Паломничество. Репортаж-рассуждение

Предисловие

...Дай крепость нам, о Боже правый,
Злодейства ближнего прощать
И крест тяжелый и кровавый
С Твоею кротостью встречать...
Сергей Бехтеев

Я прилетел в Екатеринбург в середине октября 2023 года не по своей воле. Производственная командировка, холодный ветер с Исети и серое, как солдатская шинель, небо. Но ещё в 1991-м, когда я был совсем молод и только начинал верить, во мне уже жило странное обещание: когда-нибудь я встану на то место, где русский царь принял мученический венец. Тогда ещё не было ни Храма, ни даже закладного камня — только пустырь и память, которая не умела молчать.

I. Ганина яма

Так уж вышло, что путь мой начался не с Храма на Крови, а с Ганиной Ямы.

Такси высадило меня у ворот территории Ганиной ямы. С неба, медленно кружа, падал крупными хлопьями снег. Сосны стояли молча, как монахи на всенощной. Я шёл по брусчатке, и каждый шаг отдавался в груди тяжёлым, непривычным биением.

Антон, молодой служитель в потёртой рясе, встретил меня у деревянного храма во имя Святых Царственных Страстотерпцев. Он не спрашивал, кто я и зачем приехал. Просто кивнул, как будто ждал именно меня.

— Пойдём, — тихо сказал он. — Я тебе всё покажу. Только не торопись. Здесь нельзя торопиться.

Мы подошли к самой яме. Здесь, в этой сырой яме, больше ста лет назад пытались навсегда погасить свет русской истории. Здесь сожгли, залили кислотой и закопали то, что не смогли убить в подвале Ипатьевского дома.
Снег припорошил всё вокруг и только земля в яме была чёрная, влажная, будто до сих пор не могла отойти от того, что в ней было. Антон говорил негромко, почти шёпотом, и в его голосе слышалась та особенная любовь, которая бывает только у людей, давно простивших Россию.

Он рассказывал, как царская семья в ссылке в Екатеринбурге жила не как узники, а как христиане. Как Николай сам пилил дрова, как девочки стирали и штопали, как Александра Фёдоровна, едва передвигая больные ноги, шила для всех. Как Алексей, страдая от гемофилии, учился терпению раньше, чем многие взрослые научились вере.

И тогда, стоя над этой ямой, я впервые по-настоящему понял слова молитвы Сергея Бехтеева, которую знал с юности:

Пошли нам, Господи, терпенье
В годину буйных, мрачных дней,
Сносить народное гоненье
И пытки наших палачей…

Здесь, в Ганиной Яме, эти строки перестали быть стихами. Они стали плотью.

Обратный путь в тот октябрьский вечер выдался долгим и зябким. Ветер с остервенением сек лицо мокрым снегом, когда я выбирался из обители на Ганиной Яме. Добираться пришлось на перекладных: сначала тряский, промерзший автобус до Среднеуральска, долгое ожидание на продуваемой всеми ветрами остановке, где холод пробирал до самых костей, затем еще один рейс до окраин Екатеринбурга. Зуб на зуб не попадал, пальцы рук одеревенели, но этот телесный холод был целительным. Он словно выжигал из сердца все суетное, наносное, мелкие дорожные обиды и житейские тревоги. Пока автобус глухо урчал мотором в серой уральской хмари, я смотрел в заледеневшее окно и думал об Антоне, о его тихом слове, о вековых соснах, укрывших царскую тайну, и о том неизмеримом терпении, с которым Августейшие страдальцы переносили глумления стражи в последние дни земной жизни. Мой холод был ничтожным пустяком рядом с чашей, испитой ими до дна.

II. Храм на Крови

Когда я вошёл в Храм на Крови уже после Ганиной Ямы, меня встретила тишина иного рода.

Здесь уже не было леса и сырости. Здесь был свет. Золото. Мозаики. Иконы Страстотерпцев, написанные с такой любовью, что казалось — они смотрят прямо в душу.

Я стоял у спуска в крипту, где точно воспроизведён подвал Ипатьевского дома. Каменные стены. Низкий потолок. И — тишина.

Здесь я заплакал.

Не от горя. От стыда и от благодарности одновременно. От понимания, что вся наша история — это не просто цепь ошибок и преступлений. Это — путь Голгофы целого народа. И что Господь, в неизреченной милости Своей, дал нам этих святых — не за наши заслуги, а вопреки нашему безумию, как несокрушимый щит и вечное предстательство перед Престолом Всевышнего.

