этому значения. Меня одолевали раздражение, обида и ещё бог весть какие чувства при всякой мысли о тебе. Но всё же было смутное беспокойство: куда пропал?.. Думал расспросить тётю Люсю, но пришли девчонки, и мы пошли на пляж. Мне почему-то подумалось, что, может, найду тебя на том самом, нашем камне.
С Чеховского пляжа я, Гринёв и девчонки доплыли до заветного места, но тебя там не было. А дальше случилось то, что случилось. Они сняли купальники. Я смотрел на рыжий пушок волос внизу живота Рози и не мог отвести взгляд. Не помню, кто снял с меня плавки — то ли она, то ли я сам. Я был с ними двумя одновременно. Это было безумие. Сколько это длилось — не знаю.
И вдруг я вижу Гринёва. Всё время он был рядом, он смотрел... Это было омерзительно. Не то, что он наблюдал за этим, а всё вместе. Как будто все шестерёнки и винтики моей души упали в грязь, и кто-то, совсем не заботясь, собрав их с вонючей жижей, запихал обратно в меня.
Тебя по-прежнему нигде не было. Обнаружил, что нет и твоих вещей — ты уехал. Я завалился на кровать и заснул. Когда проснулся, рядом сидел Гринёв и смотрел... Меня накрыла волна ярости, я набросился на него с кулаками... Если бы он сопротивлялся, я, наверное, убил бы его. Но он даже не подумал защищаться. Я орал: «Это всё из-за тебя!» — но с каждым ударом меня покидали силы. Вконец обессиленный, я разрыдался, а он обнял меня. Он! А не ты! Ты меня бросил.
Vale!»
Не знаю, в который раз я перечитываю это письмо. С того дня, когда я нашёл его в почтовом ящике, прошла целая вечность. Но у меня всё то же чувство растерянности: ни тогда, ни сейчас я не знаю, что тебе ответить. Несколько раз начинал писать, но ничего не выходило. Спустя неделю в почтовом ящике обнаружил ещё одно письмо:
«Salve!
По возвращении из Крыма Гринёв позвал к себе на дачу. Там у него компания — приятели из института, все старше меня минимум на пять лет. Мне там одновременно неуютно и интересно. Неуютно из-за пристального внимания ко мне: кроме самого Гринёва, за мной постоянно наблюдало ещё несколько пар глаз. А мне тоже интересно наблюдать. Поведение парней напоминало брачные игры райских птиц — та же гиперактивность, смесь самолюбования и неуверенности в том, что самочка выберет тебя. Девчонки, на первый взгляд, ведут себя скромно, но между ними идёт скрытая конкуренция за самцов. Они ещё не определились, кого выбрать, и каждая стремится представить себя в лучшем виде — «Ярмарка тщеславия» Уильяма Теккерея в чистом виде! Мы с Гринёвым — публика, наблюдаем за этим спектаклем, причём ему интереснее наблюдать за мной, за моей реакцией на это действо. Самцы самозабвенно щебечут, красуются, распуская яркие пёрышки, а самочки — настороже: они чувствуют присутствие хищников, сидящих в засаде. Интересно — кто здесь охотник, а кто добыча? Гринёв умудрился где-то в Москве достать несколько бутылок крымского «Бастардо». Вечером компания распадается — кто-то с кем-то уединяется, а мы с Гринёвым остаёмся на террасе. Сидим молча, наслаждаясь, возможно, последним тёплым вечером уходящего лета. Еле слышна музыка, слова песни и вино — всё в унисон меланхоличному настроению. До тех пор, пока я не вслушиваюсь: «The summer's wild and I've been waiting for you all this time... The summer's hot but I've been cold without you... Tangerine dreams...» «Мандариновые мечты» — и мои мысли снова возвращаются к тебе, и вновь охватывает злость, обида, раздражение и ещё тысяча противоречивых чувств. Окажись ты сейчас рядом, я бы, наверное, задушил тебя в объятиях. И это не фигура речи — я действительно хочу тебя убить! Гринёв замечает моё состояние и со свойственным ему любопытством задаёт вопросы. Странно, но я успокаиваюсь... и рассказываю, рассказываю про нас с тобой... про Камадхену и Нанди, про двойную звезду Мицар, про фотоны в квантовой запутанности... Постепенно этот сумбур проясняется. Я люблю тебя, не могу без тебя жить... но «они жили в любви долго и счастливо» — это не про нас. Ты первый это понял и ушёл, бросив меня. А я остался — sick and desolate. Кажется, это из каких-то стихов...
Vale et me ama!»
* * *
Каждый раз, начиная писать ответ, я впадал в ступор. Я не мог найти подходящих слов, чтобы выразить чувства, — до тех пор, пока не понял главного: я люблю тебя, не могу без тебя жить... но «они жили в любви долго и счастливо» — это не про нас...
* * *
Это произошло сразу после того случая, когда ты чуть не убил какого-то парня в институте. Я не спал и слышал, как среди ночи ты тихо открыл дверь своим ключом. Первой мыслью было: «Ты пришёл меня задушить»... Лёг рядом. Крепкие руки обняли, прижали к себе и обвили мою шею... Возможно, я бы и не писал сейчас эти строки, если бы не Зена. Она запрыгнула на кровать и улеглась между нами.
* * *
Мы были в рейде уже три недели, когда с какой-то оказией привезли почту. Получил твоё письмо про моржа и медведя. Вечером сел писать ответ.
«Salve!
Как пара фотонов — по законам квантовой механики или промыслом Божьим — мы продолжаем взаимодействовать друг с другом за тысячи вёрст: ты в Лиинахамари, а я в Алихейле. Нет смысла обвинять друг друга в том, кто кому причинил больше боли. Эта боль — просто индикатор того, что мы живы. Последние дни наполнены мистикой, зловещими знаками и смертью. Но смерть в этой триаде — самая малозначимая, банальная, лишённая драматизма и театрального пафоса. И напротив, что-то случайное и малое вдруг разрастается до символа пылающих букв на пиру Валтасара. Когда-то я прочитал статью о раскопках в Помпеях. Под слоем вулканического пепла нашли мозаику — пёс с оскаленной пастью на цепи и надпись «Cave canem!» (Берегись собаки!). При дальнейших раскопках в этом доме археологи нашли окаменевшие останки большого пса... И вот вчера здесь, в Алихейле, я увидел огромную собаку и услышал — Cave canem!
Три дня подряд нас обстреливают из миномётов и НУРСами. Мои нукеры засекли работу корректировщика. Чтобы определить его координаты, нужно было сменить позицию. Рано утром я пришёл к соседям-царандоевцам и там увидел собаку, привязанную верёвкой. Хотел её отвязать, но в этот момент услышал «Cave canem!» — фразу, которой почти две тысячи лет.
Несмотря на то что царандоевцы стоят ниже нашего расположения и, казалось бы, более удобная цель для обстрелов, НУРСы и мины к ним не прилетают — достаётся только нашим частям. Этим утром, во время первого обстрела, обнаружить корректировщика не удалось. Когда начался следующий обстрел, мы нашли его частоту, но сигнал был слабее, чем тот, что брали с наших позиций днём раньше, и нам не удалось засечь азимут. Вооружившись биноклем, я рассматривал развалины крепости напротив, где, как я думал, он скрывается, а Насир настроил приёмник на 462.6875 MHz. Когда начался третий обстрел, корректировщик появился именно на этой частоте — там, где мы его ждали. Запеленговав позицию корректировщика, я поспешил доложить коменданту. Оказалось, это зона ответственности царандоя. Комендант сказал: они разберутся.
С утра за мной по пятам следовала та самая собака, что я встретил у царандоевцев. На шее у неё по-прежнему болталась верёвка — похоже, она сама её перегрызла. Хотел снять, но она не подпустила и настороженно отошла прочь. То ли потому, что засекли корректировщика, то ли по другой причине, но обстрелы прекратились. В этой тишине, под сенью тента, натянутого над МТЛБУ, я заснул. Проснулся от лая. Собака сидела рядом и не пускала Алама подойти ко мне...»
На этом письмо обрывалось. Я даже не помню, чтобы я его тебе отправил. Но коль обещал — пусть даже годы спустя — я вспомню и расскажу, что случилось дальше в тот день.
* * *
— Тихо! Тихо! — я взял собаку за верёвку. Она развернулась с оскаленной пастью, но я успел схватить её за загривок и не дал укусить, придавил руками и коленом. — Алам, дай нож! Алам стоял как парализованный. Нож протянул Нияз. Кое-как удалось разрезать и снять верёвку. На шее была гниющая рана. Собака скулила и лаяла, но уже не вырывалась. Она обречённо перевернулась на спину, поджала лапы и смотрела на меня слезящимися глазами. Обернувшись, я заметил, что Алам сидит на корточках, обхватив голову руками.
— Алам! Ты чего?
— Я думал, вы перережете ей горло.
— Господи! Перекись принеси, лучше!
Я продолжал крепко держать собаку, а Алам обрабатывал рану. Закончив, он сказал: — Давайте возьмём её себе.
— Алам, мы не можем. Это не наша собака. Сооруди из ремня ошейник. Это всё, что мы можем для неё сделать.
Подошёл Нияз: — Товарищ лейтенант, вас к телефону. Комендант, полковник Д.
Я взял трубку. — Лейтенант, что ты там говорил про азимут? Бери свой приёмник и дуй на площадку к вертолётчикам. Там будет капитан Н., он в этом соображает. Сказал, что вы, может, ещё кого-то сможете засечь.
* * *
В тот самый момент, когда вертолёт готов был оторваться от земли, осколок попал в лопасть...
...Они стояли вокруг меня, как в немом кино: активно жестикулировали, принимали театральные позы — и всё это происходило в полной тишине. Вернее, не совсем. Я слышал постепенно нарастающее гудение, как будто лопнула струна. В голове — боль и звон. И вдруг на полную громкость включились звуки: лай и крики. — Да пристрелите уже кто-нибудь эту собаку! Я протянул руку и взял её за ошейник. Прижал к себе. На ошейнике, который успел сделать Алам, было выжжено «;;;» — Рэм.
* * *
Как пара фотонов — по законам квантовой механики или промыслом Божьим — мы продолжаем взаимодействовать друг с другом за тысячи вёрст. А рядом с нами идут наши собаки — Ала, Зена, Найда, Динара, Дуся, Соня, Конго, Бу...
* * *
Глава 6. Запах
Трёхдверный джип — машина для эгоиста. Я снял задние сиденья, и получился огромный багажник, а недавно обнаружил, что заднее сиденье можно установить спереди, поверх штатного, и за счёт регулировок прочно зафиксировать. Получилось место как будто специально для Сони. Теперь ей удобно наблюдать за дорогой, не нужно стоять на задних лапках — можно комфортно расположиться и наслаждаться поездкой.
Нас остановил полицейский:
— ;;;;; ;; ;; ;; ;;;;;;; ;;;; ;;;;; ;; ;;;;; ;;;;;;? (гр.Могу я посмотреть ваши документы? Ребёнок пристёгнут?)
— ;;;;;;;. (гр.Конечно.) И дальше я продолжил на английском: — If she wasn’t tied up, she would have torn you to shreds. (англ. Если бы она не была пристёгнута, то уже порвала бы вас в клочья.)
Сонька действительно была привязана — шлейка на коротком поводке была пристёгнута. Пока я доставал документы, она изображала волкодава: шерсть дыбом, рычит, готова сорваться с поводка. Полицейский не выдержал, заулыбался, махнул рукой на документы, которые я ему протянул, и окончательно рассмеялся:
— ;;;;; ;;;;;;;;;! ;;; ;;;;;;;;;;; ;; ;;; ;;;;;;;; ;;;;;;;;;! (гр. Маленький волкодав! Страшнее греческой овчарки!)
— She’s small, but has the heart of a lion! (англ. Она маленькая, но у неё сердце льва!)
* * *
В гриль хаус мы заглядывали обычно по вторникам, после похода в Lidl, и в скором времени стали местной достопримечательностью.
— Nice doggy. (англ. Милая собачка.) — услышал позади.
Я обернулся. За соседним столиком сидел офицер английских ВВС — индус в чалме, вернее, сикх, очевидно, с базы Акротири. Мы встретились взглядом и смотрели друг на друга несколько секунд. Это было слишком долго.
— She’s cute, but she’s not a doggy. She is «mikr; lyk;skylo». (англ. Она милая, но это не „собачка“. Это «„микр; люкосколо“.)
Он отвёл взгляд, но всё равно спросил:
— «Mikr; lyk;skylo» — what does it mean? (англ. „Микр; люкосколо“ — что это значит?)
— Small wolfdog. (англ. Маленький волкодав.)
* * *
Как только мы появлялись в этом ресторане, нас выходил встречать шеф повар — Георгий. И первым делом начинал разговор не со мной, а с Сонькой:
— ;;;;; ;;;;;;;, ;;; ;;; ;;;;; ;;;; ;; ;;;;;;;; ;;;;;;; ;;;;;;;;; ;;; ;;;;, ;;;;;;; ;;;;; ;;;;;;, ;;;;;;; ;;;; ;;; ;;;;;;, ;; ;; ;;;;;;;;; ;;;;, ;;;;;; ;;;! (гр. Сладкая девочка, у меня для тебя есть маленький, но самый лучший кусочек стейка, совсем без жира, как ты любишь. Сейчас приготовлю, сладкая моя!)
И уже только потом, вроде как случайно заметив меня, продолжил на английском:
— ;;;;;; ;;, вам как обычно — стейк medium rare и бутылку «Марасефтико»?
— ;;;, ;; ;;;;;;;, ;;;;; ;;; ;;;;;;. (гр. Да, как обычно, маслины и салат.)
И минут через десять мы с Соней увлечённо поглощали каждый свой стейк.
Кипрские таверны в семь, восемь и даже девять вечера пусты. И только с наступлением темноты и первым дуновением прохладного бриза к ним постепенно начинает подтягиваться местный люд. Начинает играть музыка, подают мезе, танцы, выносят запечённого ягнёнка, песни, вино, кофе и варенье «гликоту куталью», которое едят ложкой, запивая холодной водой или кофе, — уже под утро. Всё это не для нас с Соней. Мы ужинаем в семь. Если кто и есть в таверне в этот час, так это случайные туристы.
Разделавшись со стейком и выпив бокал вина, я с удовольствием перешёл ко второму бокалу — впереди долгий вечер, а полиция здесь к этому не придирается. Снова вышел Георгий и принёс для Соньки ещё какое то лакомство.
* * *
И вот в один из дней я почувствовал — и только потом заметил: с дальнего конца веранды на нас опять смотрит тот же сикх офицер. Долго и пристально. Это требовало какого то пояснения, и я жестом пригласил его за наш столик.
В полный рост — под два метра — он, казалось, заполнил собой всю таверну. И принёс еле уловимый сладкий запах цветов и индийских пряностей...
— Sorry for staring at you like that. — Он извинился за свой пристальный взгляд.
— There must be a reason for this. Memories? (англ. Должно быть, на то есть причина. Воспоминания?)
— Yes… She looked a lot like your «Mikr; lyk;skylo». (англ.Да… Она была очень похожа на твоего маленького волкодава.)
— And you still keep her in your memories? (англ. Ты всё ещё хранишь её в памяти?)
— Yes, that’s true. (англ. Да, это так.)
— You are torturing yourself and her. You have to let her go! Let’s have a smoke!— (англ. Ты мучаешь и себя, и её. Ты должен отпустить её. Пойдём покурим.)
— I don’t smoke. ( англ. Я не курю.)
— Neither do I. (англ. И я тоже.)
— ;;;;;;, ;;;;; ;; ;;;;;;;; ;;; ;;;;;;;; (гр. Георгий, можно срельнуть две сигареты?) — крикнул я в сторону кухни.
Амчур (его звали, конечно, не так, но от него исходил аромат именно этой специи) так и не взял протянутую сигарету. Вместо этого он спросил:
— Можно её погладить?
Сонька не только дала себя погладить, но даже пошла к нему на руки. Пока он нежно обнимал её и что то шептал, я убрал заднее сиденье, установленное поверх переднего.
— Садись!
Он удивлённо посмотрел, и до меня дошло: «садись» я сказал по русски. Но он понял.
Меньше чем через пятнадцать минут мы были на Zapallo Bay.
Удивительным было не то, что Сонька пошла к нему на руки, и не то, что я позвал его, а он согласился. Удивительным было то, что, когда мы уже сидели под звёздным небом и под шум прибоя, а я читал ему Блока, откуда то появилась бутылка бренди.
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века —
Всё будет так. Исхода нет.
Умрёшь — начнёшь опять сначала
И повторится всё, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.
Он слушал… Слушал русские стихи, газели Ширази, отрывки из «Rockets at the Noon» и тихо что то шептал Соньке.
Пьяный, всю дорогу домой, петляя по горным серпантинам, я как заклинание раз за разом повторял: «Ночь, улица, фонарь, аптека… Аптека, улица, фонарь».
Отыграв однажды незамысловатый сценарий, меняешь декорации — но всё повторяется снова… И только запах каждый раз новый. Он волнует, дразнит, манит за собой.
