Альбатрос и императорский пингвин
(Философская притча)
У самой кромки антарктических льдов, где синие ледяные поля обрываются в тёмные, грохочущие волны Южного океана, бушевал пронизывающий шквал. Над седой пеной, оседлав тугой восходящий поток у самого края обрыва, легко скользил Странствующий Альбатрос. Он раскинул свои исполинские трёхметровые белоснежные крылья навстречу штормовому ветру — и без единого взмаха чертил в воздухе плавные, широкие дуги, точно сам океан бережно держал его на невидимой ладони.
Внизу, у подножья голубой ледяной кручи, тяжело и неловко переваливаясь с лапы на лапу, шагал Императорский Пингвин. Его плотное, обтекаемое тело с золотистым отблеском у горла казалось высеченным из тяжёлого камня, а короткие, жёсткие крылья, одетые в гладкую чешую крошечных перьев, неподвижно висели по бокам.
Альбатрос заложил безупречный вираж у самой кромки льдины, с весёлым, беззлобным изумлением разглядывая своего далёкого родича, и его звонкий голос легко перекричал шум прибоя:
— Скажи мне на милость, брат по перу, за какой грех небо отняло у тебя полёт? Смотрю я на тебя с высоты — и глазам не верю! Неужто мы и впрямь вышли из одного птичьего рода? Погляди, как грузно ты ступаешь по этому льду, как качаешься на каждом шагу, точно старый гружёный баркас! А крылья твои — прости уж за прямоту — сжались в два жёстких обрубка, которыми не поднять и пушинки!
Альбатрос снова подхватил встречный порыв, взмыл над гребнем волны и сверкнул в разрыве туч ослепительным размахом крыльев:
— Посмотри на меня! Я годами не касаюсь твёрдой суши. Я плыву по штормам, как по тихой реке, огибаю целый земной шар без устали, дремлю прямо на волне и вижу с высоты целые океаны и рождение бурь. Весь простор небес принадлежит мне! А ты навеки прикован к этой белой ледяной пустыне. Неужели тебе не обидно носить птичье имя — и всю жизнь тащиться у кромки воды?
Императорский Пингвин остановился у самого края льдины. Он не рассердился и не опустил глаз — лишь спокойно поднял голову навстречу колючему ветру, и в его неторопливом, глубоком голосе прозвучала тихая, весомая усмешка:
— Ты судишь о крыльях по тому, как высоко они поднимают над пеной, скиталец ветров. Твой полёт и впрямь прекрасен. Но скажи честно: много ли ты видел под этой пеной?
— А что мне искать в чёрной ледяной могиле? — беспечно рассмеялся Альбатрос. — Вся моя добыча плавает у самой глади — мне довольно лишь скользнуть клювом по гребню волны!
— Вот в том и кроется закон, о котором ты позабыл, — спокойно ответил Пингвин. — Чтобы без устали парить над бурями, ты выпросил у природы лёгкие, полые кости — пустые внутри, наполненные одним лишь воздухом. Это великий дар. Но за всякий великий дар приходится платить равной ценой. Твоя воздушная лёгкость стала и твоим пределом: вода выталкивает тебя обратно наверх, как щепку. Ты можешь облететь всю Землю, но никогда не узнаешь, что скрыто глубже самой поверхности волны. И ещё одно, брат: твоя свобода держится на чужом дыхании. Стоит океанскому ветру стихнуть в мёртвый штиль — и твои могучие крылья превращаются в тяжёлый плен. Ты садишься на гладкую воду и не можешь оторваться от неё, пока небо снова не сжалится и не пошлёт тебе порыв.
Пингвин чуть шевельнул своими жёсткими, похожими на клинки плавниками и продолжил ещё глубже:
— А я добровольно отдал небо. Я променял пустые воздушные кости на цельные, плотные и тяжёлые, точно гранит, а мягкие маховые перья — на твёрдые, острые весла. Сверху они кажутся тебе жалкими обрубками. Но там, куда не долетает твой ветер — в ледяной черноте на глубине в полкилометра, где чудовищное давление в один миг раздавило бы твою лёгкую грудь, — я не тону и не ползу. Я лечу быстрее стрелы, сам себе и ветер, и крыло. Я знаю тайный мир бездны, о котором небо даже не подозревает.
Пингвин повернул голову вглубь бескрайней снежной пустыни, откуда тянуло холодным дыханием полюса:
— Но главное даже не в глубине. Когда над этими льдами на долгие месяцы гаснет солнце, когда ревёт слепая пурга, море схватывается камнем, а мороз сжимает воздух до шестидесяти градусов, ты уходишь туда, где открыта вода и гуляют ветры. А я остаюсь. Два долгих месяца в кромешной полярной ночи я стою на голом льду — неподвижно, без единой крошки пищи, подставляя спину урагану и бережно грея на собственных лапах, под тёплой складкой кожи, единственное яйцо. Если бы я носил твои лёгкие кости, буря давно смела бы меня в море вместе с этим хрупким теплом. Моя тяжесть, над которой ты только что смеялся, — это якорь, который удерживает новую жизнь посреди ледяного ада.
