Истории моей матери. Ч1

(Иллюстрация сделана ИИ)

Я часто думаю о том, из какого теста была сделана моя мать, когда в тяжелые времена у меня самого опускаются руки.

В сорок первом ей было двадцать восемь — возраст, в котором я сам еще только нащупывал почву под ногами, а она уже держала на себе и мать, и младшую сестру, и их старый, зимой промерзающий насквозь дом-развалюху.

Когда осенью сорок первого она принесла домой мешок озимой пшеницы, полученный за трудодни в колхозе, любая другая семья смолола бы его в ту же неделю. Через станцию Вязники на восток бесконечным потоком шли эшелоны с эвакуированными — измученные, голодные люди из поездов отдавали иногда последнее за краюху хлеба.

Но мать, работавшая в колхозе учетчицей, привыкла верить цифрам больше, чем страху. Она просчитала урожайность еще летом, глядя на колхозные поля, и приняла решение, которое со стороны казалось безумием: не трогать ни горсти, а посеять весь мешок в землю на своем участке.

Я не понимаю на что она надеялась, принимая такое тяжелое решение. Может быть какая то вера в будущее...

Чтобы посеять пшеницу, нужно было вспахать землю. У соседа была старая кляча, которая однако еще могла тянуть соху. Поделившись с ним деньгами и немного зерном, она с помощью младшей сестры вспахала участок. Сестра вела лошадь под уздцы, а мать нажимала и направляла соху.

Ту зиму она пережила на картофельных очистках, которые оставались у сестры. К весне, когда сошел снег, мать весила сорок килограммов — кожа да кости, легкая, как сухой лист, но с железным упрямством внутри. Я пытаюсь представить ее в начале мая: как она с надеждой смотрит на зеленеющие всходы, глотая голодную слюну, не позволяя себе слабины. Она знала, что покупает этим голодом будущее.

И расчет сработал.
К осени 1942 урожай получился хорошим. Однажды она обнаружила, что кто-то понемногу его ворует. Воровство в деревне бывало и раньше.
Она попросила у хороших знакомых берданку, старое ружье с патронами, куда вместо дроби засыпала крупную соль. Несколько ночей она сторожила урожай, пока не появились воры. Под лунным светом ей показались даже знакомыми некоторые из мужиков, которые серпами начали рвать ее пшеницу. Она выстрелила в воздух. Тут же все бросились врассыпную. Мать подежурила еще пару ночей и перестала, воровство прекратилось.

 Следующей зимой она понемногу молола свой урожай, пекла хлеб и носила его на вязниковский вокзал. А к осени случилось немыслимое для военного времени: мать купила добротный дом у самой станции у одного эвакуировавшегося и перевезла туда семью.

Конечно, в деревне такого не прощают. Очень скоро ее вызвали на колхозное собрание — судить за воровство. В накуренном, гудящем зале со всех сторон неслось: «Война идет, люди пухнут, а она дома покупает! Наворовала колхозного зерна! Под суд ее!».

Я не знаю, дрожали ли у нее колени, когда она встала со своего места, но зная ее характер, уверен — спину она держала прямо.
Мать молча прошла через весь зал к столу президиума и положила перед председателем аккуратную стопку бумаг.

На каждой стояла печать: акт агронома о проверке всходов на ее участке, данные об урожае, квитанции с мельницы об обмолоте.
Она, учетчица, с самого начала знала, в какой стране живет, и подстраховала каждый свой шаг.

В зале повисла тишина.
Члены президиума долго вертели справки, переглядывались, шептались, а потом старший глухо произнес: «Извини. Донос на тебя написали».

Эта история хранится в моей памяти как главный семейный оберег — напоминание о том, что холодная голова и воля способны вытащить человека даже из самого темного времени.


Рецензии