* * *
Поздно вечером, восьмого марта, ближе к полуночи, её не стало. Умирала она долго и мучительно, особенно тяжело было последние дни. Дом пропитался тяжёлым липким запахом лекарств. Она отказалась от еды, воду пила с трудом — приходилось её поддерживать. Но даже умирая, она наполняла дом жизнью: перевязки, уколы, вскакивание среди ночи по пять семь раз, слёзы, сердце, разрывающееся от боли.
Сегодня, впервые за долгое время, я спал не просыпаясь до самого утра. Пришло облегчение, а вместе с ним — пустота и оглушающая тишина.
Я лежу на спине, смотрю на белый потолок. На нём нет ни трещинки, ни пятна. Просто невыносимо белый потолок. Я проваливаюсь в эту белизну… в странные воспоминанья…
* * *
Снег не белый — у него серо голубой оттенок. Небо такого же цвета. Линии горизонта нет. Тишина. Я отошёл от машин совсем недалеко, но очертания скрыла туманная мгла. Я в этой серо белой пелене, как в коконе. Найти дорогу назад можно будет только по следам.
Меня влечёт, манит еле уловимый сладкий запах цветов. В марте, в заснеженной тундре, этого не может быть. Но я явственно его чувствую.
Я услышал — и только потом увидел: пять или шесть белых волков. Запах исходил от разложившейся туши, которую они обгладывали. Волки заметили меня и замерли. Моё появление, похоже, было для них неожиданностью.
Я оцепенел от страха, но внутри нарастало возбуждение. И в тот момент, когда один из волков, оскалившись, сделал шаг в мою сторону, я заорал и одновременно разрядился горячим семенем себе на живот.
Волк развернулся, поднял лапу, пустил струю, задними лапами разбросал жёлтый снег в мою сторону и скрылся в серой мгле, уводя стаю.
Я смотрю на белый потолок и снова чувствую запах. Он преследует меня. Возможно, запаха и нет, а это всего лишь галлюцинация…
Может ли быть такое на самом деле? Оказалось, да. У этого даже есть название — Phantosmia. Может быть вызвано множеством причин: депрессия, диссоциативное расстройство, отказ от курения и алкоголя…
* * *
Она упорядочивала мою жизнь. Сотни, а может, и тысячи разных мелочей, с ней связанных, наполняли содержанием каждый день. Утром её надо было причесать, протереть глазки, выгулять и накормить. Обязательно обнять и погладить. В дождливую погоду — выгулять по сухому в старом амбаре, потом постоять у окна: если прилетит птичка, забредёт кошка или какой другой зверь — можно облаять и самоутвердиться.
И вот её не стало. Новый день, новый рассвет. Но это уже другой мир, другая вселенная, в которой она, конечно, где то есть, но так безнадёжно далеко, что не обнять и не погладить…
Придумываю себе какие то занятия. Составляю список дел и механически их исполняю, но действия не имеют смысла. Я подтягиваю гирю часов, чтобы качался маятник, чтобы слышать «тик так», но мне совершенно безразлично, который день, который час. Меня обволакивает белый кокон, я проваливаюсь в пустоту…
* * *
Вечером раздался звонок на калитке.
В темноте — огромная фигура. Визитной карточкой запах — Амчур.
— She’s gone?
— Да… Её больше нет.
В промежуток между двух бокалов «Марасефтико», залпом, на одном дыхании, он рассказал, что вот уже месяц каждый день ждал нас в гриль хаусе, искал на Zapallo Bay. И вот не выдержал, узнал, где я живу, и приехал…
Закрыл лицо руками — кажется, он плакал.
— That was stupid. I’m sorry. I’m leaving now. (англ. Это было глупо. Прости. Я ухожу.)
— I have a guest bedroom. (англ. У меня есть спальня для гостей.)
Я достал бутылку виски. Мы долго сидели молча. А потом меня как прорвало. Как и тогда, на Zapallo Bay, он слушал, а я рассказывал о Камадхену и Нанди, о звезде Мицар, о Бетти Буп и Рози, о «cave canem» и о сладком цветочном запахе, который меня преследует.
Утром в гостиной я обнаружил два сакана полных наполовину виски. «Был ли у меня вчера вечером гость?» Поднялся на второй этаж, тихо постучал в дверь гостевой спальни, приоткрыл — никого… Но фруктово медовый аромат был явственным и не похож на галлюцинацию.
Я нашел его в самом укромном уголке сада. Он стоял возле неприметного холмика земли, закрыв глаза, еле шевеля губами. Это было похоже на молитву.
* * *
До сих пор горло сжимают спазмы, когда вспоминаю о ней. Но это уже не боль и отчаяние, а нежность и грусть. Она ушла и отпустила…
Я сосредоточился на работе над романом и стал совершенным затворником. В Лимассол не ездил даже за продуктами — обнаружил, что вполне можно обходиться теми запасами, что есть в доме.
Амчур появлялся неожиданно и часто, в любой день, но всегда вечером или даже ночью. Он был единственной моей связью с внешним миром. Привозил халуми, маслины, пару бутылок вина, курицу гриль.
В чём у него было больше потребности — то ли видеться со мной и погружаться в подобие транса, слушая стихи или новую главу, то ли шептать сокровенные слова у её могилы? — не знаю.
В субботу он мог задержаться до полудня или вообще остаться на воскресенье. В один из таких дней, сидя за поздним завтраком, он неожиданно замер, поглядел на меня и сказал:
— I felt like she touched me with her paw, just like she did in the restaurant. (англ. Мне показалось, что она дотронулась до меня лапкой, как в ресторане.)
В тот же день мы выбрались в деревенскую таверну, зашли в магазин и пару лавочек. Знакомые приветствовали нас смущёнными улыбками. Не успел я про себя это отметить, как Амчур выдал:
— They consider us a gay couple.
— Если бы! Alas, it’s not that simple!
* * *
У каждого дома есть история. Конечно, речь не о многоквартирных домах или коттеджах, построенных под заказ. История есть у дома, который строили для себя, в котором жили, любили, рожали детей, ссорились и мирились, в котором умирали… Самые обычные разговоры и чувства, как морилка, впитываются в шкафы и комоды, как пыль оседают в укромных уголках, патиной покрывают зеркало и столовое серебро, меняют цвет чёрно белых фотографий на жёлто коричневый — и сепия делает лица на них почти живыми.
Время прошло, и дом опустел… Но жизнь, которая в нём была, дала споры. Они прорастут, лишь только дай им шанс!
Этот дом понравился сразу — прекрасное уединённое место, идеальное, чтобы совершить убийство, сойти с ума, спиться или начать писать роман. При беглом осмотре дома с риелтором был обнаружен книжный шкаф, в котором среди греческих оказалось несколько книг на английском, два романа Хулио Кортасара — «RAYUELA» и «LOS PREMIOS» — и даже «ПАРИЖ» Маяковского издания 1925 года. Конечно, я купил именно этот дом.
От дома остались только стены — даже оконные проёмы после реконструкции стали шире. Но по странной прихоти остались деревянная лестница на второй этаж, книжный шкаф и два кресла. Я не верю в дома с привидениями, но их история, как спорынья на ржи, ждёт своего часа. И она проросла в виде «фракталов Серпинского». Приходили «гости», рассказывали свои истории, а Сонька удерживала меня на той стороне, которую мы называем «реальностью»… До тех пор, пока её не стало.
Амчур занял её место.
* * *
Глава 7. Всё повторяется
Вечером прочитал ему новый отрывок:
«Слепящее мартовское солнце подтопило укатанный снег, и машина не вошла в поворот — не слушаясь руля, вылетела с дороги и пропахала снежную целину, сползла медленно по склону, остановилась, и под ней треснул лёд.
В машине было двое. Я успел открыть дверь и выбраться. А он так и остался в машине, которая, накренившись, ушла под воду почти под самую крышу. Место было неглубокое — примерно по грудь, но течение сильное.
Как ни пытался, я не мог открыть дверь с его стороны. Яростно наносил удары кулаком по стеклу — не разбивалось. А он, в своём мире, за тонкой перегородкой стекла, сидел с безмятежной улыбкой на лице.
Течение развернуло машину и стало затягивать под лёд. В отчаянии хотел вернуться и попытаться вытащить со своей стороны, но в этот миг его дверь открылась сама собой».
* * *
Память — это всё, что у нас есть. Нет вчерашнего дня и нет завтрашнего. По мне, так нет и «момента сиюминутного бытия» — есть только ускользающее воспоминание о нём.
Память складывает кирпичик за кирпичиком и возводит то, что мы называем «жизнь». Память знает всё, что было, всё, что есть, и всё, что будет. Она неутомимо следит за строительством, и если для красоты что то где то надо подправить, то решительно убирает облупившийся кирпич и меняет его на новый, блестящий булыжник. А захочет — может заменить и целую кладку… И вот готов новый красивый фасад — новая ЖИЗНЬ.
«Я не знаю — или не помню (что одно и то же), — как я смог его вытащить, сколько времени повторялось: три толчка, мой вдох, его зажатый нос и выдох в рот. Снова — три толчка, выдох в рот; три толчка, выдох; три…»
Остались лишь фрагменты воспоминаний.
«Солнце скрылось, всё окутала серо белая пелена. Без мыслей, без эмоций, механически я повторял: три толчка, мой вдох, его зажатый нос и выдох в рот.
Рядом села жёлтогрудная птичка. Чёрными бусинками глаз, поворачивая голову слева направо, она смотрела то на меня, то на него, всем своим видом выказывая недоумение. Издав пронзительный „тю иик“, упорхнула… В тот же миг, со стоном, всосав воздух, он открыл глаза.
Смысл сказанной фразы дошёл не сразу… Я помню эти слова. Они не могли прозвучать в другом месте и при других обстоятельствах. Они вообще никогда не должны были прозвучать. Но всё таки он ЭТО сказал…
Я лежал рядом — и не было сил. Иначе задушил бы или хотя бы дал пощёчину. Но вместо этого лишь сказал:
— Почему ты не сдох?!
А он лишь улыбнулся в ответ…
На грудь села та же жёлтая птичка и больно клюнула. Я дёрнулся — она вспорхнула, села рядом на сломанной камышине, свистнула „тю иик“ и вновь собралась клевать мою разбитую о стекло руку. Поймал её другой рукой — «тю ииик» — разжал кулак, и она улетела.
От мокрой одежды воняло псиной, и к этому запаху примешивался сладкий цветочный аромат.
Его свадьба была на следующий день. А развелись они через три года…»
— Is that all about Remy?
— No. It’s about me…
«Я пишу себя, потому что много времени провожу в одиночестве и потому что являюсь той темой, которую знаю лучше всего», — так говорила Фрида Кало. Вот и я пишу о себе.
* * *
Я читал ему на русском и только потом переводил с листа на английский. А он часто говорил: «Маим самаджхада хам, аджа!» (пенджаби Я понял, давай дальше!) Мы всё меньше и меньше говорили на английском. Я часто не утруждал себя тем, чтобы очевидное — «Доброе утро!», «Завтрак на столе» — или очень эмоциональное — «Не знаю!», «Если бы!» — переводить. Он всё понимал.
Учил ли когда то русский, или и так всё было ясно?
Это было комфортное существование в очень шаткой и неопределённой системе, которая могла рухнуть от малейшего толчка извне. Но тем не менее, балансируя — на чём? на какой опоре? — продолжала существовать.
* * *
«Я сидел в читальном зале и штудировал какой то материал — готовился к экзаменам. Наступил момент, когда в голову ничто не лезет, нужно сделать паузу. Потянувшись, слегка размялся, встал и огляделся — мне нужна была компания, чтобы выкурить сигарету.
Я видел его до этого в спортзале. Но только сейчас понял, почему выделил среди других — он был похож на тебя в то последнее лето. В тебе быстро пропали нежные детские черты, и ты превратился в сильного, красивого, матёрого зверя. Пугающего своей красотой и ещё более соблазнительного. А в нём всё ещё было игривое и задорное очарование юности.
Он оторвался от книги, и пока поднимал голову, я уже шёл к нему. Взгляды встретились.
— Пойдём покурим!
— Я не курю.
— Это не имеет значения. Пойдём!
У него не было выбора. Его выбрал я».
* * *
— I feel confused. I think you are addressing me, but at some point it begins to seem to me that you see someone else in front of you, not me. (англ. Я чувствую себя растерянным. Мне кажется, что ты обращаешься ко мне, но в какой то момент начинает казаться, что ты видишь перед собой не меня, а кого то другого.)
Амчур отвлёк от повествования, и я поразился тому, насколько он прав в своём замечании.
— Do you think there are only two of us in this house? (англ. А ты думаешь, нас только двое в этом доме?)
Вместо ответа он встал, положил руку мне на плечо… и ушёл наверх.
Он ушёл, а я смотрел в зияющую пустоту камина и, конечно же, вспомнилась «бездна» Ницше… Надо положить туда хотя бы несколько поленьев…
Утром я спросил его:
— Ты не знаешь, где в Лимасоле можно купить кресла? Хочу, чтобы были похожи на эти, что у меня.
— Strange. Last night — the same thought: «Two more chairs are missing here». (англ. Странно. Вчера вечером мне пришла та же мысль: „Здесь не хватает ещё двух кресел“.)
* * *
Амчур не появлялся целую неделю. Не приехал он и в пятницу вечером. Утром в субботу я зашёл в гостевую спальню. Комната была такой же безликой, как и до его появления. Не было и запаха. Я почему то был уверен, что уж в субботу утром он обязательно приедет — но его не было.
Слонялся по дому, не находя занятия. Брался то за одно, то за другое, но всё бросал, не доделав. Шаткая, неопределённая система конструкция теряла баланс и готова была рухнуть без всякого воздействия извне.
Ну что ж — не первый раз… В любом случае, хорошо, что были эти два месяца рядом с ним. Можно было, как в детстве, сидя на самом краю, беззаботно болтать ногами и пуляться косточками черешни в «зияющую пустоту».
Всё повторяется…
Новые декорации, новая сцена, новые лица — а сценарий всё тот же…
Встречаются два взгляда — и это как контакт оголённых проводов. Что там? То ли двенадцать, то ли тысяча вольт — узнаешь, лишь когда будешь уже испепелён или отравлен парами цинка. Прячу свой взгляд под полуприкрытыми веками или тёмными очками… Не замечаю. А она смотрит. Уже почти прошёл, и вдруг — взгляды встретились. На долю секунды… На вечность…
* * *
«Почему собаки не отводят взгляд?
Когда я сказал „ты похожа на щенка“, она обиделась…
Я вообще часто сравнивал — и продолжаю сравнивать — женщин с собаками. Но больше об этом им не говорю. Ведь „сука“ — почти такое же ругательство, как и „бл**ь“.
Она выделялась. Ей определённо было некомфортно, и хотя курсантов было больше, чем девчонок, уже третий или четвёртый танец её никто не приглашал. Сама по себе она не танцевала — она вообще не двигалась. Поза — слегка повёрнутая и высоко поднятая голова, при этом как будто разглядывает что то в двух трёх метрах от себя, нога полусогнута. Всё это настолько театрально, что казалось: вот прямо сейчас она примет arabesque или attitude, или изобразит ещё какое нибудь балетное па. Как долго она стояла в этой позе или всё таки двигалась — не знаю, я отвлёкся.
Ко мне прилепились две девчонки и пытались вытащить танцевать. Ответ «я не танцую» и «религия не позволяет» их не устроил. Пришлось объяснить, что в военной форме уместно танцевать вальс, мазурку, может быть, танго — но никак не диско.
Избавившись от назойливой парочки, я снова хотел увидеть ту, что про себя назвал «фрау», но она пропала. Вышел на террасу, достал пачку Winston — и в ту же секунду услышал за спиной:
— Можно сигарету?
— Йа, зихер! — поворачиваясь и уже доставая из пачки сигарету, я почему то знал: это она.
— Я не говорю по немецки.
— И я тоже.
— Тогда почему «Йа, зихер»?
Беззастенчиво разглядывая, я сам пытался понять, почему про себя назвал её «фрау» и почему «Ja, sicher!». Сигарета, зажатая тонкими пальцами, добавила ей ещё больше театральности. Нет, она не похожа на Марлен Дитрих — в ней нет уверенного и надменного взгляда. Хотя голова по прежнему высоко поднята, но взгляд опущен… Или всё же похожа?
— Ты похожа на Марлен. На Марлен Дитрих.
Задумавшись и наконец взглянув на меня, но тут же снова опустив взгляд, ответила:
— Хорошо, что не на Лени Рифеншталь.
— Может быть, и на Лени. В тебе есть что то немецкое.
— Мой дед был немец. Пленным. Строил здесь завод».
* * *
В самый жаркий час дня раздался звонок. Пока шёл открывать калитку, во мне нарастало раздражение: «Это он, у него есть ключ, а он звонит. Он не хочет (или не может?) войти. Он хочет, чтобы я открыл и решил — пустить или нет».
Господи! Сколько во всём этом театральности!
Но то, что открылось за калиткой, было верхом символизма: два бордовых кресла — совершенная копия тех, что в доме, — под палящим солнцем. Он сидит в одном из них в роскошной жёлтой чалме, курит сигару (первый раз вижу, что он курит) и смотрит на меня спокойно и грустно…
— This is my parting gift. (англ. Это мой прощальный подарок.)