Если взглянуть на минувшее оком древнего любомудра, как вопрошал некогда Геродот, доискиваясь сокровенных истоков человеческих деяний, то всякая великая беда произрастает из гордыни и небрежения священными заветами. История царств земных, сколь бы пространно ни живописал её Карамзин высокими словесами сердечной скорби, держится на непреложном нравственном суде. А Ключевский, с его тонкой и беспощадной мудростью, непременно прибавил бы: в России политические недуги всегда суть прямое следствие недугов духовных, где обманчивая сила внешнего государственного здания рушится в тот самый час, когда в народной толще иссякает тихая, смиренная любовь к святыне.

Русская смута начала двадцатого столетия не родилась в одночасье у расстрельной стены. Она зрела десятилетиями в холодных столичных гостиных, в ядовитом чаду безбожных кружков, в сытом равнодушии дворянства и слепом ожесточении черни. Царь Николай нес на своих плечах не просто бремя военных неудач или хозяйственных неурядиц огромной империи. Он нес на себе всю тяжесть отступничества целого народа, уставшего от собственного величия и пожелавшего променять крест Христов на дешевый кумач земного рая. Он видел, как колеблется почва, как рушатся вековые устои, и, подобно древним византийским базилевсам, предпочёл личное поражение ради того, чтобы не осквернить душу братоубийственной яростью. «Кругом измена, и трусость, и обман», — эти страшные строки из царского дневника звучат сегодня как приговор не ему, а нам, потомкам тех, кто в безумии отрекся от своего отца.

В нижнем приделе Храма на Крови воздух кажется густым от непрестанных молитв. Сюда, в полумрак воссозданной Ипатьевской голгофы, люди приходят не за праздным любопытством. Здесь обнажается совесть. Подходишь к пределу, где стояли венценосные мученики в свой последний земной час, и невольно опускаешь глаза. В мерцании лампад проступает не ужас ночного расстрела, а неизреченное величие духа, победившего тление. Царь не поднял меча. Великие княжны не прокляли стрелявших в упор изуверов. В этой тишине слышится не грохот наганов, а кроткий вздох Спасителя на Кресте: «Отче, отпусти им, не ведят бо, что творят».

Именно поэтому Русская Православная Церковь прославила их не как праведных правителей или непогрешимых политиков, но в священном, исконно русском лике страстотерпцев. Страстотерпец — это не тот, кто пал на поле брани с оружием в руках, и не тот, кто пострадал исключительно за исповедание догматов веры от язычников. Это христианский подвижник, который, имея возможность защититься, ответить силой на силу или бежать, добровольно предает себя в руки мучителей ради заповеди Христовой о незлобии и прощении. Они явили миру царственное достоинство не на золотом троне в Зимнем дворце, а на залитом кровью дощатом полу екатеринбургского подвала.

III. Подвал

Дом Ипатьева… Вернее, то, чего уже нет.

Я стоял потом на месте подвала Храма на Крови и видел его так ясно, будто время расступилось. Полутёмный, низкий потолок. Беленые стены в потёках. Двадцать три человека в тесной комнате. Одиннадцать жертв и двенадцать палачей.

Николай II Александрович. Последний русский царь.

Я долго думал о нём, пока ехал сюда. Простой любитель истории, не историк и не богослов. Что я могу сказать о его правлении? Были и великие реформы, и Столыпин, и невероятный промышленный рост, и мир, который Россия почти получила в 1914-м, если бы не война. Были и ошибки — трагические, непоправимые. Была отстранённость от народа, была вера в то, что «народ нас любит», была неспособность услышать, как гудит земля под ногами. Была мягкость там, где нужна была железная воля, и железная воля там, где нужна была мягкость.

Но когда я стою здесь, все эти «плюсы и минусы» вдруг становятся мелкими, как пыль на сапогах.

Потому что здесь, в этом подвале, 17 июля 1918 года, в ночь на 18-е, произошло нечто, выходящее за пределы политики. Здесь убивали не царя. Здесь убивали помазанника. Здесь убивали семью, которая приняла смерть не как политики, а как христиане.

Император Николай вошёл в подвал, неся на руках сына. За ним — Александра, опираясь на руку дочери. Следом — четыре великие княжны: Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия. Доктор Боткин, Анна Демидова, Харитонов, Трупп. Им лгали, что собираются к переезду, но они догадывались, что идут на смерть. И никто не закричал. Никто не бросился бежать. Никто не проклял палачей.

Это и есть страстотерпчество.

