Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Предохранитель и Батарейка

Конец ноября на Южном Урале это когда земля уже промёрзла на полметра, стала каменной, звонкой, а снег ещё не лёг, только редкая ледяная крупа сечёт по брезенту палатки. Над старицей Урала стоит тяжёлый, неподвижный туман, пахнущий прелой осокой, ржавой водой и стылым железом. У самой кромки берега, где чёрная вода лениво лижет тонкую закраину молодого льда, тлеет старый мангал в нём догорают сырые берёзовые чурки, больше дымя, чем грея. Двое мужчин сидят на продавленных складных стульях, на одном выцветший, засаленный на локтях пуховик поверх толстого свитера грубой вязки, на другом старая железнодорожная фуфайка с оторванным хлястиком. Между ними на перевёрнутом пластиковом ведре стоит помятый алюминиевый чайник, пара эмалированных кружек с отбитой эмалью и початая буханка чёрного хлеба, завёрнутая в газету. Удочки лежат в стороне, даже не размотанные катушки давно покрылись изморозью. Сергей сухой, жилистый, с впалыми щеками и коротким ёжиком совершенно белых волос, долго ковыряет палкой в углях. Движения у него медленные, выверенные, без единого лишнего жеста, как у человека, который привык экономить каждое усилие. Когда он говорит, изо рта почти не идёт пар, хотя воздух такой стылый, что ломит зубы. Я ведь до сорока двух лет, Лёха, в это дерьмо вообще не верил, начинает он тихо, глядя не на собеседника, а на тлеющий уголёк на конце палки. Фельдшер на «скорой», семнадцать лет стажа, подстанция на Левом берегу. У нас там контингент сам знаешь какой: поножовщина, инфаркты по пьяни, старики забытые. Я смерть видел чаще, чем собственную жену, для меня это была просто физиология: остановка синусового узла, гипоксия коры, трупные пятна через два часа, никакой мистики, одна биохимия. Он замолкает, достаёт из кармана пачку дешёвых сигарет, вытряхивает одну, но прикуривать не спешит просто катает её между серыми, словно припудренными мелом пальцами. Началось всё в феврале, в самую пургу, когда трассу на Челябинск замело, нас вызвали в частный сектор, к мальчишке. Двадцать два года, после армии, тромбоэмболия оторвался тромб, и всё, за секунду. Я долго на нём "прыгал", рёбра ему чуть ли не сломал, пока качал, дефибриллятором трижды бил что так что полёной плотью уже в комнате пахло, а на мониторе прямая линия. Напарник мой, молодой пацан, уже шприцы в ящик сбрасывает, отвернулся к окну, чтобы не реветь. А мать этого парня стоит на коленях у дивана, вцепилась ему в штанину и воет, не кричит, а именно воет, как собака, на одной ноте. Сергей наконец чиркает зажигалкой, огонёк вспыхивает ярко, освещая его лицо спокойное, почти каменное, с глубокими складками у рта и странными, выцветшими до прозрачности глазами. И вот в этот момент меня будто под воду опустили, вся эта истерика, гул в ушах, стук собственного сердца всё разом отрезало. Тишина такая, что слышно, как за окном снежинки о стекло бьются. Я смотрю на этого парня и вдруг вижу… не свет там какой-то, не ангелов. Я вижу его всего целиком, как натянутую струну, которая уже лопнула, но по инерции ещё дёргается и режет всё вокруг. И понимаю: его здесь больше нет, осталась только боль и в его теле, которое мы током жжём, и в этой бабе, которая его не отпускает. Я просто положил ему ладонь на лоб, чтобы глаза закрыть, И в ту же секунду почувствовал, как через мою руку… ну, словно шлюз открылся, из него потянуло таким ледяным сквозняком, что у меня самого зубы свело. А через секунду всё, струна оборвалась, лицо у него разгладилось, губы синюшные порозовели чуть-чуть, будто он просто уснул после тяжёлой смены. И мать в ту же секунду замолчала, вздохнула глубоко, вытерла лицо рукавом и говорит тихо так: «Спасибо, доктор. Отмучился». Сергей затягивается, выпускает тонкую струйку дыма, которая тут же стелется по земле, не поднимаясь вверх. Я тогда решил, что у меня самого микроинсульт от переутомления. Но через три дня на вызове бабка с раком желудка четвёртой стадии, морфин уже не берёт, она трое суток криком кричит, соседи с ума сходят. Я зашёл, взял её за руку просто пульс пощупать, тот же холод по венам, та же глухая тишина в голове и через сорок секунд она тихо выдохнула и ушла, с улыбкой. Потом авария на переезде: мужика в кабине зажало, металлом ноги перерубило, спасатели режут железо, а он орёт так, что у меня перепонки лопаются. Я дотянулся до его плеча, прижал ладонь и он замолчал, закрыл глаза и ушёл без единой судороги. Ты сам решал? глухо спрашивает Алексей, не поднимая головы. Сначала думал, что да, а потом понял ни