Мне показалось, я услышал это раньше, чем он произнёс. Бессмысленно что то говорить и спрашивать — всё было ясно и определённо. Но до чего же всё это было красиво! Я наслаждался и впитывал в себя все нюансы, все детали этой картины.
Сев рядом, просто сказал:
— It’s fucking beautiful! (англ. Это просто нереально красиво!)
Он улыбнулся в ответ. Я положил руку на подлокотник его кресла, а он свою — поверх моей… Закрыл глаза на секунду — или заснул, или это был «белый шум»? Так или иначе — ПУСТОТА. Это вырезано из сознания. «Кирпичика» в кладке памяти нет.
* * *
Ветер раскачивает уличный фонарь. Блики света пляшут, пробиваясь сквозь листву платана… Ночь, улица, фонарь… Пустое кресло.
Он ушёл — как будто его и не было.
Всё повторяется.
* * *
Глава 8. Мицар
Обычно на Кипре я проводил только зиму — три месяца. Сначала задержала её болезнь и смерть. А потом в моей жизни появился Амчур. Прошло ещё два месяца. Сейчас май. Теперь ушёл и он.
Я вновь бронирую перелёт Ларнака — Салоники…
Телефонный звонок:
— …В пятницу прилетаю в Ларнаку. Встретишь?
Когда мы последний раз виделись? Ещё в Москве? Или нет — в Лондоне. Буквально пару часов посидели в ресторане — и снова расстались на десять или пятнадцать лет. Поздравить с днём рождения, с Новым годом — вот и всё, что нас связывает. Если бы не мама, наверное, не утруждали бы себя и этими редкими звонками.
Среди толпы, спешащей скорее покинуть аэропорт, узнал её сразу. Такая же стройная, элегантная, в очках на пол лица… и неприступно высокомерная. Она едва не пронеслась мимо, но я преградил путь. Отпрянула, сняла очки, вроде чтобы лучше разглядеть:
— Ты меня напугал. Тебя не узнать. Прекрасно выглядишь!
— Ты тоже.
…Ни объятий, ни поцелуев. До машины шли молча. Лишь спросил:
— Куда едем?
— Куда хочешь.
— В смысле?
Она нервно достала пачку Silk Cut, закурила, предложила мне:
— У меня гостиница в Никосии, но до понедельника я свободна.
— Тогда поехали ко мне, посмотришь моё hut shelter. Только сначала заедем, купим немного еды.
* * *
По дороге в лавочке купил всякой зелени, маслин, халуми и деревенский хлеб. В машине она залезла в пакет, вытащила хлеб и отломила хрустящую корочку, посыпанную кунжутом и тмином.
— Ты голодна?
— Нет, но аромат такой соблазнительный — не удержалась. — Она улыбнулась, прямо как в детстве.
— Что? Что то не так? Смотри на дорогу! — Я действительно смотрел не на дорогу, а на неё и расплывался в ответной улыбке.
— Последний раз видел, как ты улыбаешься, сто лет назад, в Нью Йорке.
Я то ли пропустил поворот, то ли на развязке съехал не туда, но мы оказались на той улице… Когда понял, растерялся и хотел проехать мимо, но вместо этого остановился.
Выбежал Георгий, рыдая, кинулся на грудь:
— ;;;;;;;;!.. ;;;;; ;;;;;;;!.. ;;;;; ;;;! ;;; ;;;;;;;; ;;;!.. (гр. Сонечка!.. Милая девочка!.. Всё кончено! Тебя больше нет!..)
Кое как успокоившись, позвал официанта и сказал принести зиванию, три рюмки. Кажется, только сейчас заметил сестру, которая в полном недоумении наблюдала эту сцену.
— ;;;;; ; ;;;;;; ;;;; (гр. Она твоя сестра?)
— ;;;. ;;; ;; ;;;;;;;;;? (гр. Да. Как ты догадался?)
— ;;; ;;;;;;;; ;;;;;;;, ;;;; ;;; ;;;;;; ;;;; ;;;;;; ;;;;;;;;;;;;;;; ;;; ;;;; ; ;;;;;; ;;;. (гр. Вы совсем не похожи, но я почему то сразу понял, что это твоя сестра.)
Попросил Георгия приготовить мясо, чтобы взять с собой. Пока сидели и ждали, закусывая каким то мезе, я всё время оглядывал веранду и самые тёмные, укромные уголки заведения — надеясь и одновременно боясь увидеть жёлтую чалму.
Минут через сорок Георгий вынес корзинку, в которой было запечённое мясо, завёрнутое в пергамент, бутылка «Марасефтико», два хлеба кулури, посыпанные кунжутом, какое то мезе и бутылка домашней зивании. Хотел расплатиться, но Георгий не взял денег, сказал:
— Я думаю, ты сюда больше не придёшь. Он тоже не приходит. Это мой небольшой прощальный подарок. — Обнял и поцеловал.
Сестра почти всю дорогу сидела молча, но это молчание не тяготило. На одном из крутых поворотов — случайно ли? — она наклонилась в мою сторону, положила руку на плечо и долго не убирала.
— Что делаешь?
— Пишу.
— О чём?
— Не знаю. Легче сказать «о ком». Пишу о тех, кто ко мне приходит.
— Обо мне тоже напишешь?
— Если захочешь.
Она выдержала долгую паузу и наконец сказала:
— Мне всегда было страшно рядом с тобой.
— Почему?
* * *
— Мне всегда было страшно рядом с тобой. В детстве, когда мне было восемь десять, а тебе на четыре года больше, я помню, как ты был нежен. Помню все эти касания. Тебе было достаточно дотронуться лишь на мгновение — и от этого места во мне разливалась тёплая волна. А если обнимал, я таяла как воск и чуть не теряла сознание. А взгляд! Тебе не нужно ничего говорить. Достаточно вот так посмотреть, и всё!..
Представляешь, какую ты имел надо мной власть?
Я постоянно была в состоянии сладостного ужаса от того, что ты можешь сделать со мной всё, что пожелаешь. Помню, ты сказал, что я похожа на щенка и тебе хочется меня обнять и задушить. Это были не просто с л о в а — ты реально мог убить без ярости, без злобы, просто из прихоти, потому что так захотел.
Слава богу, мы расстались. Когда ты уехал в Москву, я задыхалась, как астматик, — мне реально без тебя не хватало воздуха. Прошёл год, и ты приехал на лето. Взгляд стал ещё более резким, он вспарывал как скальпель. Но „той власти“ уже не имел. Я научилась отводить взгляд. Было страшно, но я научилась не смотреть глаза в глаза.
— Страшно?.. Странно, у меня никогда не было дурных мыслей. Если и сказал «хочу обнять и задушить», то только от избытка нежных чувств. А когда после года в Москве я приехал в Штаты и хотел тебя обнять, поцеловать — ты отпрянула, как от чужого.
— Вот только не надо винить меня!
— Я и не пытаюсь, но хочу понять…
— Понять!? Тебе всегда было наплевать!
Это, конечно, не было эксгибиционизмом, но твоя привычка спать голым, совершенно без смущения раздеться и дойти нагишом до душа, или искупаться в бассейне, когда ты думаешь, что тебя никто не видит…
А я видела сотни раз! Это стало навязчивым желанием — видеть тебя обнажённым. Подглядывала специально… Было стыдно, но ничего не могла с собой поделать. А у тебя не было и тени смущения, когда утром я как бы случайно заглядывала к тебе в спальню.
Мне действительно было страшно. Страшно от своих фантазий.
А помнишь, когда мы поехали в Карелию, там на базе отдыха была семья из Питера? Она была студентка, года на три тебя старше… Я следила за вами…
* * *
Да. Это было моё последнее лето в Карелии. Она действительно была студенткой из Питера. Разница в три года меня никак не смущала — сестра одноклассницы, с которой случился мой первый роман, была старше на десять лет… Тем летом мне было плохо, одиноко и неприкаянно. Рэми поступил в Медицинскую академию, и три недели с родителями были пыткой натянутых нервов.
Блюдце ламбушки совсем небольшое — метров десять двенадцать, вода почти чёрная, на кочках ещё белая клюква. Тепло, даже жарко, парит. Она с опаской ступала по колышущейся подушке мха, а я знал: он плотный, и только на самом краю ламбы рыхлый — ещё не успел как следует сплестись.
— Хочешь искупаться?
— У меня нет купальника.
— У меня тоже…
Я разделся и соскользнул в озерцо. Если плавать тихо, аккуратно — вода тёплая, как парное молоко. Вот только цветом — как чай или кофе. Верх прогрет, а ниже — ледяная. Перевернулся на спину, раскинул руки и ноги, как звезда, и замер в блаженной неге.
Она так и не разделась, не пошла купаться. Сидела на краю ламбушки и наблюдала.
Вечером того же дня она подкараулила на улице и набросилась с поцелуями. Мне это было совсем не интересно, но я ответил — в надежде на нечто большее. На следующий день она сказала: «Хочу искупаться, пойдём на ламбушку».
— Так значит, ты подглядывала? Я не знал…
— Вы как по расписанию, каждый день уходили на эту ламбушку «купаться»… Ты как собака вскакивал, отряхивал налипший мох, нырял в озеро, выбирался, расхаживал голым, пока не обсохнешь. Она следила за каждым твоим движением. …И я тоже.
Наконец, не выдержав, как хищная кошка, она набрасывалась, заваливала тебя на мох — и всё повторялось… Снова и снова…
— Кто такой Амчур?
До меня сразу не дошёл смысл вопроса — так неожиданно она перескочила от тех воспоминаний к событиям последних дней. Я молчал, не знал, что ей ответить. Действительно, кто он для меня? А кроме того, откуда она о нём вообще знает?
Она не выдержала долгой паузы и снова спросила:
— Твой любовник?
Нейроны в мозгу замкнулись по своей прихоти, мысль сделала неожиданный кульбит, и я спросил в ответ:
— Как там Алекк?
* * *
«Он оторвался от книги, и пока поднимал голову, я уже шёл к нему. Взгляды встретились.
— Пойдём покурим!
— Я не курю.
— Это не имеет значения. Пойдём!
Я совсем не помню (а сочинять и придумывать не хочу), о чём мы говорили и говорили ли вообще. Помню лишь, что он так и не закурил. Как так случилось, что это нахальное домогательство его не отпугнуло, не было превратно истолковано… Не знаю.
Он напоминал мне то ли крупного щенка, то ли волчонка — такой же беззаботный, эгоистичный, требующий постоянной ласки и ничего не дающий в ответ… А мне ничего от него и не было нужно — мне было просто хорошо рядом с ним.
Не устраивало только его имя. Хуже всего было, что оно такое же, как у Рэми. Я складывал звуки в разные комбинации: Ре до, До ми, Фа до — но всё это не попадало в терцию. Это был сплошной диссонанс с тем, что я видел, чувствовал, и тем, как это звучало. Подсознательно я искал замену Рэми, но это был не Рэм… Наконец, поменяв несколько букв и добавив одну, я получил то, что меня удовлетворило: „АЛЕКК“».
* * *
— Вот, мой дом.
— Мило.
— Заходи.
* * *
Очень важно назвать человека — конечно, не всякого, а только того, кто для меня что то значит, — своим особенным именем. Это как обряд крещения. И дело вовсе не в том, чтобы назвать его как то иначе. По сути, это магический ритуал, наполненный многими смыслами.
В детстве я думал о нас с Рэми как о двойной звезде Мицар, как о Камадхену и Нанди. Но в 2016 году телескоп VLT обнаружил, что Мицар на самом деле — это система из трёх звёзд, а в её центре находится огромная планета HD 131399 Ab. Три звезды вращаются вокруг одной планеты! Наверное, это одна из самых удивительных систем во Вселенной. И теперь я не знаю: кто из нас Камадхену, кто Нанди, кто та «третья» звезда и, главное, — кто «та планета», вокруг которой всё вращается.
* * *
Нас было четверо — Марли, Мария, Алекк и Я.
— Можно сигарету?
— Ja, sicher!
— Я не говорю по немецки.
— И я тоже.
— Тогда почему «Йа, зихер»?
Действительно, почему «Ja, sicher!»? Почему я вообще её заметил, почему так долго и пристально на неё смотрел? Ведь знал, что нельзя смотреть. Знал, к чему приведёт этот долгий и пристальный взгляд. К тому же это был совсем не тот тип женщин, которые меня возбуждали. Слишком хрупкая, с каким то нервным изломом. Что то в ней было от Марлен Дитрих. Про себя я назвал её Марли. А настоящее имя совершенно стёрлось из памяти.
С Марли мы встречались больше года. Я был вхож в семью, порой оставался на ночь, но отношения были совершенно целомудренными. Впрочем, как то само собой, где то в перспективе, подразумевалась наша с ней свадьба.
Мой день рождения выпадал как раз на субботу. Я получил увольнение с ночёвкой. Путём несложных ухищрений удалось организовать увольнение и для Алекка. Забронировал столик в «Трёх Тополях» и попросил Марли привести какую нибудь подругу — подразумевалось, для Алекка.
В ресторане нас было четверо — Марли, Мария, Алекк и Я. Никакая она не была «Мария». Это была Маша — с очаровательной неловкостью, смущением, то и дело вспыхивающим пунцовым румянцем. Маша! Я старался не смотреть на неё лишний раз, не замечать, как неловко пляшут нож и вилка в её руках. Но, взглянув мельком, с трудом отводил взгляд.
Чтобы не оказаться за рамками приличия, я подчёркнуто ухаживал за Марли. А она была как то необычно рассеяна, не слышала, что я говорю, и неотрывно смотрела на Алекка. Что, впрочем, было совершенно неудивительно: Алекк, как и Рэм, обладал животной харизмой — в него нельзя было не влюбиться.
Мы встречались и проводили время все вместе. И чем дальше, тем непонятнее становились отношения между нами. Меня влекло к Маше, Марли — к Алекку, Алекк был увлечён Машей, а Маша…
* * *
«На грудь села жёлтая птичка и больно клюнула. Поймал её — она недовольно свистнула „тю ииик“. Разжал кулак, и она улетела.»
Свадьба была на следующий день. Я и Марли были у них свидетелями. …Все, кто видел эту фотографию, думали, что жених и невеста — это я и Мария. Камера уловила тот единственный миг, который не стал чем то большим.
* * *
Перед отправкой в Афганистан я взял отпуск, написал Марли, что приеду. Купил букет роз. Дверь открыла мама:
— А Ира с подругами уехала в Гурзуф… — (вот, я и вспомнил её имя). — Разве она тебе не писала? Зайдёшь?
— Нет…
В растерянности с букетом я шёл по знакомым улицам, ловил взгляды — на меня оглядывались. Но занимала только одна мысль: куда деть цветы? Так и пришёл с ними в гостиницу.
Алекк не знал о моём приезде, и день был будний, но командир роты отпустил его в увольнение с ночёвкой.
— Эти цветы для меня?
— Похоже, что так.
Мы поужинали в ресторане, потом полночи провели в разговорах, уснули только под утро.
* * *
— На моей свадьбе, где он был свидетелем, ты задала тот же вопрос: «Кто такой Алекк? Твой любовник?» Мне интересно: вы начали встречаться ещё до его развода с Машей или всё таки после? Я вообще не понимаю, как ты решила на нём жениться. Господи, не «жениться», а выйти замуж… Хотя «жениться» — точнее. Уверен, вся инициатива была с твоей стороны.
— Какая разница — «до» или «после»? Для меня было не важно, женат он или нет. Я затащила его в постель в тот же день. Мы встречались около года, и за это время тысячу раз, в разных вариациях, я задавала себе вопрос «зачем?». И был только один ответ: «Мне хорошо с ним». А миллион доводов «против» не остановили — и мы поженились.
— Вы были вместе десять лет?
— Почти двенадцать. Хотя как сказать… «Вместе» мы были не так уж и долго. Двенадцать лет в браке — но прожили ли мы под одной крышей хотя бы три года? Не знаю. Пока он служил, наездами бывала у него в Локбатане. Потом какое то время вместе — в Москве и в Лондоне. А потом он уехал, вернулся в Москву… Встречались то в Москве, то в Лондоне, то в Риме. И наконец он сказал, что в Москве у него есть женщина и ждёт ребёнка.
Наверное, виновата я. Ведь я его действительно любила… Хотя почему «любила»? Я всё ещё его люблю… Прямо как в твоих стихах:
Всё больше путь и время расставаний,
Всё меньше время редких встреч,
Всё тяжелее образ твой желанный
Мне в памяти своей беречь.
Всё реже нынче вспоминаю,
Всё меньше я теперь грущу,
Но если вспомню, понимаю —
Я всё ещё тебя люблю!
— Немного не так. Последняя строка у меня: «Ещё сильней тебя люблю!» — Но пусть, это будет твоя интерпретация. Я не против.
— Хорошее вино. А ты почти совсем не пьёшь… Давай выйдем на улицу.
* * *
Горячий воздух за день пропитался ароматом горных трав, и теперь в ночной прохладе его можно было смаковать, как коктейль. Раздалась переливчатая трель древесной лягушки, и ей ответило «ку ку мяу» афинской совы.