IV. Образы

Николай II. Небольшого роста, с мягкими чертами лица и стальными глазами. В последние месяцы — с седеющей бородой и глубокими морщинами. Человек, который всю жизнь готовился к смерти, но не к такой. Он умер, как солдат, — стоя, прикрывая собой сына.

Александра Фёдоровна. Гордая гессенская принцесса, ставшая русской мученицей. Её лицо в последние дни было лицом монахини. Она знала, что её не любят в России. И всё равно молилась за Россию до последнего вздоха.

Алексей. Мальчик, который всю жизнь умирал и всё равно жил. Последний царевич. В подвале он сидел на стуле рядом с отцом. Когда началась стрельба, отец закрыл его своим телом.

Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия. Четыре сестры, которых в народе называли «полубогинями». В ссылке они шили, пели, читали Евангелие вслух. Татьяна — самая сильная духом. Анастасия — самая живая. Все они умерли дважды: первый раз — от пуль, второй — когда их тела пытались уничтожить.

Евгений Сергеевич Боткин. Лейб-медик. Мог уйти. Остался. Сказал: «Я дал клятву». Умер, как врач и как христианин — заслонив собой царских детей.

Анна Демидова, горничная. Держала в руках подушку с зашитыми в ней драгоценностями. Кричала: «Боже, спаси меня!» — и упала, исколотая штыками.

Харитонов и Трупп — повар и лакей. Простые люди, которые могли выбрать жизнь. Выбрали верность.

V. Палачи

Отдельно нужно сказать о них.

Юровский. Голощёкин. Никулин. Ермаков. Медведев.

Они не были просто «продуктом системы». Они были людьми, сознательно выбравшими сатанинскую злобу. Юровский, главный палач, потом писал в своих воспоминаниях, что «исполнил долг». Он умер от рака горла — не мог говорить перед смертью. Голощёкин был расстрелян своими же в 1941-м. Ермаков спился и умер в нищете, показывая на ярмарках «те самые пули». Почти все они окончили жизнь страшно, одиноко и бесславно.

Их жестокость была не просто жестокостью революционеров. Это была ярость бесов, которые поняли, что убивают не просто людей, а свидетелей Христовых. Они стреляли в иконы, которые были у царской семьи. Они топтали бриллианты, выпавшие из корсетов великих княжон. Они хотели уничтожить саму память о святости.

Не получилось.

VI. Диалог времен и вечный урок

Стоя тогда перед озарённым лампадами киотом, я явственно ощутил, как истончается перегородка между миновавшим и сущим. Если древний галикарнасский мудрец усматривал в череде земных царств лишь непреложную зависть богов к человеческому благоденствию, а велеречивый Карамзин оплакивал падение державных колоссов с благоговейной грустью просвещенного сердца, то для нас, сыновей растерзанного двадцатого века, эта трагедия предстает в ином, обнаженном свете. Ключевский некогда обронил горькую мысль о том, что история ничему не учит, а лишь сурово наказывает за невыученные уроки. Какую же заповедь оставила нам царская семья на краю той зияющей бездны?

Они оставили нам завет царственного неосуждения.

В дни, когда империя трещала по швам, когда близкие соратники отворачивали взоры, а вчерашние верноподданные примеряли нарукавные банты цвета мятежа, Император Николай Александрович не проклял ни фронта, дрогнувшего перед врагом, ни стогнов бунтующего Петрограда. В этом молчаливом непротивлении злу насилием не было политической немощи, в чем привыкли упрекать его советские и либеральные хроникеры. Здесь открывалась бездна совершенно иного духа. Это было величие Иова Многострадального, наложившего перст на уста свои перед неисповедимым судом Господним.

Как рассказывал мне Антон, под глухой шепот вековых урочищ Ганиной Ямы, узники Дома Особого Назначения до последнего вздоха оберегали чистоту своего внутреннего святилища. В душных комнатах, где караульные на стенах малевали кощунственные карикатуры и похабные надписи, Великие княжны сохраняли девичий покой и молитвенное предстояние. Их руки, еще недавно касавшиеся драгоценных шелков и тончайших клавиш рояля, покрывались грубыми мозолями от стирки грубого арестантского белья и чистки картофеля. Но в этих мозолях сияло подлинное благородство, недоступное пониманию их тюремщиков. Палачи жаждали увидеть страх, мольбы о пощаде, унизительный ужас царственных особ, низвергнутых в прах. Они хотели сломать монархию не только телесно, но и духовно, растоптав самый образ христианского смирения. Вместо этого они натолкнулись на нерушимый гранит веры.