хрена я не решаю. Я как предохранитель в щитке: когда напряжение такое, что проводка плавится, меня просто выбивает, и я гашу свет. Я не могу убить здорового человека, Лёх, пробовал, когда совсем крыша ехала на собаке бродячей, бешеной. Ничего не происходит, просто рука как на дерево ложится. Моя работа только там, где человек уже на пороге стоит, одной ногой в пустоте, но никак перешагнуть не может, мучается. Я просто дверь за ним притворяю. Он горько усмехается, стряхивает пепел в траву. Только людям этого не объяснишь, первой жена поняла, у нас дома фикусы стояли, она их любила до безумия. За месяц все сдохли в той комнате, где я спал, листья почернели и осыпались, будто их морозом прихватило. Потом кот наш, который у меня на груди спать любил, стал шипеть и в шкаф забиваться, едва я порог переступал. А когда жена сама увидела… У нас сосед сверху умирал, цирроз, страшная смерть. Жена его прибежала в слезах: «Серёжа, сделай хоть что-нибудь, он себе руки в кровь искусал». Моя Наташка со мной пошла, она видела, как я ему руку на грудь положил, как у меня пальцы в тот момент побелели, как иней по его одеялу пошёл, и как он затих. Мы потом домой спустились, Наташка забилась в угол на кухне, глаза бешеные, и шепчет: «Не подходи ко мне, Ты не Серёжа, Ты… ты сам мёртвый». На следующий день собрала сумку и уехала к матери в Троиц, даже за вещами потом брата присылала, сама в квартиру зайти побоялась. Сергей тушит окурок о каблук сапога, аккуратно убирает в пустой коробок, привычка не оставлять следов. С «скорой» меня выжили через два месяца. Главврач вызвал, глаза в пол прячет: «Пиши по собственному, Сергеич. Бригады с тобой ездить отказываются. Говорят, после твоих смен в машинах могилой пахнет, и ни одного тяжёлого не довозят». Теперь вот так и живу, в деревне, в крайнем доме у леса, люди меня за версту обходят, бабки вслед плюют. Но когда у кого-то в районе мать или отец неделями в агонии задыхаются, а врачи только руками разводят, ночью чтобы соседи не видели, стучат в окно. Просят: «Помоги, Сергеич, ради Христа». Я иду сажусь у кровати, беру за руку, забираю эту боль в себя она во мне потом дня три ледяным комом под рёбрами стоит, и ухожу. Денег не беру, слова не говорю, Я для них не человек давно, Лёх, Я чёрная метка. Над рекой тяжко, с хриплым свистом пролетает запоздалая утка, и снова наступает глухая, ватная тишина. Алексей сидит неподвижно, сгорбившись так, будто на плечах у него лежит мешок с цементом. Он крупный, костистый, но лицо у него серое, одутловатое, с глубокими тёмными провалами под глазами, а на висках кожа натянута так туго, что просвечивает синяя сетка вен. Когда он расстёгивает ворот фуфайки, видно, что даже на холодном ветру у него по шее катится крупная капля пота. А я, Серёг, когда слушаю тебя, завидую, говорит Алексей, голос у него сиплый, сорванный, будто он неделю орал на ветру. Честно, Ты хотя бы покой им даёшь. А я… я их обратно в эту мясорубку вытаскиваю, против их воли, против всего. Он тянется к чайнику, наливает себе кипятку, рука у него ходит ходуном, не мелкой старческой дрожью, а тяжёлыми, судорожными рывками, так что кипяток выплёскивается на пальцы, но Алексей даже не морщится, словно кожа давно потеряла чувствительность к внешнему жару. У меня всё на стройке началось, четыре года назад, в Карталах, элеватор мы ремонтировали, высота метров тридцать. Стропальщик молодой, Вовка, пацан совсем, только женился, трос лопнул, и его бетонной балкой к стене частично припечатало. Когда балку краном оттащили, там смотреть было не на что: таз раздроблен, артерия порвана, кровь чёрная, толчками, литра два уже на бетон вытекло. Он уже и не кричал, только пузыри кровавые пускал и глазами хлопал, как рыба на берегу. Скорая туда раньше чем через час не добралась бы. Я подскочил, коленями в эту лужу упал, зажал ему пах руками, ору: «Держись, браток, не смей помереть, у тебя свадьба месяц назад была! Алексей делает глоток обжигающего чая, сглатывает с трудом, и тут меня будто сварочным аппаратом изнутри прожгло. Не образно, Серёг реально, у меня во рту вкус меди и палёной проводки появился, сердце заколотилось так, что в ушах зазвенело, а из ладоней… будто кипяток под давлением пошёл. Я слышу под руками хруст стоит, это у него кости таза сами на место вставали и срастались. Прямо через робу, через кожу я чувствовал, как там мясо кипит, сосуды сшиваются, кожа стягивается. Меня самого в этот момент так скрутило, будто из меня все жилы разом вытянули, я блевал потом этой кровью минут десять, с ног до головы в ней перемазанный. А