И это напомнило об Алекке. Я с ним виделся пару лет назад. Он был у меня в гостях в Болгарии. С очередной, не знаю, какой по счёту — женой они приехали в Болгарию. Встретил их в Пампорово, привёз к себе. С ними была ещё то ли внучка, то ли дочка. Несколько дней, что он гостил, были какими то сумбурными. Его жена и эта двенадцати тринадцатилетняя девчонка постоянно вертелись вокруг нас, не оставляя ни на секунду, встревали в разговор, и даже редкие минуты тишины заполняли своим раздражающим присутствием и пустой болтовнёй.
Я проснулся среди ночи, завернулся в плед и вышел в сад. А через пару минут появился он — как римский патриций, драпированный в перекинутое через плечо покрывало, с бутылкой виски и парой стаканов.
Мы сидели на веранде. Ночь. Тишина.
Прямо как в те давние времена, мне было хорошо просто от того, что он здесь, рядом.
И вдруг он сказал:
— Я ведь всё видел.
Я не понял, о чём это, и промолчал.
— Я видел, как ты смотрел на неё. Видел, как она смотрела на тебя. Думаешь, не замечал и не понимал?
И тут до меня дошло… Это о Марии, о Маше!
Хотел что то сказать в ответ, но спазм сжал горло — я не мог произнести ни слова.
— Вы должны были быть вместе. Но ты ничего не сделал. Ты просто смотрел. Ты всегда просто смотрел.
Помнишь, когда ты приехал к нам в Локбатан, я вечером ушёл в наряд. Не было никакого наряда. Я специально оставил вас вдвоём. Думал, может, ты наконец решишься.
Но ничего не случилось. На следующий день ты просто уехал. А она рыдала у меня на груди. И это был первый раз, когда у нас с ней появилось общее чувство — мы оба ненавидели тебя.
Ты не выбрал ни меня, ни её.
Он налил ещё виски. Выпил. Потом налил мне и замолчал.
Сотни слов, что я хотел сказать, так и остались тишиной той ночи.
Молча сидели до рассвета…
Странно, но мне не было грустно. Его слова не обидели, не причинили боль. Как в те давние времена, мне было хорошо от того, что он здесь, рядом.
Свои переливы неуверенно начала древесная лягушка, ей ответило «ку ку мяу» афинской совы.
* * *
Глава 9. Консерватория
Ветра почти не было, но фонарь раскачивался, и блики света исполняли замысловатый танец, пробиваясь сквозь листву платана…
* * *
— Я должна с ним встретиться. Он — ключевая фигура на переговорах.
Я сразу понял «о ком это». — Так, значит, это всё таки Амчур. А Сонька своей смертью расстроила ваши планы… Нужно встретиться? Встречайся. Я помогать не буду. Мне надоело. Не буду даже ради тебя…
— Я почему то ожидала такой ответ.
— Очень хорошо. Значит, не разочарована.
— Не разочарована. Но мне жаль.
— «Жаль»? Вот, значит, как!
— Ты о чём подумал?
— Ну, остановка сердца или что то вроде того…
— С ума сошёл?! Даже если к этому идёт, это точно буду не я.
— А было бы так символично.
— У них всё таки есть представление об этике.
— «Представление об этике»? Какая чушь! Впрочем, мне наплевать! Можешь им передать — я устал. Мне надоело исполнять команду «фас!».
* * *
В двенадцать лет я уже прекрасно понимал, чем занимаются мои родители в Штатах. У Рэми родители и брат погибли в Алжире — наглядный пример того, что может случиться. Как в отроческие годы жить с такими мыслями и при этом не слететь с катушек? Психика у нас была такая устойчивая, или мы научились контролировать свою шизофрению?..
Получалось не всегда.
Я чуть не задушил в драке одноклассника — предводителя местной шпаны. А Рэми в пятнадцать лет сделал инвалидом парня, который был на шесть лет его старше. Слава богу, хоть не убил…
* * *
Я не спал и слышал, как он открыл дверь своим ключом. Первой мыслью было: «Рэм пришёл меня убить…» Он лёг рядом и обнял. Зена запрыгнула на кровать и улеглась рядом.
— Завтра меня, наверное, заберут и посадят.
Я развернулся так резко, что испугал Зену:
— Ты убил Гринёва?
В лунном блике увидел — он улыбается.
— Да, наверное, стоило убить Гринёва, потом тебя, а потом перерезать вены себе. Но подвернулся совершенно случайный дурак.
* * *
Конечно, определённое представление об этике у них было… и надеюсь всё ещё есть.
Никто не пришёл, не позвонил среди ночи или под утро. Бабушка испекла яблочные оладьи, и в кои то веки за завтраком мы собрались вместе.
«Музыканты» терпеливо ждали нас на улице. «Волга» была не чёрная, а неприметного бежевого цвета.
— Садись! — и уже ко мне: — И ты тоже садись.
«Похоже, в школу мы сегодня не пойдём», — мою шутку никто не оценил.
* * *
Приёмная — круглый зал без окон. Свет падает через застеклённый потолок. Пять или шесть массивных дубовых дверей по периметру и, под стать им, массивный стол, за которым сидит секретарша, совершенно своим видом разрушая эстетику окружающего её сталинского ампира. — Она как будто сошла с обложки американского «Look»: причёска — крупные пергидрольные локоны, белая кофточка, излишне смело расстёгнутая на три четыре пуговицы.
Из за стола не видно, какого цвета её юбка, и это меня занимает. Фантазия не останавливается на цвете юбки, а неудержимо влечёт дальше: чулки или колготки? А нижнее бельё?
У меня из носа хлынула кровь.
Запрокинул голову, приложил платок. Секретарша выскочила из за стола — юбка плиссе фиолетового цвета, а чулки со стрелками. Я заметил! Невесть откуда появились салфетки, но не помогли. Она увлекла меня за собой в одну из дверей, довела до туалета, намочила полотенце и приложила ко лбу. Бюст оказался как раз перед моим взором.
— Ты что, улыбаешься? Держи сам, мне некогда! — …и ушла.
Кровь почти сразу остановилась.
Выйдя из туалета, я заблудился в лабиринте коридора. Постучал в одну из дверей — закрыто. Постучал в другую…
— Это кто тебя так? — С окровавленным полотенцем я выглядел как жертва застенков ГПУ.
За спиной раздался голос секретарши:
— У него кровь носом пошла.
— А а, а то я уж подумал, что тебя к нам с Лубянки привезли. Ты Рэм?
— Н н нет, я… эм м м… — И не смог ничего больше выговорить.
— Понятно. Значит, ты «Эмм». Его брат. С тобой мы встретимся позже.
Секретарша отвела меня назад в приёмную. Рэма в ней уже не было. Сидел я там в одиночестве довольно долго. Наконец одна из дверей открылась — Рэм в сопровождении двух мужчин. Один из них — тот, что был в коридоре, и его рука по отечески лежит на плече Рэми. Подошли ко мне. Я непроизвольно встал.
— Рэм и Эмм — пусть так и будет. Постарайтесь до поры до времени никого не убить. И, обратившись непосредственно ко мне, добавил: — Учи испанский.
По пути домой сидели молча и сосредоточенно, какждый думая о своём. Я не мог понять одного: с Рэми говорили почти два часа, а мне сказали только «учи испанский»…
* * *
Я устал, мне надоело исполнять команду «фас!», я никому ничего не должен...
— Ты думаешь, что по своей прихоти можешь вот так просто сказать «с меня хватит» и уйти? — В её голосе сквозило нескрываемое раздражение.
— Думаю, да. Ты спросила: «Кто такой Амчур?» — я сразу не понял, откуда ты о нём знаешь…
— Ну, а теперь ты всё понял.
— Всё не всё — ясно, что это было спланировано. Очередная игра, очередная разработка. Вот только вы не предусмотрели, что Сонька заболеет и умрёт.
— Не отождествляй меня с «ними». Я всего лишь рядовой исполнитель.
— Ой! Успокойся и не оправдывайся. Здесь не Нюрнберг. И вообще, давай закроем эту тему. Завтра — точнее, уже сегодня утром — отвезу тебя в Никосию. Думаю, это наша последняя встреча. Попробуем эти двадцать четыре часа провести без взаимных упрёков и оправданий. Просто вспомним всё хорошее, что было. Поговорим о Рэми, об Алекке.
А по поводу Амчура…
Куратор написал, что я должен в определённые дни посещать гриль хаус и брать с собой Соньку. О всех контактах представлять отчёт.
Он подошёл сам. Конечно, я догадывался, что он и есть цель, но пытался себя обмануть: а может быть, не он «объект разработки»?.. Тем более что никаких инструкций и вопросов по поводу него больше не было.
Просто у них всё было, как всегда, блестяще рассчитано… И Сонька, и наша взаимная симпатия. Вот только то, что у неё окажется рак и что она умрёт, они не предусмотрели.
Восьмого марта, завернув в одеяльце, я похоронил её в самом укромном уголке сада. Не плакал, не ушёл в запой. Всего лишь закурил, но потом, скомкав, выкинул и пачку сигарет. Лёг на постель и смотрел на потолок. Смотрел на белый потолок и проваливался в белую бездну… Выдернул кабель роутера, отключил телефон…
В один из дней я просто не проснулся. Не нашёл обратной дороги из белого кокона…
К реальности вернул бесконечный звонок. Что то заставило меня подняться и дойти до калитки. Это был Амчур. Он сказал, что если бы я не открыл, то перелез бы через забор.
Ты спросила, был ли он моим любовником.
Как же меня тошнит от таких вопросов и от того, что приходится оправдываться! Потому что если ответить честно, то «Да!»… И тут же появляется то ли смущённая, то ли снисходительная улыбочка, как в тот день в лавочке, в деревне, когда нас увидели вместе, а он сразу понял почему: «They consider us as a gay couple».
— Сам сказал, что не стоит оправдываться. Тем более я понимаю, что ты хочешь сказать. Да, мы живём в извращённое время, в извращённом мире, где вместо «любовь» и «дружба» чаще говорят — а главное, подразумевают — «секс», «связь», «отношения»… Я читала твои записи и действительно приревновала. Завидую. Рэми, Са’лаве, Алекк, Маша, Оссам, Амчур… И сколько ещё других, кого ты любишь, а я не в их числе.
— Не расстраивайся. Ничего хорошего в этой любви нет. Love hurts. И очень больно…
* * *
Вместо ресторана пятизвёздного отеля, где она остановилась, я отвёл её в «Клеопатру». Кроме нас, в ресторане никого не было. Алексис приносил одну закуску за другой — настоящее кипрское мезе. Пили зиванию, и вскоре я потерял счёт заиндевевшим бутылочкам, которые он регулярно доставал из морозильника.
— Так, как там Алекк? Ты давно с ним виделась?
— Пару недель назад. Женат в третий или четвёртый раз, а может быть, и в пятый — я сбилась со счёту. Такой же толстый и красивый. Окружён любовью и заботой. У него всё хорошо, я за него рада. Он удивительный эгоист — ничего не даёт взамен, кроме одного: рядом с ним тепло и комфортно.
* * *
— Мне сейчас пришла неожиданная мысль. В детстве, когда ты заикался и порой впадал в такой ступор, что не мог выговорить ни слова, одним взглядом ты мог выразить столько чувств, сколько невозможно было бы передать и сотней слов. А ещё этим взглядом ты подчинял — нет! Неверно! — ты СОЗДАВАЛ вокруг себя мир, такой, каким хотел его видеть. Вот и сейчас, в этот самый момент, мне показалось, что реальность рассыпалась на дециллион пикселей и вновь начала складываться — уже по твоей прихоти. Кажется, я пьяна…
* * *
— Пойдём прогуляемся в Старый Город. Я покажу тебе другую реальность!
В переулках, где был знаком чуть ли не каждый камень, я заблудился и не мог найти Центр Искусств. Чувствовал, что он где то рядом, но всё не мог свернуть туда, где нужно. За очередным поворотом неожиданно, нос к носу, встретились с полицейским патрулём. Похоже, они сами испугались, столкнувшись с нами на тёмных безлюдных улицах.
Сбиваясь с греческого на английский, я кое как объяснил, что мы ищем Nicosia Municipal Arts Centre.
— Музей? В три часа ночи?
— Да. Там сейчас выставка «Флешбэк. 100 лет дизайна». Он открыт ночью…
Они, конечно, не смотрели «Операцию „Ы“ и другие приключения Шурика», поэтому не оценили очередную шутку матрицы.
Два три поворота — и вот зелёная стена Arts Centre и настежь открытые двери.
Я очень люблю этот музей за его удивительную атмосферу. Старые каменные стены, высокие сводчатые потолки, современные витражные окна. И главное! — ночью ни единой души. Безлюдные залы, где за тобой следят только камеры, — жуткое ощущение, до мурашек по коже!
— Ты умеешь удивлять.
— Нравится?
— Да, очень!
— Пойдём, покажу моё любимое — «Грязный белый мусор».
В этой инсталляции замечательно было то, что прожектор нужно включить самому. Если не знаешь, то так и пройдёшь мимо — просто куча мусора. Современное искусство — оно такое!.. Но я поворачиваю тумблер «light on» — и куча мусора отбрасывает тень на стену: спина к спине, двое, он и она, бокал вина и сигарета.
Сестра стояла заворожённая этой метаморфозой. Прожектор погас, но она продолжала с неменьшим любопытством разглядывать сам мусор.
— Очевидная метафора сиюминутного бытия: чайки, дерущиеся за пригоршню чипсов, и ворон на самом верху кучи — символ предела, конца всего сущего… Но сам мусор полон символизма. Смятый пластик и алюминий — это всё, что останется после нас на тысячу лет. И ничего больше!
— У тебя мрачная трактовка, — ответил я. — А мне это вселяет оптимизм. Видишь эту жёлтую ленту рулетки? Она выходит за визуальные рамки композиции. Эти штрихи на ней, подобно вехам, ведут за собой. И пока такие, как мы, могут подойти и включить свет — до тех пор это будет ПАМЯТЬЮ. А кроме памяти, в этом мире вообще ничего и нет.
В одном из залов, когда она снова в задумчивости остановилась перед какой то инсталляцией, я свернул с маршрута экспозиции на короткий путь к выходу и ушёл в темноту улиц Старого Города.
Чёрт знает, какие она получила указания от куратора. Уверен, она с ним связалась и сообщила о моём отказе сотрудничать. Даже если это не так и я ошибаюсь — всё равно принцип «Бережёного Бог бережёт!» ещё никто не отменял.
Зазвонил телефон. Зачем она звонит — ведь и так всё ясно! Конечно, не ответил. Озираясь вокруг, искал камень, которым разбить телефон. Камня не нашлось — разбил о бордюр тротуара. После того как разбил, тут же пожалел, что не ответил. Любопытно — зачем она всё таки звонила?
Дошёл до Ледра КПП. Сонные пограничники отсканировали паспорт, и через полчаса я уже спал в отеле на Северном Кипре.
Ближе к полудню снова вернулся на греческую сторону. В банке снял наличными двенадцать тысяч. В лавочке купил белую панамку, рюкзак, очки авиаторы. В секонд хенде — шорты чуть ниже колена, футболку оверсайз «FC Bayern M;nchen». Посмотрел в зеркало и остался доволен отражением — типичный немецкий турист.
Взял такси и уже в Ларнаке, в другом банке, снял всё, что было на счету. Забрал из ячейки болгарское и доминиканское ID, канадский паспорт. И снова вернулся в Никосию.
До ночи скоротал время в ливанской кафешке. И снова, когда стемнело, перешёл Ледра КПП.
* * *
Мне ещё нужно время, чтобы вспомнить ВСЁ и закончить роман…
* * *
Глава 10. Прилог
«Прилог» (в переводе с древнегреческого — «прикладывание, прикосновение, подбрасывание») в православии — первая стадия проникновения греха в душу, начальная мысль, первое движение сердца, практически невольное.
Несколько недель я провёл в Озанкое, потом паромом перебрался в Анамур и уже оттуда добрался до Стамбула, где меня встретил Сунай на своей машине. В Болгарию въехал по канадскому паспорту, о котором в «консерватории» не должны знать.
Вернуться в Болгарию, в свой дом, было либо безрассудно, либо гениально.
Я был — и в то же время меня как бы не было. Кредиткой не пользовался, расплачивался только наличными. Машину по приятельски одолжил у Суная. Все регулярные счета, как и прежде, оплачивал поверенный. В город я не наведывался, а в селе был своим, но близких отношений ни с кем не имел. За каменным забором жил как Робинзон.
Одиночество в сочетании с относительным бездельем не тяготило. Это было прекрасное состояние. Можно пилить и колоть дрова, ковыряться в саду, заниматься ещё кучей других дел — но это всё равно безделье. Дела эти необязательны, и в этом вся прелесть: нет никаких сроков, ты никому ничем не обязан и ничего не должен. Неторопясь, подобно слонихе, вынашиваешь плод, который постепенно зреет и наконец превращается в ремонт дома, новый роман или что то совсем неожиданное.
На сей раз я занялся ландшафтным дизайном. За три весенних месяца, что меня здесь не было, сад зарос. Ещё два месяца лета я бездельничал, и сад окончательно одичал — с этим надо было что то делать. Начал с того, что притащил кучу камней для бордюров клумб. Обложил камнями две клумбы… любуюсь и вдруг понимаю, что хаотично раскиданные камни, оставшиеся от сооружения бордюра, — почти готовый «сад камней».