Над обрывом вдруг стало тихо — слышен был лишь низкий, ровный гул океанского ветра. Насмешливый блеск исчез из зорких глаз Альбатроса. Он смотрел на неподвижную, крепкую фигуру Пингвина, которого не мог пошатнуть даже шквальный порыв, и впервые за долгие годы странствий почувствовал тихий, глубокий стыд — не за себя, а за поспешность своего взгляда.
— Прости меня, брат, — негромко сказал Альбатрос, чуть опустив крыло в знак поклона. — Я судил о тебе меркой собственного неба и принял твою силу за увечье. Если бы ты носил мою лёгкость — бездна раздавила бы тебя, а полярная ночь не оставила бы от твоего дома и следа. Если бы я носил твою тяжесть — я бы никогда не оторвался от земли и не увидел, как велик этот мир.
— Значит, среди нас нет ни калек, ни судей, — мягко отозвался Пингвин. — Мы просто две половины одного полёта. Ты держишь крылья над миром, я — под ним. Ты знаешь ширь, я знаю глубину.
С этими словами Императорский Пингвин коротко кивнул на прощание, качнулся вперёд и бесшумно скользнул с ледяного обрыва в чёрную, прозрачную воду.
В ту же секунду вся его земная неуклюжесть исчезла без следа. Из-под плотных перьев Пингвина вырвался сверкающий шлейф крошечных пузырьков воздуха, и сквозь изумрудную толщу у поверхности Альбатрос успел увидеть, как «тяжёлая» птица превратилась в стремительную серебряную комету и с неземным изяществом ушла в тёмную бездну.
А там, под водой, прежде чем раствориться в безмолвном мраке глубины, Пингвин на мгновение взглянул вверх сквозь стеклянную крышу бушующих волн — и увидел, как огромный белоснежный крест крыльев Альбатроса подхватил ураганный ветер и гордо, свободно унёс его в высокое небо.
НЕ МЕРЬ ЧУЖУЮ ГЛУБИНУ МЕРКОЙ СОБСТВЕННОГО НЕБА: ВСЯКИЙ ВЕЛИКИЙ ДАР ОПЛАЧЕН СВОЕЙ ЦЕНОЙ, И ТО, ЧТО КАЖЕТСЯ ТЕБЕ ЧУЖИМ УВЕЧЬЕМ, НЕРЕДКО ХРАНИТ ЕГО ГЛАВНУЮ СИЛУ.
Константин Сандалов (KoSan)
---
АЛЬБАТРОС И ИМПЕРАТОРСКИЙ ПИНГВИН
(Философская басня)
У края льдов, в ветрах суровых,
Где стынет южный океан,
На крыльях белых, трёхметровых
Шёл Альбатрос сквозь ураган.
Внизу Пингвин по белой льдине
Шагал неловко под скалой,
И Альбатрос, склонясь к пучине,
Смеясь, воскликнул над волной:
«Неужто мы одной природы?
Взгляни, как грузно ты бредёшь!
Зачем в морозные невзгоды
Обрубки крыльев ты несёшь?
Взгляни на мой размах широкий:
Я годы суши не ищу!
Сквозь шторм и гул волны глубокой
Над бездной ветреной лечу!
Весь мир открыт передо мною,
Мне покорились небеса!
А ты во льдах, под снежной мглою,
Забыл полёта чудеса!»
Пингвин, услышав смех небрежный,
Не стал ни злиться, ни роптать:
Подняв свой взор в простор безбрежный,
Решил скитальцу так сказать:
«В пустых костях твоих — дыханье
Ветров, шумящих над водой,
Но за полёта ликованье
Ты платишь равною ценой!
Ты лишь скользишь над гладью водной,
Не в силах в бездну заглянуть,
А в мёртвый штиль, в тиши холодной,
Застынет на воде твой путь!
А я отдал простор небесный,
Чтоб стать тяжёлым, как гранит:
В пучине чёрной и безвестной
Моё крыло стрелой летит!
А в лютый мрак, когда над льдами
Погаснет южный небосвод,
Я, не сгибаясь под снегами,
Храню на лапах новый род!»
Умолк, смирив полёт высокий,
Исчез в глазах надменный свет,
Поняв урок такой глубокий,
Промолвил тихо он в ответ:
«Прости, что я судил напрасно:
Я мерил мир своим крылом!
Две доли в нас легли согласно:
Мой дар — в ветрах, твой — подо льдом!»
Пингвин кивнул — и с белой льдины
Взметнул жемчужную волну,
И, невесом во мгле пучины,
Ушёл кометой в глубину!
Один летел в тиши подводной,
Другой — на крыльях высоты:
Два дара мудрости природной,
Две грани равной красоты!
Так и средь нас: кто ввысь взлетает,
Смеясь над тем, кто вглубь идёт,
Тот цену тяжести не знает,
Что в лютый холод жизнь спасёт!
Не мерь чужой удел с презреньем
Мерилом неба своего:
Что взгляду кажется лишеньем,
Хранит величие его!
Константин Сандалов (KoSan)
Свидетельство о публикации №226112101933