Вовка… он через три минуты сел, посмотрел на свой комбинезон, разорванный в клочья, пощупал живот там даже синяка не осталось, встал на ноги и пошёл. Свидетели были? тихо спрашивает Сергей. Вся бригада, человек пятнадцать, я сначала дураком был, радовался, думал всё, я теперь бог, никто вокруг меня не умрёт. Дочку свою от пневмонии за десять секунд вытащил, положил руку на грудь, вдохнул в неё этот жар, она закашлялась и температура с сорока до тридцати шести упала, Мать от инсульта поднял, когда у неё уже половина лица отнялась. А потом слух пошёл, сначала по району, потом по области, потом в интернете какой-то урод видео выложил, как я на трассе парня после лобового с того света выдернул, когда у него уже зрачки на свет не реагировали. Алексей ставит кружку на землю, стаскивает с правой руки толстую вязаную варежку. При тусклом свете углей видно, что вся его кисть, от запястья до кончиков пальцев, покрыта страшными, бугристыми рубцами, будто он голыми руками тушил пожар, а ногти чёрные, потрескавшиеся. Вот это цена, Серёг. Эта сила не из воздуха берётся, когда я кого-то вытаскиваю, я свою собственную жизнь кусками отрываю и в него заталкиваю. Я тогда в тридцать восемь лет здоровым мужиком был, сто килограмм от груди жал. Сейчас мне сорок два, а у меня три инфаркта на ногах, почки почти встали, суставы как у старика восьмидесятилетнего, и кровь из носа идёт каждый день. Но самое страшное не это, самое страшное люди, он сжимает изуродованную руку в кулак, костяшки сухо хрустят. Через месяц после того видео моя жизнь кончилась, у меня под окнами круглосуточно стояло по двадцать машин. Люди спали в подъезде на картонках, они не просили - они требовали. Бабы кидались под колёса моей машины с умирающими детьми на руках, орали: «Если не вылечишь, я прямо здесь под тебя лягу!» Мужики караулили у гаража с монтировками: «У меня мать в реанимации, ты, гнида, сейчас поедешь со мной, иначе я твою дочку из школы не выпущу!» Я пытался помогать всем, не спал по трое суток, жрал обезболивающие горстями, ползал на четвереньках от подъезда к подъезду. А потом понял: всех не спасёшь, пока я одного вытаскиваю, трое других умирают в коридоре, пока ждут очереди. И те, чьих родных я не успел потрогать, плевали мне в лицо, проклинали и писали заявления в полицию, что я якобы их намеренно убил, отказав в помощи. Алексей криво, страшно горько ухмыльнулся. А потом приехали серьёзные люди, без номеров на машинах, в дорогих пальто. Завели в баню на окраине, посадили за стол и сказали спокойно так: «Ты теперь государственный ресурс, Алексей, поедешь с нами, будешь жить в хорошем месте, под охраной, и делать только то, что скажут. А если дёрнешься, жена твоя завтра под поезд попадёт, а дочка в детдом уедет». Я в ту же ночь через окно туалета ушёл, в одних штанах, по лесу восемь километров бежал. Семью через старых друзей переправил к чёрту на рога, сам документы левые купил, теперь вот по съёмным халупам и заброшкам прячусь. Боюсь в город выйти, боюсь в глаза кому-то посмотреть, Потому что если я вижу человека, который умирает… у меня внутри как капкан срабатывает. Меня ломает, выкручивает всего, пока я не подойду и не отдам ему остаток себя. Я уже почти пустой, как почти севшая батарейка, Серёг, во мне жизни осталось, на пару раз ещё кого-то дёрнуть, а потом я сам в пепел рассыплюсь. Над старицей медленно, лениво начинает падать первый снег, крупные, редкие хлопья, которые бесшумно ложатся на чёрную воду и тут же тают. Один хлопок опускается на рукав Сергея и долго не тает, оставаясь идеальной белой звёздочкой на тёмной ткани. Другой падает на ладонь Алексея и мгновенно превращается в крошечную каплю воды, от которой поднимается едва заметный пар. Они сидят рядом, разделённые всего метром промёрзшей земли, Один - холодный, как ноябрьский камень, несущий покой, от которого люди бегут в ужасе, Другой - сгорающий изнутри заживо, несущий жизнь, ради которой люди готовы разорвать его на части. Сергей смотрит на тлеющие угли в мангале они почти погасли, осталась только тонкая, живая ниточка жара в самом центре серой золы. Он медленно поворачивает голову к Алексею, смотрит на его трясущиеся, обожжённые руки, на синие губы и лихорадочный блеск в запавших глазах. Если совсем прижмёт, Лёх, тихо говорит Сергей, глядя в темноту над рекой, когда почувствуешь, что больше не можешь… ты позвони. Я приеду. Алексей долго смотрит на него, потом медленно кивает и впервые за весь вечер опирается спиной о спинку стула, прикрывая воспалённые глаза. Спасибо, Серёг, выдыхает он. Я позвоню.


Рецензии