«Сад камней» закончил в сентябре. Когда работы подходили к концу, среди камней я нашёл кремниевый наконечник стрелы. Странное ощущение — держать в руках вещь, осязаемое, реальное свидетельство того, что было когда то на этом самом месте шесть семь тысяч лет назад… И вот теперь я касаюсь этих острых граней. Интересно — можно ли ими порезаться? Медленно, без нажима, веду по руке… режет плоть, как скальпель. Чуть сильнее нажать — и…
Что на меня нашло? В страхе отдёргиваю руку и режусь ещё сильнее.
* * *
Самое простое действие иногда требует подготовки, сосредоточенности, духовных сил. Трудно сформулировать вопрос. На это могут уйти дни, месяцы и даже годы, а иногда вопрос возникает как бы ниоткуда, будто прозвучал извне, — как прилог, как «крючок дьявола». Вроде бы пустяк и бессмыслица, но покоя нет… Надо найти ответ.
Простой вопрос «Что на меня нашло?» никуда не пропал: он назойливо возвращался. Я достал потёртый томик Тургенева и открыл на случайной странице.
Из за того что я заикался, в школе мне дали кличку «Герасим». Она оказалась недостаточно обидной и со временем превратилась в «Муму». Понятно, что этот рассказ — один из самых любимых, и возвращался я к нему много раз.
Случайно — или опять «по сценарию свыше» — на экзамене по литературе я вытащил билет «Отцы и дети» Ивана Сергеевича. О самом романе сказал, наверное, не более пяти обязательных фраз: что то вроде того, что «Отцы и дети» оказали огромное влияние на развитие общественной русской мысли и до сегодняшнего дня формулируют вопросы, на которые нет ответа. А дальше:
— Н н нас с с знакомят с т т тургеневым в в пятом к клас с се… — и потом, уже почти не заикаясь: — В одиннадцать двенадцать лет з з заставляют написать сочинение «Почему Герасим утопил Муму?». Сам по себе абсурдный вопрос в детском сознании приобретает совершенно извращённую форму: «За что Герасим утопил Муму?». На что рассчитывают учителя, знакомя нас с одним из самых глубоких и знаковых философских произведений русской литературы в таком юном возрасте?
Полтора века литературные критики ведут спор, пытаясь найти ответ. Одна версия хуже другой. Самое дикое, что приходилось слышать: «Убив единственное любимое существо, Герасим наконец обрёл внутреннюю свободу». Какую «свободу»?! Потерять последнее человеческое, что в тебе было? Стать бездушным големом из глины и грязи?
Вы помните последние строки рассказа? «И живёт до сих пор Герасим бобылем в своей одинокой избе; здоров и могуч по прежнему, и работает за четырёх по прежнему, и по прежнему важен и степенен. Но соседи заметили, что со времени своего возвращения из Москвы он совсем перестал водиться с женщинами, даже не глядит на них, и ни одной собаки у себя не держит…» Что это, как не полное расчеловечение?
Я хотел продолжить свой страстный монолог и рассказать о детстве Тургенева, о доме его матери, о немом крепостном Андрее, у которого была собачка Муму, но остановился. Помню совершенно обалдевшее выражение лиц директора, тётки из РайОНО и в ужасе закрывшую глаза русичку… И всё таки попытался продолжить:
— Я могу рассказать о детстве Ивана Тургенева, о том, какое влияние его произведения оказали на европейскую литературу того времени, в частности на Ги де Мопассана, который под впечатлением «Муму» написал «Мадемуазель Кокотка»…
Упоминание Ги де Мопассана повергло их в окончательный шок. Меня остановили и, не придумав ничего лучшего, поставили «отлично».
Томик Тургенева я открыл на рассказе «Бежин луг» не случайно: с закрытыми глазами мог открыть его почти с точностью до страницы. Намерение перечитать «Муму» было самообманом. Без всех аналогий, которые виделись по ходу рассказа, и так было ясно, что вся последовательность событий последних месяцев — пропущенный поворот, не тот съезд — привели меня в dead end. Именно dead end — это более точно, чем просто «тупик».
* * *
Странная фантазия: если попаду в сумасшедший дом, там меня привяжут к кровати, и это будет пыткой — вот так лежать и смотреть на белый потолок…
Закрываю глаза и снова вспоминаю, что снег не белый, а серо голубой, и небо такого же цвета. Линии горизонта нет. Я в этой серо белой пелене, как в коконе, и путь назад можно найти только по следам.
Стая волков. Вожак поднял лапу, помочился и разбросал забрызганный снег в мою сторону, после чего скрылся в серой мгле, уводя за собой остальных. Дорогу назад я не нашёл. Пока ещё что то было видно, шёл по следам, но потом совсем стемнело. Далеко уйти я не мог, но если сейчас наугад буду пытаться найти путь, заплутаю окончательно. Пытался кричать, но без толку — никто меня не услышал. В лощине выбрал сугроб поглубже и зарылся в него. Пока не сели батарейки, слушал Secret Service. Заснул, и сны были странные.
Снился мост Маргарет в Будапеште, каменные львы Хузестана, статуи Будды, высеченные в скале, звёздное небо Монголии и ещё десятки, а может, и сотни мест, в которых никогда не был. Но когда оказался там спустя много лет, то безошибочно узнал и мост, и Будд в Бамиане, и небо Монголии, которое ни с чем не спутать.
Я замёрз и проснулся. Туман рассеялся, а вся долина была залита лунным светом. Поднялся на небольшой пригорок, огляделся вокруг. Лунный свет отражался от снега, вокруг всё искрилось мириадами звёзд. Мои следы были хорошо видны — по ним я и нашёл путь.
* * *
Смена настроения — то крайнее возбуждение, то апатия — прошла, я успокоился. Снова мог спокойно анализировать и делать выводы. Банальная, но очевидная мысль: «Из тупика есть только один выход — путь назад» — всё расставила на свои места. Я не решил, «куда и когда» буду возвращаться: это были уже детали. Паранойя отступила, и вопрос «Что на меня нашло?» потерял актуальность. Но «крючок дьявола» никуда не делся. Его место занял другой: почему, когда я бежал из музея, она мне звонила, ведь всё и так было ясно? А тот разговор перед кучей мусора был полон скрытых угроз… или предупреждений. Что она хотела сказать?
У меня был Рэм. С моих пяти и его шести лет мы были не просто друзьями или братьями — мы были как сиамские близнецы: физически не могли существовать друг без друга. И даже когда попытались разорвать общую плоть, мы остались связаны незримыми нитями — тонкими, эфемерными, но более прочными, чем стальные канаты… А кто был у неё?
Чем дольше я размышлял о ней, вспоминая детские годы и редкие встречи после того, как поступил в военное училище, тем яснее становилось, что она — ещё одна моя «жертва». Хотя бы в мыслях я много раз просил прощенья у тех, кого обидел, обделил вниманием или, напротив, своим излишним вниманием и любопытством сделал несчастными. А вот сестры, самого близкого по крови человека, в этих мыслях никогда не было.
Сначала невероятная нежность, теплота и забота, а потом, когда через год разлуки она отпрянула от меня, как от чужого… я принял это со спокойным безразличием. И это безразличие растянулось на многие годы. Господи! Какая же я скотина! Она нашла смелость рассказать о своих чувствах, а мне и ответить было нечего. Только сейчас стало понятно, сколько боли было в её словах: «Реми, Са’лаве, Алекк, Маша, Оссам, Амчур… и сколько ещё других, кого ты любишь, а я не в их числе...». В ответ я сказал совершенную глупость: «Не расстраивайся. Ничего хорошего в этой любви нет. Love hurts, и очень больно…»
Тут же захотелось ей позвонить, но «внутренний страж» отключил эмоции и поставил следующий вопрос: зачем, кому это нужно? Ведь всё это опять в моих интересах — заслужить прощение, получить индульгенцию. Это эгоистично и бессмысленно. Моя свобода и независимость — валюта. Готов ли я потратить её на покупку признания и любви?
Чем дальше размышлял, тем точнее и циничнее становились вопросы, а ответ вырисовывался и приобретал ясные, кристальные очертания — пустота.
Побег удался. Можно уехать в Ванкувер или поселиться где то среди лесов Самана. Наверное, есть ещё сотня вариантов, но что делать с этой свободой, зачем она мне?
* * *
Рано утром я выехал в Стамбул. А в полдень уже ел балык экмек — жирную скумбрию в булке — на набережной возле Галатского моста. И наконец вечером, выбрав кафе с хорошим Wi Fi, я подключился к интернету… Меня ждали.
В кулинарном блоге нашёл личное сообщение от Fish&Chips: «Banitsa, можешь для меня узнать рецепт той замечательной закуски в „Клеопатре“? Кажется, она называлась „чёрствый хлеб“ — такие маленькие булочки с помидорами внутри и ещё чем то волшебным. Если будешь звонить, не забудь о трёх вопросах».
Пробежался по другим «ящикам». Один из самых старых и заброшенных был взломан: всё удалено и стёрто. Только в папке «Черновики» лежало единственное письмо. Без подписи, без темы. Только одна строка:
«Береги себя, ты знаешь, мне это нужно. Vale et me ama».
Это была цитата. Точная цитата из письма Рэма, того самого, что он написал много лет назад из Лиинахамари. Они не просто следили — они прочли мой архив, оставленный в Кардама. Они стёрли грань между прошлым и настоящим, между интимным и оперативным. А сам черновик был написан сегодня в 5:20 утра — в тот час, когда я выехал из дома, — и это со всей определённостью говорило о том, что они прекрасно знают, где я.
Я улыбнулся. Значит, я им ещё для чего то нужен.
Через несколько столиков в кафе, так же как и я, одиноко сидел мужчина и пристально глядел на меня. Когда взгляды встретились, он улыбнулся и приветственно поднял бокал.
Рассмешило — это уже перебор.
* * *
Часть 3. Один из двенадцати
В самом центре Брюсселя, недалеко от ратуши, есть отель Amigo — название странное, но у него своя история. На месте этого отеля в шестнадцатом веке была тюрьма. По фламандски «тюрьма» — vrunt. Испанцы, которые в те времена правили этими землями и плохо знали местный язык и перепутали vrunt с vriend («друг»). На обычный вопрос арестанта: «Куда вы меня ведёте?» — они со смехом отвечали: «К другу».
Встреча была назначена в Amigo. Я любил этот отель, и они это знали.
* * *
Глава 1. Наживка
Предложение поехать в Испанию, в какой то задрипанный курортный городишко и «попробовать взять интервью» неизвестно у кого, было до того несуразно абсурдным, что именно этим и подкупало.
— Давайте ещё раз пройдёмся по тому, что имеем, для полной ясности. Вильяхойса — какая то дыра на юго восточном побережье. У кого брать интервью, вы мне не сообщаете. То есть я могу найти кого захочу и взять у него интервью о чём пожелаю? Можем поговорить о местной кухне, обсудить рыбалку на рифах или поговорить о Висенте Алейсандре?
— Не знаю, кто такой Висенте Алейсандре, но в остальном всё так.
— Ну хорошо. Вот только одного не могу понять: вы ведь отдаёте себе отчёт, что я не конченый идиот и в здравом уме не могу согласиться на это, однако предлагаете на полном серьёзе. Зачем?
— Вам это интересно.
— Согласен, интрига есть, но этого недостаточно, чтобы меня заинтересовать.
— А вам интересно понять природу предательства? Взять интервью у Иуды?
— Вот так! Личность действительно масштаба Иуды?
— «Масштаб его личности» зависит от вашего таланта. Это ведь вы у нас писатель.
На его лице впервые появилось что то, что можно было назвать улыбкой.
— Пожалуйста, не улыбайтесь. Похоже, вы давно разучились это делать.
«Улыбка» сползла, и лицо стало безликим — как и подобает.
— Ну что, согласны?
Я ухмыльнулся.
— Да, действительно соблазнительно.
* * *
Вильяхойса не разочаровала: она оказалась именно такой, какой я и ожидал, — провинциальный прибрежный городишко, скромный, без суеты и гламура. Заскучал сразу же, в первый день. Делать нечего. Перспектив закрутить роман — ноль. Пытливые взгляды андрогинных немок и кубических англичанок пугали. Среди местных Сальмы Хайек не наблюдалось. Тоска и уныние. Чем себя занять — не знал.
В консерватории перед отъездом мне дали единственное указание: нужно, чтобы он сам установил контакт. Я — наживка.
Для этого достаточно быть на контрасте с общим фоном. Одна деталь в одежде или необычная манера поведения — и ты уже выделяешься из безликой массы. Но при кажущейся простоте реализовать это не так просто. К тому же нужно быть очень аккуратным: соблюсти баланс и меру, чтобы привлечь, но не спугнуть.
Размышляя, как этого добиться, я вспомнил Соньку. Она всегда была той самой идеальной приманкой…
— Това куче не става за тебе! — Я не успеваю ответить, как она уже рвёт поводок и готова растерзать обидчика.
— Добре, добре! Стига!
— Това малко кучеце има голямо сърце на лъв.
Воспоминание отозвалось щемящей тоской…
В этот миг я почувствовал на себе пристальный взгляд.
* * *
Едва сдержался, чтобы не поднять голову и не посмотреть, не найти того, кто слишком пристально за мной наблюдает. Я беспечно повертел в руках очки в белой оправе с розовыми стёклами — в них больше не было необходимости.
Теперь главное — не спугнуть.
Внешняя камера лэптопа была включена: она всё фиксировала. Когда позже я просматривал запись, понять, кто это был, не смог. Впрочем, это даже лучше.
Появляться больше в этом кафе не буду. Пусть сам ищет… А он будет искать.
* * *
Утром во время прогулки я обнаружил рыбный рынок. Вернее, учуял его по аромату, который ни с чем не спутаешь. Прямо в старом порту, рядом с разноцветными домиками рыбаков, у причала, где швартуются рыболовецкие суда, стояло здание Рыбной биржи. В семь утра там вовсю кипела жизнь.
Брокеры, словно свора собак, кидались к причалившей лодке. С неё выгружали коробы с сардиной и анчоусом. Они наперебой выкрикивали свою цену, и, если хозяин соглашался, рыба даже не доходила до здания биржи. Дюжие молодчики цепляли крюками ящики и утаскивали их к стоящим тут же машинам. Затем на несколько минут наступало затишье. Брокеры, грузчики, рыбаки закуривали, смачно сплёвывали жёлтую слюну под ноги, громко, со смехом обменивались какими то замечаниями на местном наречии.
Я заметил, что, кроме оптовой торговли, есть ящики поменьше: в них — осьминоги, каракатицы, лангусты, рыба, названия которой я не знал. Всё это отправлялось на местный базар. Я тут же сторговался и прикупил пару каракатиц, лангуста и килограмм мидий, которые мне щедро отсыпали без всяких весов. На кухне в отеле всё это приготовили на ланч. Было вкусно. Я объелся.
И тут меня осенило: я придумал себе занятие! Нужно достать снаряжение и заняться подводной охотой.
* * *
Ближайшие три дня я был занят реализацией этой идеи: изучал правила, выяснил, где и как получить временную лицензию. Со снаряжением вышла небольшая заминка.
В старом порту я нашёл не то чтобы магазин, а скорее сарай — лавку старьёвщика с вывеской «El Brujo. Varias cosas» («Колдун. Разные вещи»). Хозяин был под стать заведению и названию: с лохматой бородой, всклокоченной шевелюрой цвета «перец с солью». Поторговавшись, я по сходной цене прикупил ласты, маску с трубкой; нашлось и неплохое ружьё, но резинки требовали замены. В качестве бонуса получил оранжевый буй с линем. А вот пояса с грузами не было. То ли я не мог толком объяснить, что мне нужно, то ли старик понятия не имел, что это такое. За поясом и резинками пришлось ехать в Аликанте.
* * *
На следующий день у меня были лицензия и снаряжение. Облачившись в гидрокостюм, с маской, ластами и грузами, я вышел из номера гостиницы и отправился к морю. Пляж был рядом. Во время этого короткого променада на меня смотрели так, будто я тюлень. Впрочем, я, наверное, действительно был на него похож.
Ружьё с собой не взял: нужно было откалибровать груз на поясе, опробовать маску и трубку, оценить обстановку, посмотреть, есть ли вообще какая то прибрежная живность.
Заплыл далеко. Нашёл несколько интересных рифов. На обратном пути меня «выловил» патрульный катер. Полицейский провёл воспитательную работу. Ничего противозаконного я не совершил, но там, где я плавал, было опасно из за моторных лодок.
Почувствовав мой акцент, он спросил по русски, тоже с акцентом:
— Ты русский?
Этот акцент показался уж очень знакомым. Уже через минуту мы общались друг с другом: он — на сербском, я — на болгарском. Полицейский оказался выходцем из Сербии.
Мы разговорились, и он посоветовал мне другое место: рядом с домом, где он сам живёт, есть скалистый обрыв. Там сразу начинаются рифы, лодки не ходят, а рыбы полно. Ещё он сказал, что может помочь снять комнату рядом.
В тот же день я переселился на новое место.
За всей этой суетой я не то чтобы забыл, зачем сюда приехал, но как то отвлёкся от этих мыслей. Впрочем, чувство, что кто то за мной наблюдает, не покидало.