Юровский и его приспешники, упивавшиеся минутной властью над беззащитными, в тайне своих ожесточенных сердец ощущали бессилие. Тьма всегда слепнет перед чистым светом. Оттого и расстрел в подвале обернулся не казнью по суду, а беспорядочной, панической бойней, где ошалевшие от запаха пороха и крови убийцы стреляли во все стороны, добивая прикладами и штыками юных царевен, словно боялись, что даже мертвые они восстанут и обличат их грех одним лишь безмолвным взглядом.

Паломничество, задуманное более трех десятилетий назад, завершилось. Но лишь вернувшись домой, я понял, что в Екатеринбурге для меня замкнулся какой-то важный, сокровенный круг. Я ехал туда простым любителем старины, отягощенным грузом исторических дат, споров и мирских сомнений. А вернулся человеком, увидевшим сквозь мглу минувшего века не политическую драму крушения державы, но великую мистерию спасения человеческой души.

Ганина Яма с ее целебной лесной скорбью и Храм на Крови с его победным золотым сиянием — это две стороны одной неразрывной правды. Земля пыталась скрыть беззаконие, растворить его в серной кислоте и забыть в лесных топях, но Небо воздвигло на месте злодеяния престол всенародного покаяния. Кровь мучеников воистину стала тем живительным семенем, из которого сквозь асфальт безбожных десятилетий вновь проросла поруганная русская вера. И покуда стоит этот белокаменный собор над Исетью, покуда звучит над уральскими лесами молитва святым Царственным Страстотерпцам, жива надежда, что безумие буйных и мрачных дней никогда более не овладеет нашими сердцами, а терпение и любовь пребудут выше любой палаческой злобы.

VII. Личное покаяние

Вернувшись из Екатеринбурга в сутолоку повседневных будней, я еще долго не мог освободиться от ощущения уральского мороза на своих щеках. Тот пронизывающий холод на среднеуральской развилке остался во мне навсегда как некое мерило правды. Всякий раз, когда житейские скорби, обиды или пустая суета грозят захлестнуть душу малодушным ропотом, я мысленно возвращаюсь к черной яме в урочище Четырех Братьев и к ступеням Храма на Крови.

Что значат наши малые скорби перед чашей, которую испил кроткий отрок Алексей? Что значит наше уязвленное самолюбие перед святым терпением Государыни Александры, благословлявшей из заточения народ, отрекшийся от ее венценосного супруга?

Мы привыкли судить историю извне, с безопасного расстояния прошедших десятилетий, распределяя вину между партиями, классами и сословиями. Но у расстрельной стены Ипатьевского подвала рушатся любые рациональные схемы. Там понимаешь: вина за случившееся лежит не на одних лишь бесноватых исполнителях воли уральского исполкома. Она пала на каждого, кто малодушно промолчал, кто соблазнился обещаниями скорого земного рая без Бога, кто с холодным любопытством взирал, как ведут на заклание семью, являвшуюся живым символом русской государственности и православной веры.

Храм на Крови — это не музей ушедшей эпохи и не просто архитектурный памятник трагедии. Это открытая рана на теле России, которая не заживет до тех пор, пока мы не научимся любить свою землю так, как любил ее последний Государь: до крестных мук, до забвения собственной выгоды, до полного предания себя в волю Творца.

Ганина Яма учит нас тому, что никакая злоба мира, никакой огонь и никакая едкая кислота не властны стереть память праведника. Убийцы надеялись, что шахта поглотит их тайну навеки, что лес сомкнет свои ветви над безымянными останками, а новое племя забудет само имя Романовых. Но Господь посмеялся над замыслами нечестивых. Сегодня сосновый бор звенит колокольным благовестом семи деревянных храмов, воздвигнутых по числу убиенных членов Августейшей семьи, а паломники со всех концов земли преклоняют колена там, где когда-то курились костры безбожия.

Паломничество, обещание о котором дремало в моем сердце с далекого 1991 года, стало для меня водоразделом. Я обрел там не ответы на исторические парадоксы, а нечто несравненно большее — мир душевный и твердое упование. Зло шумно, крикливо и яростно, но век его недолог; святость же безмолвна, смиренна и вечна. И в тот темный, студёный октябрьский вечер, уносясь в дребезжащем автобусе сквозь уральскую метель, я впервые за многие годы почувствовал, что над нашей многострадальной Родиной, вопреки всем историческим бурям, незримо простерт благословляющий и всепрощающий царский покров.