Значит, я всё делаю правильно.
* * *
Глава 2. Дверь открыта
Старый рыбацкий дом стоял почти на самом краю обрыва. От дома вела неприметная тропинка к расщелине, по которой можно было спуститься на пятачок песчаного пляжа, а оттуда нырнуть прямо к рифу, уходящему в синюю бездну.
Я увидел стаю скумбрий: стремительной серебристой молнией промчались несколько крупных рыб. Стрелял несколько раз, но ничего не добыл.
Никогда до этого я не плавал в январе в Средиземном море. Вскоре, когда первое возбуждение прошло, я почувствовал, что руки и ноги, несмотря на неопреновые перчатки и носки, замёрзли.
* * *
Он сидел на камне, чуть в стороне от места, где я вылез, и настороженно следил за каждым моим движением. Во взгляде было что то угрюмое и одновременно тревожное. Он отвёл взгляд, но беспокойство заставило его снова взглянуть и напряжённо следить за мной.
Лицо вроде самое обычное, но непропорциональное: вытянутое и одновременно с широкими скулами. Выражение — как у обиженного ребёнка.
— Buenas tardes, ;c;mo est;s?
Он снова отвёл взгляд и, не глядя на меня, спросил:
— Ты русский?
— Да.
— У меня пистолет.
Это совсем не напугало, а даже рассмешило.
— А у меня гарпун. Пуля — это быстро и безболезненно, а гарпун, который я точно спущу, — мучительно и больно. Так что у меня преимущество.
Моя улыбка и эта фраза привели его в замешательство.
Я прошёл мимо, совсем рядом, и стал карабкаться вверх по расщелине. Обернулся: он смотрел вслед.
— У меня дома есть кальвадос. Могу налить.
Он ничего не ответил, но полез за мной.
Я вошёл в дом и оставил дверь за собой открытой. Зажёг газовую печку. Он вошёл, но продолжал стоять рядом с дверью.
Не обращая на него внимания, я стянул с себя гидрокостюм, вытерся и оделся. Достал бутылку и две кружки.
— Что, так и будешь стоять возле двери? Я обещал кальвадос. Ты куришь?
— Да.
Я сел за стол, плеснул в кружку, выпил, закурил. А он всё стоял возле двери. Вдруг сделал шаг вперёд, но тут же назад — и ушёл.
* * *
Я снова наполнил кружку и закурил вторую сигарету.
Ему страшно. Он как загнанный зверь… и загнал он себя сам.
* * *
Два дня стояла совсем не январская погода: солнечно, ветра нет. Ближе к полудню, с надеждой, что вода прогрелась, я отправился на охоту. Поплавав минут двадцать, снова замёрз. Вылез на сушу и грелся на тёплом песке.
На расстояние выстрела не подпускала никакая рыба. Единственной добычей стал осьминог.
Скользя вниз по стене рифа уже на пределе дыхания, в одной из расщелин мне показалось, что я увидел усы лангуста. Но воздуха уже не было. Пока отдыхал и загорал, меня мучила моральная проблема: в правилах подводной охоты запрещено вылавливать лангустов. Но на рынке то их продают! Почему тогда мне нельзя? А может, там и нет никакого лангуста, и мне это только померещилось.
Я нацепил на пояс дополнительный груз и стремительно пошёл на глубину. Маска вдавилась в лицо, барабанные перепонки были готовы лопнуть под давлением воды — и в этот самый момент я их увидел: из каждой щели торчали длинные усы лангустов!
* * *
Я сооружал ужин и уже предвкушал, как буду отправлять в рот нежные кусочки, запивая белым вином, как вдруг кто то постучал в дверь. Или мне показалось?
— ;La puerta no est; cerrada! (исп. Дверь не заперта!)
Никто не вошёл.
Вытер руки, пошёл и открыл — никого. Темень и мокрая взвесь тумана.
Дошёл до плиты — опять стук!
— Твою ж мать! — чуть не выматерился и уже по русски заорал: — Открыто!
На сей раз дверь открылась: он стоял с бутылкой водки и пакетом из Carrefour.
* * *
— Ты, это, того, не подумай… Я не этот…
Я выматерился, но про себя, а вслух спросил:
— Ты тут по русски совсем разучился говорить?
А он продолжал стоять рядом с дверью, будто оставляя себе возможность ретироваться в последний момент. Вместо ответа он спросил:
— Ты водку пьёшь?
Я сделал жест в сторону накрытого стола:
— Вот хотел по человечески поужинать, но, похоже, придётся нажраться. Чего стоишь? Проходи. Что там у тебя в пакете? У меня закуски нет, только вино и лангуст. Этим поделюсь.
— Я это… не того… ты не подумай… я не из этих, так что если что…
И тут до меня дошло.
— А ты решил, что я из «этих»? Если пью вино и закусываю лангустом, то, по твоему, я педик?
— Ну, ты там загорал голый…
— А, не хрен подглядывать! Короче, либо проходи, либо катись!
* * *
Пить водку совсем не хотелось. Но эта встреча должна пройти по его сценарию. Рюмок под водку не было. Я достал кружки и старался незаметно наливать ему больше, чем себе. Вскоре его развезло.
Он жаловался на жизнь, внезапно прерывая себя на полуслове. Несмотря на опьянение, он, похоже, боялся сболтнуть что то лишнее. Останавливался, заглядывал мне в глаза, но тут же отводил взгляд.
— Трахаться не с кем, проститутки страшные, противные… Всё так несправедливо, мерзко… Уеду в Париж!..
Что меня дёрнуло, не знаю, но я вдруг ответил:
— «Справедливо» бывает, только если сам праведный.
Его прямо передёрнуло от этих слов.
— Ты что хочешь сказать?
— Не бывает справедливости. Что справедливо для одних, для других — зло и насилие. Никому не воздаётся по заслугам. Можешь быть последним подлецом, а по жизни кататься как сыр в масле. А можешь быть блаженным юродивым и страдать от нестерпимой муки. Только праведный живёт в мире с собой и с миром: всё, что ни есть, для него «справедливо», потому как от Бога.
Он «завис» на несколько секунд, а потом выдал с раздражением:
— Ты чё, проповедуешь?! Поп, что ли? Ты кто такой?!
— Писатель.
— И про чё пишешь?
— Точнее, «про кого». Пишу про тех, кто приходит ко мне и рассказывает свои истории.
— Что, и про меня напишешь?
— Если захочешь.
С сестрой на Кипре говорили про то же… Дежавю.
Он снова попытался поймать мой взгляд. Взял бутылку и опрокинул её в наши кружки. Получилось почти по полной.
— Ну, за справедливость! До дна!
Я сделал вид, будто поперхнулся, издал утробный звук, нагнулся под стол, пальцем нажал на основание языка и блеванул.
Он рассмеялся.
— Поп, а пить не умеешь!
Я изобразил смущение, ещё раз поперхнулся, не удержался и съязвил в ответ:
— Ну, у каждого свой талант.
Это окончательно его развеселило.
* * *
Глава 3. Группер
Погода продолжала баловать. На пятачке моего пляжа, защищённого со всех сторон скалами, в полдень было не то чтобы тепло — а по настоящему жарко.
Вспомнил приём, которому научили в Самона: мелкую рыбёху, которую не жалко, расчленяешь на куски, кидаешь на дно, зависаешь над этим местом и ждёшь, когда местная живность учует запах и начнёт терзать останки собрата. Остаётся только выбрать цель и постараться не промахнуться.
Проблема была за малым — не получалось добыть даже мелкую рыбу для наживки. В Lidl купил курицу, разделал на куски, привязал линем и кое как на глубине трёх метров закрепил на уступе рифа.
Невесть откуда появилась зелёная мурена. Схватила кусок и начала с остервенением рвать. Уже собрался её подстрелить, как появились три лаврака и начали отнимать курицу у мурены. В этой кутерьме прицелиться толком не получалось. Мурена обвила кусок курицы, распрямилась как пружина — и моя наживка с линем пошла на дно. Мурена и лавраки устремились следом, а я за ними. Смутная тень из глубины обрела контуры — огромный группер, распугав и мурену, и лавраков, неторопливо заглотил курицу.
Сердце бешено колотилось. Вид этого чудовища возбудил до такой степени, что я чуть... Но это было лучше, чем секс!
* * *
Лежал на песке и блаженно улыбался. Жаль, что не взял с собой сигареты — я бы сейчас закурил.
Надо мной откуда то сверху раздался свист, который ни с чем не спутаешь: нигде так не свистят. В свист может быть вложен любой смысл. В этот раз он звучал как: «Привет! Ты здесь?»
— Привет! Не свисти, денег не будет!
— У меня их до хренищи! Ты там не голый?
— Не надейся!
Первый раз на его лице не было ни тени страха, ни тревоги: он улыбался, и я улыбался в ответ.
— Ты чё такой счастливый?
— Я видел группера!
— Кого?
— Рыба, группер, размером с тебя! Закурить есть?
Он достал из кармана пачку французских Gitanes, но совсем не таких, что я курил в начале двухтысячных… И вкус оказался не тот, что запомнился. Ну, хоть это… Я с наслаждением сделал затяжку.
Мы просто сидели молча и курили.
Он неожиданно спросил:
— Ты не боишься?
— Чего?
— Ну, я не знаю… Меня, утонуть, той рыбы…
Я пожал плечами, не зная, что ответить, но вопрос был не праздный.
— Ты как то всё смешал. Чего мне тебя бояться? Если достанешь пистолет и наведёшь на меня, тогда да, конечно, будет страшно. Утонуть? Как этого можно бояться? Пока не тонешь, об этом не думаешь, а когда начнёшь тонуть, то будешь, наверное, изо всех сил грести, пытаясь выплыть, а не думать о том, как страшно утонуть. А той рыбы, что появилась из глубины, как привидение, я действительно испугался.
Какой смысл бояться того, что ещё не случилось? А когда случилось, то уже поздно бояться…
Хотя, ты знаешь, наверное, я вру. Я боюсь летать на самолётах. Просто замираю от ужаса, когда самолёт начинает разбег и потом, когда набирает высоту. Отпускает только когда гаснет табло «Пристегните ремни». И бесит, когда эти идиоты начинают хлопать в тот момент, когда шасси коснулись земли. Они не понимают, что мы в алюминиевой банке без тормозов несёмся со скоростью не меньше трёхсот километров в час. Порыв ветра, лопнувшая шина — и всё… До семидесяти процентов катастроф происходят именно в момент посадки, а они хлопают! Дебилы!
Он слушал внимательно, беспрерывно курил, прикуривая одну сигарету от другой.
— А ты не боишься умереть от рака лёгких?
— Не успею… Всё это не то. Ты не боишься. Ты не живёшь с этим страхом. А я боюсь. Всего боюсь. Засыпаю и боюсь, что не проснусь, боюсь, что будут сниться кошмары. Тебя боюсь…
— Меня? Почему?
Он ухмыльнулся:
— Ты себя видел в зеркало?
Я тоже улыбнулся в ответ:
— Ну, вообще то каждое утро.
Он смотрел на меня пристально, испытующим взглядом.
— Что не так?
— Всё не так! Ты спокойный, невозмутимый, ничего не боишься! Русские в Вильяхойса не приезжают! Изображал, что не можешь пить водку! Что тебе от меня надо?!
Я ничего не ответил, надел ласты, взял гарпун и нырнул.
* * *
Я скользил всё ниже и ниже по стене рифа, не обращая внимания ни на усы лангустов, ни на рыб в расщелинах. Я хотел увидеть группера!
* * *
Глава 4. Бача бази
Называть этот закуток ванной было слишком высокопарно. Кроме умывальника и унитаза со следами ржавых подтёков, была лейка душа, которая торчала прямо из потолка. Еле тёплая вода начинала лить не раньше чем через десять минут. Я вообще поначалу думал, что там всего лишь две опции — холодная и ледяная. Тем не менее я называл это «ванной». Огромное зеркало, подёрнутое патиной, преображало убогое помещение в нечто аутентичное.
«Ты себя видел в зеркало?»
Разглядывал себя без эмоций, отстранённо, насколько это было возможно. Патина и ещё какие то мелкие дефекты превратили отражение в картину, смысл которой я, кажется, начал понимать…
* * *
…Я начал понимать.
Это действительно пугало. Описать можно было одним словом — равнодушие. Полное и абсолютное.
Я стоял голый, и это было более ментальное, чем физическое обнажение.
Слишком буквальная аналогия и в то же время совершенно ясная по смыслу: Рэм, Гринёв, те девчонки — они смотрели тогда не с растерянностью и смущением, их напугало именно безразличие и равнодушие. Для меня их уже не было — я стёр их, как стирают лишний ненужный штрих, доводя рисунок до совершенства.
То же случилось и с сестрой. Тогда, в детстве, в Нью Йорке, когда она отпрянула, как от чужого. Меня это не расстроило и не озаботило, я воспринял это спокойно. Так было даже проще.
Картина в зеркале, подёрнутая патиной, не вызвала беспокойства. Я научился принимать себя и жизнь как есть, без прикрас и иллюзий.
Оделся. Растопил печь. Налил кальвадос. Укутался пледом и включил в наушниках Matia Bazar.
* * *
Утром проснулся в разбитом состоянии — единственной кристально ясной мыслью было: «Я заболел». Весь день колотил озноб. Ночью показалось, что внизу кто то есть. За столом — неясная тень, которая тут же растаяла, как только включил свет… Снова вернулись видения.
Налил остатки кальвадоса, подкинул дров и до утра забылся в странных снах. Снился морж, белый медведь, собака и извержение Везувия.
Кошмары прервал зычный голос моего соседа полицейского:
— Джеси ли жив?! Ста се десило?
— Здравей, мысля, че сым болен. — Не знаю, услышал он меня или нет, но половицы лестницы заскрипели под его шагами.
Говорил он много и возбуждённо. Странно, в этот раз я его почти не понимал, улавливал только общий смысл. Он ругал, но не злобно, а по отечески, что было особенно забавно, ведь я точно его старше.
Окончательно перейдя на крик, он вдруг встал и ушёл. Я оделся и спустился вниз… как раз вовремя. Пришла его жена.
Принесла миску горячего супа. Выдавила туда пол лимона и заварила чай с травами.
* * *
Вечером пришёл сам Матия с бутылкой ракии, следом, жена — Ружа со сковородой жареных наденец. Скромно выпила с нами и ушла.
После второго или третьего глотка мне стало хорошо. Ушёл озноб, по телу разлилось тепло, я наконец согрелся.
Блаженно расслабленное состояние улетучилось, как только разговор «ни о чём» прервался его пристальным взглядом и вопросом:
— Засто си дошао? — который для полной ясности он повторил по русски: — Ты зачем пришёл?
Мне не хотелось изображать игру, что то врать. Да я и сам толком не знал ответа на этот вопрос. Я просто промолчал.
Так и не дождавшись ответа, он плеснул в кружки ещё по глотку и вновь по русски:
— Я не хочу проблеми.
Выпил и ушёл.
* * *
«Мы сняли пеленг корректировщика огня. Он был именно там, где я и думал, — на холме, в развалинах дувалов.
Это было глупо и безрассудно, но в двадцать пять лет этого не понимаешь, понимаешь только много лет спустя. Вместе с царандоевцами под предводительством Оссама я отправился на разведку в старую крепость. В одном из дувалов заметил несколько использованных батареек «Крона». Это была его позиция — идеальное место для корректировки огня. Всё на ладони.
Вечером пришёл посыльный и передал, что Оссам зовёт в гости. Я пошёл — очередная глупость.
Есть в Афганистане такое развлечение — «бача бази» (танцующие мальчики)… странное развлечение. Ещё более странно было увидеть это не в кабульском притоне, а в Алихейле у царандоевцев.
В несуразном наряде и накинутом на голову платке он танцевал, улыбался и красиво пел. В такт музыке к его танцу присоединился Оссам. Он танцевал, улыбался, кружил вокруг него. Взяв концы платка, притянул его к себе и обнял, кажется поцеловал…
…Только когда тот рухнул на пол, до меня дошло, что случилось. Оссам его задушил.
Это был корректировщик огня».
Почему это воспоминание настигло именно сейчас и здесь? — вопрос был наивной попыткой самообмана. Ответ я знал.
* * *
Глава 5. Здесь не заперто
Лихорадка не отпускала, но с каждым днём приступы становились короче и не такими изматывающими. Помогли то ли ракия, то ли волшебный чай, то ли просто — ещё не время подыхать.
Мысль тут же материализовалась:
— Ты ещё не сдох? — раздалось снизу.
В этот самый момент накрыл очередной приступ. Пошатываясь, с трудом спустился на первый этаж.
— Ну, ни хрена себе, прямо как покойник! Тебе сколько лет? Я думал, максимум тридцать пять, а сейчас выглядишь как старик.
— Комплимент — так себе… Чего пришёл? Впрочем, я знаю: страшно. Сам сказал, что боишься. Страшно, когда я рядом, но ещё страшнее, когда не знаешь, где я, куда пропал.
— Тебя прислали меня убить?
— А что, есть за что?
— Трахаться хочешь?
Вопрос был до того неожиданным, что я завис на несколько секунд. Слава богу, прежде чем успел что то ответить, он пояснил:
— Я снял двух проституток.
Я аж вздохнул с облегчением и даже рассмеялся:
— Нет, спасибо, сейчас не в том состоянии. Как нибудь в другой раз.
— А я знаю, о чём ты подумал.
* * *
Снова начала накрывать волна озноба и слабости.
— Слушай, уходи, мне хреново.
— Что так, сифилис?
— Уходи!
— А я не хочу!
— Что, доставляет удовольствие смотреть, как я мучаюсь?
— Да. И сейчас я тебя не боюсь.
— Если не боишься, тогда расскажи.
— Что?
— Что хочешь. Что нибудь из детства, воспоминания. Или…
— Нет, сначала ты!
— Хорошо.
* * *
«Мне пять лет. У бабушки небольшой свой домик в Симферополе. Какой то сарай, я открыл дверь и зашёл в темноту. Это был курятник — куры всполошились и слетели с насестов. Я перепугался так, что перестал говорить и у меня отнялись ноги. Кое как с помощью врачей и заклинаний бабушка поставила меня на ноги, и речь вернулась. Но осталось заикание, а стоило разволноваться или чего то испугаться, как вновь подкашивались ноги. Из здорового резвого малыша я превратился в какого то малохольного. Приятелям с улицы стал не интересен даже как предмет насмешек.
Бабушка увезла меня в Гурзуф к морю.
Несмотря на это странное нервное расстройство, шило из моей задницы никто не вынул. За мной постоянно нужен был глаз да глаз. Чудил я знатно!
Более всего мне нравилось прятаться, быть невидимым. Залезть на сосну, укрыться в кроне и оттуда наблюдать.
А ещё было любимое укромное место — обрыв над пляжем. Внизу маленькие людишки, а я над ними…»
— Знаешь, что я чувствовал, когда бросал в них камни?
— Знаю. То же, что я, когда стрелял в них…
* * *
Я замер, ожидая, что он продолжит.
— Ну, что смотришь? Надо было и тебя грохнуть, вот только пистолета у меня нет. Может, сейчас?.. Задушить… Ну, что молчишь?
Я молчал. Не хотел его провоцировать. От той слабости, что была ещё пять минут назад, не осталось и следа. Я чувствовал, как напрягся каждый мой мускул и сердце бешено гонит кровь по жилам. Если он посчитал меня слабой жертвой — это хорошо. Но он ошибается. Он моя жертва.
— Что, не боишься?
— Мне всё равно…
— Помнишь, ты спросил, видел ли я себя в зеркале. Тут в ванной, ну ты туда заходил, не мог не заметить, есть большое зеркало. Я стоял перед ним и разглядывал себя. У зеркала золочёная рама, моё отражение было как картина. Знаешь, я действительно никогда не видел себя вот так, со стороны. Трудно было понять, какие эмоции у меня вызывает то, что я вижу в обрамлении этой рамы. Стоял, смотрел и ничего не чувствовал. Пока вдруг не понял, что во мне, в этом отражении, есть только одно — безразличие и равнодушие… и ничего больше.
— Зачем ты мне это говоришь?
— Там в ванной, прямо на потолке, есть лейка душа. У тебя получится, ты сможешь меня туда подвесить. Думаю, выдержит — капитально сделано. А если разденешь, не постесняйся, раздень догола, одежду сложи аккуратно. И вот, не забудь — я снял часы и протянул ему, — сверху положи часы. Это мелкая, но очень важная деталь. Будет идеальная картина самоубийства. Это будет красиво.
— Ты псих!
* * *
В ящике рядом с печкой лежала то ли верёвка, то ли канат. Толком не разглядывал, но сейчас вспомнил. Пошёл и достал, вернулся и положил перед ним рядом с часами.
Он медленно отодвинулся, вдруг резко и неловко вскочил, запнулся о стул, сам чуть не упал, но придержал стул и аккуратно поставил его. Развернулся и уже не спеша пошёл к двери.
— Ты знаешь, здесь не заперто! Приходи, я жду! — крикнул ему вслед.
* * *
Глава 6. MAXSUN
Он ушёл, а я вдруг понял, что слабость и ломота во всех суставах ушли без следа. Я почувствовал зверский голод, а ещё если бы сейчас он спросил: «Трахаться хочешь?», то ответил бы не задумываясь, да чего там, не ответил бы, а тут же без лишних слов и прелюдий трахнул, даже пингвина.
В старом порту я знал таверну, где готовят буллинаду. Горячий рыбный супчик — это то, что мне сейчас нужно, а с остальными потребностями попробуем разобраться по ходу дела.
— ;Tienes aguardiente de orujo? (исп. Есть у тебя самогон из выжимок?) — спросил я.
Официант посмотрел с явным уважением:
— ;Cu;l quieres, de Galicia, de Asturias o de Cantabria? (исп. Какой хотите, из Галисии, Астурии или Кантабрии?)
— No soy muy experto. ;Cu;l me recomendar;as? ((исп. Я не большой специалист. Какой посоветуете?)
— Toma aguardiente de orujo de Galicia. ((исп. Возьмите самогон из Галисии.)
Я кивнул в ответ.
После нескольких ложек супа и рюмки самогона я всё ещё голодным взглядом обвёл площадь.
Кажется, немки...
Поднял рюмку, улыбнулся:
— Prost! (нем. Будем здоровы!)
* * *
Без прелюдии всё таки не обошлось, но она была недолгой. Я доел суп, угостил дам местным ликёром, и когда мы поняли, что мой немецкий так же плох, как их испанский, через полчаса я уже расстёгивал лифчики в их номере.
* * *
Довольный и спокойный домой вернулся только к вечеру. По пути в Aldi купил ведёрко мороженого, а дома понял, что мало, и пошёл разорять соседние лавочки на предмет сладостей.
Он сидел за столом, подперев голову рукой. Голова соскользнула и чуть не ударилась о столешницу, он снова подпёр голову, взглянул на меня мутным взглядом.
— У меня, — он остановился, с трудом соображая, — у меня пистолет.
Он точно был пьян.
Полез во внутренний карман куртки и действительно достал пистолет. Хлопнул им об стол, и в тот же миг раздались сразу два выстрела.
Пули ушли в стену, а третья, кажется, застряла в стволе. Наверное, подпилён боёк...
Похоже, он протрезвел.
Я разложил продукты, взял кухонное полотенце, вернулся к столу… и вовремя.
Он уже снова крутил пистолет в руках, очевидно пытаясь понять, что с ним не так.
— Ты не против, если я заберу его у тебя?
— Зачем?
— Не хочу отскребывать твои мозги с потолка или собирать фаланги пальцев после того, как он разорвётся в твоих руках.
Кажется, до него что то начало доходить. Он аккуратно положил пистолет на стол. Не касаясь ствола, я не менее аккуратно завернул его в полотенце и убрал.
Он следил за каждым моим движением и, похоже, боялся, что, взяв этот пистолет, я выстрелю в него. Лицо его было по детски наивным. На нём было выражение испуга и недоумения.
«Господи!» — что то похожее на сочувствие шевельнулось у меня внутри.
— Где ты это достал? Впрочем, какая разница. Ты понимаешь, что этот ствол мог хрен знает где засветиться, а теперь на нём твои пальчики. Судя по тому, что боёк подпилен, тебя тупо подставили… Если к нам не нагрянет сейчас полиция, то завтра утром я от него избавлюсь.
Он сглотнул слюну, и в глазах снова появился страх.
— Выпить есть?
— Есть, но не дам. А вот супом накормлю.
— Зачем ты это делаешь?
— Сам не знаю…
* * *
Он ел суп, время от времени с недоверием бросая на меня взгляд, и более всего в этот момент был похож на бездомную собаку, которую впервые приютили.
Мне стало страшно. Я сравнил его с собакой. Это было сочувствие.
* * *
Я взял бутылку, хотел себе налить, но поставил обратно. Я теряю контроль. Достал сигареты и закурил.
Я стоял к нему спиной и слышал, как он встал из за стола и подошёл ко мне. С его ростом, весом даже без особых навыков легко можно нанести удар в область шеи — если не смертельный, то уж точно вырубит. Но мне всё равно. Мне безразлично. И это хорошо.
— Зачем ты это делаешь? Тебе это доставляет удовольствие?
Какая проницательная мысль! Ведь мне это действительно доставляет удовольствие.
Но вместо ответа я сказал:
— Ладно, давай выпьем. Только разливаю я. У меня есть сербская ракия.
* * *
«Я их всех ненавидел! Мать привозила шмотки из Кореи и Китая, одевала меня. Куртку привезла… На спине было написано “MAXSUN”, меня так и начали звать Макс Ссун…»
Я подливал по чуть чуть, чтобы его окончательно не развезло, но и так, чтобы этот сбивчивый рассказ о детстве без отца и матери, которая была постоянно в челночных разъездах, о травле в школе, а потом и в военном училище не прерывался.
Чем дальше слушал, тем яснее становился ИХ замысел и вызывал восхищение. Они, как всегда, всё просчитали и остановили свой выбор на мне не случайно. Потому что мы с ним похожи. Только он в своей затравленности и ненависти ко всем, в глупом желании разбогатеть и этим что то кому то доказать, гораздо человечнее, чем я.
Он страдал, боялся и ненавидел, а я в такой же ситуации наслаждался, презирал и лелеял эго космического масштаба.
Он рассказал всё.
А я сидел и не мог понять, что теперь с этим делать. Я «взял интервью», но это было банально и примитивно. В этом заурядном человеке не было масштаба библейской личности. Он продал всё за тридцать серебреников, но не получил tiempo para gastarlo (исп. времени их потратить). Только бесконечное ожидание расплаты без срока давности, без возможности спрятаться — что хуже самой смерти.
Его всё таки окончательно развезло, и я не знал, что делать с этой тушей. Мелькнула мысль столкнуть в море с обрыва, но было лень его тащить.
Вызвал такси и договорился за двадцать евро с таксистом, что тот поможет мне его загрузить и выгрузить.
Где он живёт, я не знал. В ответ он мычал что то нечленораздельное, разобрать можно было только мат.
Отвёз в гостиницу. Пока договаривался о номере, дежурный консьерж снисходительно улыбался, и это была та же улыбка, которой меня и Амчура встретили лавочники в Кардама.
* * *
Глава 7. Акротири
То ли болезнь до конца не отпустила, то ли причина была в другом, но ночь была беспокойной — сумбур из снов, видений, неясных звуков и голосов. «Сделай это!» — я проснулся.
Погода испортилась, под стать было и настроение.
«Сделай это!» — возвращалось снова и снова. Не как навязчивая мысль, а будто чьё то настойчивое требование. Хуже всего — я прекрасно понимал, что должен «сделать».
Проверенный способ отвлечься от навязчивых мыслей — переключиться на что то механическое.
Сходил в Aldi, купил стеклоочиститель, кучу кухонных тряпок. Протёр всю посуду, кружки, столешницу и даже ручки на двери и в ванной. Я стёр его следы. Нашёл две гильзы, но пулю — только одну; второй нигде не было. Залез во все щели, но так и не нашёл… Устал. Надоело. По большому счёту, это бессмысленно.
Наверняка его визиты ко мне не остались незамеченными. Сосед полицейский точно о них знает.
«Идиот!» — выругался вслух. Совсем забыл про пистолет: я его так и не выбросил! Полдня занимался чёрт знает чем, а самое главное не сделал. Достал, аккуратно развернул, зачем то стёр и на нём его отпечатки, положил две гильзы, пулю, завернул и обвязал скотчем.
Собрался дойти до обрыва и кинуть в море, но вдруг пришла другая мысль.
Я сделал первые шаги вниз по расщелине и тут же поскользнулся. Волны разбивались о скалы, и то, что в тихую погоду было пятачком пляжа, сейчас напоминало бурлящее джакузи. Идея нырять в такой шторм была самоубийственной и невероятно заманчивой. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, угадал момент, когда отхлынула волна, и прыгнул.
* * *
Под водой было тихо и спокойно. Из расщелины бесцеремонно вытащил лангуста и вместо него засунул туда пистолет. Так лучше, чем если бы он просто валялся на дне. Развернулся и увидел перед собой группера. Не спуская с него глаз, медленно стал подниматься вверх; он сопровождал меня и только у самой поверхности развернулся и уплыл.
* * *
Я ждал, что он придёт, но пришёл не он… Смутный силуэт не растаял, даже когда я включил свет: Амчур в жёлтой чалме, а на руках — Сонька.
— Выключи свет, она спит.
Я выключил, и силуэт растаял…
* * *
Открылась дверь. Мокрый от дождя и брызг с моря, он, похоже, был совершенно трезв. Снял ветровку, посмотрел, куда повесить, не нашёл и просто положил на пол рядом с дверью.
«Сделай это!» — сказал спокойно и настойчиво.
Весь драматизм этого момента я испортил тем, что зевнул. Не специально, не демонстративно, но зевнул. Не сдержался и зевнул ещё раз.
— Прекрати! Хватит! — заорал он.
А я не мог остановиться и зевал снова и снова…
Наконец, совладав с зевотой, спросил:
— Зачем?..
Мы как бы поменялись ролями: теперь этот вопрос задал я, а он не знал, что ответить. Он молчал.
— У меня развлечений сегодня было достаточно. Приходи завтра.
Вместо того чтобы уйти, он сел напротив.
— Я понял: ты хочешь, чтобы я это сделал сам. Я хотел! Как только тебя увидел, я понял, кто ты и зачем приехал. Сначала хотел тебя убить, вот только пистолета не было — я тогда соврал, да ты, наверное, понял. А когда раздобыл и уже готов был это сделать, вдруг испугался. Нет, не убить тебя — это легко! А того, что тебя не будет рядом. Те три дня, что тебя не было видно, — я дышать не мог. Я знал, что вы за мной придёте, и думал, это будет страшно. Нет! Это не страшно! Страшно ждать. Не спрятаться. Есть только один выход: они придут, а меня нет. Уже нет! Поздно, опоздали…
Сделай это, или я сам…
* * *
Было это наяву или во сне: «…почему безжалостно подчиняется воля тех, кто рядом со мной?» — и ответ Лукии: «Не ты подчиняешь их волю, не ты вершишь насилие и причиняешь боль. Бессмысленно и глупо винить топор, отсекающий голову…» Неужели пришло время стать палачом?
* * *
— Это надо сделать красиво.
— Да! Красиво! Я хочу, чтоб было красиво. Знаешь, как эти казни, когда англичанину перерезали горло. И это надо снять на видео! — он страшно воодушевился. Описывал сцену с наслаждением и в самых подробных деталях, как будто был там и сам стоял на коленях с ножом, приставленным к горлу.
Почему мне в голову пришла эта библейская история про Исаака и Авраама? Она всегда казалась дикой и абсурдной. Жертвоприношение невозможно без готовности Исаака отдать себя на заклание. Мотив жертвы я могу понять — стать символом, воплощением идеи. Но как Авраам готов принести в жертву самое дорогое, что у него есть?! Стать палачом собственного сына? «Невозможно!..»
А, оказывается, возможно — стоит только понять, что и Авраам, убивая сына, приносит в жертву и себя!
Мне казалось, это были только мысли, но, судя по тому, как он смотрел на меня, я сказал всё это вслух.
* * *
Бегающий взгляд, сглатывание слюны, суетливые движения рук выдавали крайнее возбуждение. Возбуждение, но не страх.
Он не смог усидеть, выскочил из за стола и, как прежде, чуть снова не опрокинул стул.
— Да, да! Я видел эту картину. Исаак, он связан, он голый… — на секунду он запнулся, — но я раздеваться не буду, я буду в трусах… А руки надо связать за спиной и притянуть к ногам, и их тоже связать.
Очевидно, он имел в виду картину «Жертвоприношение Авраама», но я не помнил, чтобы у Рембрандта или Караваджо у Исаака были связаны ноги; на руках, кажется, да, была верёвка.
А он продолжал метаться; глаза лихорадочно блестели. Он кинулся к ящику, достал ту самую верёвку.
— Вот, свяжи мне руки!
Чем дальше и в больших подробностях он проговаривал детали, тем меньше мне это нравилось. Нет, я не отказался от своей роли; более того, это становилось всё соблазнительней — его возбуждение передалось и мне… Но что то мне не нравилось. И вдруг я понял: гротеск и абсурд.
— Нет! Так не пойдёт. Это будет карикатура. Смотри!
Я открыл лэптоп и набрал «Жертвоприношение Авраама».
Он листал, внимательно разглядывая одну иллюстрацию за другой.
— Да, не похож: ни ты на Авраама, ни я на Исаака… Мелкий он какой то…
И вдруг завис на случайной картине: Тициан «Святой Себастьян» — привязанный к столбу и пронзённый стрелами.
— Ты говорил: «Гарпун — это мучительно и больно»?
— Да.
— Хорошо. Это хорошо, это то, что нужно. Я хочу, чтоб было больно. Хорошо? Ты сделаешь это?
— Завтра. Если не передумаешь, приходи завтра, когда стемнеет. Мне нужно подготовиться… и тебе тоже.
* * *
Я хотел закрыть лэптоп, но по привычке заглянул в новостную ленту.
«Несколько часов тому назад на британской базе Акротири на Кипре прогремел мощный взрыв. Об этом сообщил…»
* * *
Он ушёл, а вместо него передо мной сидел Амчур в жёлтой чалме, и на руках его спала Сонька.
Я зажмурился, но видение никуда не ушло.
* * *
Глава 8. Amigo
Над горным перевалом вертолёт летит на минимальной высоте — просто не может подняться выше из за разреженного воздуха и груза на борту. Впрочем, в этом есть и другой смысл: мы внезапно выныриваем из за склона, времени прицелиться меньше, но нам всё равно стреляют вслед из ДШК.
Калибр 12,7 разрывает обшивку. Вторичные осколки, как лезвия, режут куртку, один впивается в берцовую кость, но перевал позади, и мы летим дальше...
Среди резких запахов керосина, машинного масла, пороха и ещё бог весть чего я начинаю чувствовать этот густой, одурманивающий запах. Запах крови.
Он сидел с растерянным видом, прижав шею рукой, а ниже по куртке расплывалось тёмное пятно.
Я пытался прижать артерию, но густая кровь всё равно пульсирующими толчками из под пальцев прорывалась наружу. Он так и не понял, что с ним случилось. Во взгляде не было ни страха, ни отчаяния — только недоумение. Неожиданно он обнял меня и, казалось, хотел что то сказать, но не успел...
* * *
Воспоминание как татуировка, вытравленная лазером, всё равно проступает, не исчезает бесследно.
* * *
Я составил небольшой список. В этом не было никакой необходимости, всё можно было и так удержать в голове... Но я составил список. Это было решение, принятие неотвратимого со всеми последствиями.
1. Купить два гарпуна.
2. Большие полиэтиленовые мешки.
3. Скотч.
4. Ножницы.
5. Какое нибудь обезболивающее (хотя бы анальгин).
6. Водка.
Перечитал. Вроде больше ничего не нужно.
На такси доеду до Аликанте, а оттуда по обстоятельствам — либо паромом до Табарки, либо поездом куда угодно, лучше всего в Брюссель.
Почему Брюссель? Наверное, потому, что там вкусное пиво.
* * *
Я стоял в растерянности — лавка «El Brujo. “Varias cosas.”» была заперта. Но мне нужны два гарпуна! — Шея, грудь, печень. Один есть, но нужны ещё два! Нет, конечно, можно походить поискать, наверное, ещё где то здесь в старом порту можно найти, в крайнем случае можно съездить в Аликанте в спортивный магазин... Но мне почему то хочется купить именно не новые, а старые, и почему то именно здесь, в этой лавке.
Я сел рядом на какой то ящик и закурил.
Он сидел дальше вниз по улице, смотрел на меня и, кажется, надеялся, что я уйду. Но когда я перехватил его взгляд, понял, что деваться некуда.
— ;Qu; necesitas? (исп. Что тебе нужно?)
— Dos arpones. (исп. Два гарпуна.)
— ;Para qu;? (исп. Зачем?)
— Para un amigo. (исп. Для друга.)
Старик ухмыльнулся и повторил:
— Amigo...
* * *
Он не пришёл. Я не почувствовал ни облегчения, ни разочарования. Было какое то беспокойство.
В любом случае, я всё сделал, пора собираться и уезжать.
В большую клеёнку, которую склеил из разрезанных полиэтиленовых мешков, завернул гарпуны, туда же собрался положить гидрокостюм и ласты, но вдруг понял, что хочу ещё раз нырнуть и, может быть, увидеть группера.
На улице раздался звук сирен, открылась дверь и вошли жандармы. Я не успел надеть гидрокостюм и стоял голый...
* * *
— Пашта стојиш? Обуци се. (серб. Что стоишь? Одевайся.) — среди жандармов был и мой сосед Матия.
* * *
Глава 9. ;nimus necandi
Наручники на меня надел Матия. И тихо по русски сказал:
— Молчи. Всо очен серозно. Вызывай адвокат.
Жандармы сообщили, что сейчас меня задерживают на трое суток. То ли по подозрению в совершении убийства, то ли в покушении на убийство — я не уловил разницу. Но это было и не так важно. Важно, что «всо очен серозно» и действительно первым делом нужно связываться с адвокатом. Вот только с каким? Это точно не профиль моего адвоката из AvistaBG.
Ну, и стандартные вещи: «Право хранить молчание. Не обязан давать показания в полиции. Могу отвечать только в присутствии судьи. Право не давать показания против себя. Право на адвоката. Право связаться с консульством своей страны» — как в кино.
В завершении спросили:
— ;Lo entendiste todo? ;Necesitas un traductor? (исп. Вы всё поняли? Вам нужен переводчик?)
— S;, lo entiendo todo. Ahora mismo no necesito un traductor. Pero, en general, siempre es agradable hablar con un compatriota, o mejor a;n, con una compatriota. (исп. Да, я всё понял. Сейчас переводчик мне не нужен. Но, в целом, всегда приятно поговорить с соотечественником, а ещё лучше — с соотечественницей.)
* * *
Если хочешь рассмешить Господа — сообщи о своих планах. Я ехал, точнее, меня везли, в Аликанте, но не на такси, а в жандармском синем фургоне.
Интересно, почему везде эти «воронки» выкрашены в синий цвет?..
И следующая мысль:
Что же всё таки случилось?..
* * *
Ещё по пути я вдруг понял, что мне нравится всё происходящее. Я буквально с наслаждением фиксировал свои эмоции, следил за жандармами, их реакцией, отметил, что они даже улыбнулись, когда я сказал про «соотечественницу». Отмечал все мелкие детали, буквально впитывал их в себя. Уникальный опыт, мой первый арест.
В полицейском участке в Аликанте во время оформления и стандартных процедур симпатичная девушка в форме предложила кофе. Я согласился.
Забрали телефон, часы, бумажник, ремень, сигареты. Попросили снять цепочку с крестом, я попросил оставить — сказал: «Я православный». Оставили.
— ;Debo informar de su detenci;n al consulado ruso? (исп. О вашем задержании сообщить в российское консульство?)
— No, al canadiense. Soy ciudadano canadiense. Pero necesito un traductor de ruso. (исп. Нет, в канадское. Я гражданин Канады. Но переводчик мне нужен русский.)
* * *
Ходить приходилось, постоянно подтягивая штаны. За эти недели я скинул несколько килограммов. Я лёг. Белый потолок.
Меня разбудили. Сказали, что приехал адвокат. Странно…
Молодой худощавый парень протянул визитку — ни телефона, ни имени, только лаконичное: «AvistaCA»… Ну, что же, всё понятно.
— Вас подозревают в участии и организации убийства. Насколько я понял, никаких прямых доказательств у них нет, но для них всё выглядит уж очень очевидно. Я постараюсь завтра на судебном заседании добиться вашего освобождения под залог.
— А вы не можете сказать, кого я убил?
Он с удивлением взглянул на меня.
— Это хорошо, что у вас есть чувство юмора, но я настоятельно советую держать его при себе. Мне удалось узнать, что изъяли ваш лэптоп и сейчас для суда они готовят верифицированный перевод ваших записей. Не знаю, каково их содержание, но имейте в виду: вам собираются предъявить обвинения в ;nimus necandi…
— Что это?
— Покушение на убийство. То есть хотели убить, планировали, но, если даже не смогли по независящим причинам это осуществить, то вам может грозить тюремное заключение сроком от 5 до 10 лет за покушение на убийство. А если жертва погибла, что мы и имеем, и будут доказаны отягчающие обстоятельства (жестокость, особые страдания), а это, как мне известно, имеется в наличии, то наказание составит от 15 до 25 лет тюрьмы, а в особо тяжких случаях — пожизненное заключение.
Настроение шутить пропало. Я, кажется, начал понимать на сколько всё серьёзно. Но всё равно не удержался и спросил:
— И всё таки, кого я убил?
— Не знаю, личность устанавливают, у него подложные документы. Похоже, он русский. И вы тоже… Поужинать не хотите?
— Что?
— Поужинать. Могу составить вам компанию, заказать сюда из ресторана. Мои услуги хорошо оплачены вами или… не важно кем.
* * *
— Завтра будет допрос в моём присутствии. Если вы согласны, я буду и вашим переводчиком.
— Хорошо.
— Насколько я понял, прямых улик о вашей причастности к тому, что произошло, у них нет. Иначе им не понадобились бы ваши записи. На прямые вопросы «где были?», «что делали?» отвечайте как есть. Следите за мной: если я поставлю ручку вертикально, то заявите, что отказываетесь отвечать на вопрос. Посмотрим, что они подготовят для суда… что вы там понаписали такого…
Он вдруг вскинул голову и даже отодвинул тарелку.
— Вы смотрели фильм Basic Instinct? «Основной инстинкт» с Шэрон Стоун.
— Да, конечно.
— Я, кажется, придумал линию защиты. Ведь вы писатель?
— Да.
— Ну вот. Вы будете у нас Кэтрин Трамелл.
— Кажется, понял. Писать роман — это совсем не то же, что планировать убийство и тем более совершить его.
— Именно!
* * *
— Вы знакомы с этим человеком? — передо мной положили его фотографию.
На мой взгляд, это был тот вопрос, на который следует отвечать прямо, как есть. Но на всякий случай взглянул на моего адвоката — ручка лежала на блокноте.
— Да, знаком.
— Какого рода отношения вас с ним связывают?
— Да, в общем то, никакие. И отношений как таковых нет.
— А почему тогда он был у вас дома? Вас двоих видели несколько дней назад в гостинице, вы снимали там номер. Как вы это объясните?
Я просто пожал плечами.
— У вас с ним был любовный роман?
— С чего вы взяли?
— Прошу вас ответить на мой вопрос.
— Нет, не было. Я могу узнать причину моего задержания? В чём меня обвиняют?
Следователь встал и вышел, но вскоре вернулся.
— Вас обвиняют в покушении на убийство Игоря Шевченко.
— Я даже не знаю, кто это такой.
Следователь положил передо мной несколько снимков.
— Узнаёте?
Адвокат стукнул ручкой о стол и, держа её вертикально, сказал:
— Протестую! Вы оказываете давление на моего клиента. Он уже ответил по существу на этот вопрос в начале допроса.
Я промолчал, да и если бы не адвокат, мне всё равно понадобилось бы время, чтобы ответить. Узнать было не так просто. Это было изуродованное тело. И только выражение лица было то же — обида и недоумение.
Но следователю, очевидно, была интересна моя реакция, и он решил додавить.
— В него выпустили шесть пуль и дважды переехали автомобилем.
Шесть пуль в упор, переехан автомобилем. Никакой эстетики. Никакого Себастьяна. Жестокое, банальное убийство, никакого символизма. Кто это сделал? Консерватория? Те, кто продали ему пистолет со спиленным бойком? Неважно. Важно, что «красивая смерть» не состоялась. И это — окончательная ирония судьбы. В глубокой задумчивости я не слышал, что ещё сказал следователь. Адвокат коснулся моей руки, и я услышал вопрос:
— Что вас связывало с Игорем Шевченко?
Адвокат снова стукнул ручкой по столу, но мне было всё равно. Я ответил:
— Ничего, кроме того, что мы русские.
* * *
Мы снова ужинали вместе.
— Ну что, у меня для вас есть новости. Они дали мне ознакомиться с материалами обвинения против вас. Ничего о вашей непосредственной причастности к тому, что случилось в гараже, у них нет. Но тем не менее постарайтесь вспомнить в деталях, буквально по часам, где вы были и что делали в первой половине дня 13 февраля. У судьи будут наверняка вопросы по этому поводу. Очень надеюсь, что вы не были в подземном паркинге, где всё это произошло.
— Первую половину дня я был дома. Никуда не выходил. А после обеда начал собирать вещи, я собирался уезжать. Только перед отъездом хотел нырнуть, я увлекаюсь подводной охотой.
Адвокат посмотрел на меня то ли с беспокойством, то ли с разочарованием.
— Да уж, увлечение так себе… лучше бы вы ловили бабочек. И то, что хотели уехать именно в этот день, тоже не лучшее совпадение. Ну да ладно, что есть, то есть. Вы билеты не бронировали?
— Нет.
— Это хорошо, тогда никому и не говорите о том, что у вас было намерение уехать в этот день. Но если на суде такой вопрос последует — отвечайте как есть. Впрочем, это всё мелочи в сравнении с тем, что они мне показали и назвали вашим «дневником». Ваш текст тянет минимум на пять лет, а у хорошего прокурора может и на пятнадцать. Но они пока не знают, что вы — Кэтрин Трамелл.
* * *
У него были красные воспалённые глаза.
— У меня, как и вчера, две новости.
— Хорошая и плохая?
— Что то вроде того. Мне прислали ваш роман «Кот Шрёдингера». Читал всю ночь! Делал пометки, выписывал цитаты. Это ваша лучшая защита. Но если бы я был прокурором, то, прочитав ваш роман, точно отправил бы вас за решётку. Надеюсь, он не был издан на испанском и его здесь никто не читал.
* * *
Суд я помню смутно. Он был перегружен перекрёстными диалогами прокурора, адвоката, вопросами судьи, моими ответами, протестами адвоката, отклонениями протестов. Судебное заседание затянулось с небольшим перерывом на пять часов.
Самым эффектным был, конечно, момент, когда после зачтения моего «дневника» адвокат сообщил, что Эдвард Горд — автор романа «Кот Шрёдингера» — и его подзащитный — это одно и то же лицо. И процитировал отрывок:
«Запрыгнула мне на грудь и приставила нож к горлу. Я лежал спокойно и равнодушно — мне было скучно.
— Ты что, вообще ничего не боишься?
— „Намерение“ и „сделать“ — не одно и то же. Между ними — пропасть. Горло не перережешь по двум причинам: даже с перерезанным горлом я сверну тебе шею, но главное — вся постель будет в кровище — замучаешься всё убирать и застирывать. Это нужно делать в гараже.
— Дурак! Слишком умный! Я хотела тебя напугать! — Она со злостью, со всей силы всадила нож в изголовье кровати».
И ещё раз повторил:
— «Намерение» и «сделать» — не одно и то же. Между ними — пропасть.
После этого все попытки прокурора сформулировать обвинение выглядели неубедительно.
Не сработали даже три гарпуна. Адвокат парировал:
— У моего подзащитного есть лицензия на подводную охоту.
* * *
Меня освободили в зале суда.
— Праздновать не будем. Честно говоря, я и сам не надеялся, что вас освободят, максимум надеялся под залог. Мой вам совет — уезжайте сегодня, прямо сейчас, лучше всего в Тунис. Мы то с вами знаем, зачем были нужны три гарпуна.
* * *
Глава 10. Emergency Exit
Не люблю буквальные указания. «Мой вам совет — уезжайте сегодня, прямо сейчас, лучше всего в Тунис» — звучало слишком буквально. Я сказал «хорошо», но знал, что сделаю по другому. Не знаю, как, но по другому.
Через три часа на скором поезде я был в Мадриде, в аэропорту. Шла регистрация на Буэнос Айрес.
— Buenas noches, ;tienen asientos disponibles en este vuelo? (исп. Добрый вечер, у вас есть места на этот рейс?)
— Buenas noches, hay asientos disponibles en clase business. (исп. Добрый вечер, есть места бизнес класса.)
— ;Tienen asientos en primera clase? ((исп. А первый класс есть?)
— S;. ((исп. Да.)
* * *
— Se;or, ;le ofrezco champ;n? ((исп. Сеньор, предложить вам шампанское?)
— Mejor, vodka. ((исп. Лучше водки.)
— Tenemos Stolichnaya. ((исп. У нас есть «Столичная».)
— ;Genial, justo necesitamos! ((исп. Отлично, именно то, что нужно!)
— ;Sin hielo? ((исп. Без льда?)
— ;Claro! ((исп. Конечно!)
Я уснул. Первый раз уснул в самолёте, и мне снился сон:
«На подземном паркинге — ржавый фургончик „El Brujo. “Varias cosas.”“. В нём старик, похожий на цыгана, с неопрятной бородой и мощной шевелюрой кудрявых волос. Он включает видеорегистратор и экшен камеру.
Дверь лифта открылась.
— ;Este es ;l! (исп. Это он!) — сказал старик.
Шесть выстрелов.
На детском лице — выражение обиды и упрёка…»
Даже проснувшись, я видел эту картину явственно, как будто был там.
* * *
Подошла стюардесса.
— Я могу вам что то предложить? Желаете пообедать?
— Вы русская?
Она улыбнулась и ответила:
— Марина. Немного русская.
Я улыбнулся в ответ.
— Марина, принесите ещё водки и что нибудь закусить. Где мы сейчас, ещё долго?
— Примерно на полпути, ещё шесть семь часов, зависит от ветра.
— Мы не будем пролетать над Канарскими островами?
— Нет, они остались позади и западнее.
— Жаль, я бы там вышел...
— Вышли бы? Почему, зачем?
— Ну, должен же быть выход?
— Туда? В пустоту, в минус пятьдесят по Цельсию? Там ничего нет!
Я повернулся к иллюминатору.
Отражение... Моё отражение.
— Неправда. Там есть моё отражение. Значит, где то есть и я.
— Где?
Я лишь пожал плечами... Если б я знал...
— Марина, принесите ещё водки, холодной, и икры.
* * *
Свидетельство о публикации №226112101799