VIII. Противоречия

И всё же, даже теперь, когда я пишу эти строки, мне трудно удержать в одном сердце две правды сразу. С одной стороны — холодный, почти клинический взгляд простого любителя истории, который перечитал немало книг о царствовании Николая Александровича. С другой — то, что открылось мне там, в уральской тишине, когда сосны Ганиной Ямы и золотые купола Храма на Крови заговорили со мной не через страницы, а напрямую, через мороз в костях и слёзы, которые я не сумел удержать.

Правление его действительно было противоречивым, как и всякая человеческая жизнь, вознесённая на вершину власти в переломную эпоху. Были несомненные плюсы, о которых сегодня не принято вспоминать вслух: невиданный промышленный подъём, строительство Транссиба, реформа армии и флота после Цусимы, Столыпинские реформы, давшие крестьянину землю и надежду, рекордные урожаи, бурный рост кооперации, развитие образования. Россия накануне Великой войны была самой быстрорастущей экономикой мира. Были и минусы, горькие и тяжёлые: отстранённость от думских политиков, трагическая недооценка революционной заразы, упрямое нежелание делиться властью даже с теми, кто был готов служить престолу, роковая фигура Распутина, ставшая для врагов символом разложения режима. Была и война, которую он не хотел, но которую принял как крест.

И всё-таки, стоя над чёрной ямой в лесу, я понял: все эти «плюсы» и «минусы» — лишь шелуха. Когда человека ведут на смерть вместе с женой и детьми, когда ему предлагают отречься от Бога и от престола, а он выбирает первое и второе одновременно — тогда все политические итоги царствования отступают перед иным, несоизмеримо более важным итогом.

Он умер не как неудачливый политик. Он умер как страстотерпец.

Именно это слово, произнесённое Церковью в 2000 году, стало для меня ключом. Не «великомученик», не «праведный царь», а именно страстотерпец — тот, кто добровольно, без сопротивления, принял мучения, имея возможность их избежать. В этом — вся глубина русского христианского идеала. Не победить врага, а победить в себе ненависть к врагу. Не сохранить трон, а сохранить душу.

IX. Царственное неосуждение

Антон, мой случайный экскурсовод, сказал мне тогда одну фразу, которая до сих пор звучит в ушах:

— Они нас не осудили. И это самое страшное для нас.

Он не пояснил. Да и не нужно было. Я понял.

Мы, русские люди XXI века, до сих пор живём под этим неосуждением. Оно тяжелее любого проклятия. Потому что, когда тебя не осуждают те, кого ты предал, остаётся только один суд — собственная совесть. И она молчит далеко не у всех.

Я смотрел на иконы Царственных Страстотерпцев в Храме на Крови и видел в их ликах не скорбь по утраченной империи, а какую-то пронзительную, почти нестерпимую любовь. Любовь к тому самому народу, который их убил. Это и есть то самое «царственное неосуждение», о котором я думал потом долгими ночами.

Пошли нам, Господи, терпенье…

Эти строки Бехтеева теперь для меня — не молитва о прошлом. Это молитва о настоящем. Потому что «буйные, мрачные дни» не закончились в семнадцатом году. Они лишь меняют обличья. И снова, как тогда, соблазняют нас дешёвым земным раем, лёгкими решениями, ненавистью к «врагам» и забвением креста.

X. Вывод, который нельзя вывести

Когда я наконец вернулся домой, обмороженный, усталый, с тяжёлым сердцем, я понял, что паломничество моё не закончилось. Оно только началось.

Ганина Яма научила меня молчанию. Там, где пытались уничтожить святость, земля сама стала святыней. Сосны стоят, как стражи, и кажется, что они до сих пор хранят тайну того, что не должно было быть увидено человеческими глазами.

Храм на Крови научил меня покаянию. Не тому казённому, которое выкрикивают с «амвонов», а тому тихому, внутреннему, когда вдруг понимаешь: я тоже там был. В каждом из нас есть и палач, и жертва, и предатель, и малодушный зритель. И только милость Божия не даёт нам всем окончательно стать одним из тех, кто стрелял в подвале.

А семья Николая II… Они научили меня самому трудному — любви без условий.

Я смотрел на их лица на иконах — спокойные, светлые, без тени обиды — и думал: как же надо было любить Россию, чтобы, умирая от рук её сыновей, не проклясть её, а благословить.

И в этом, наверное, главный урок моего паломничества.

Мы не заслуживаем таких святых.
И именно поэтому они нам и даны.

Как последний щит.

Как вечное предстательство.

Как немое, но красноречивее всяких слов напоминание о том, кем мы должны быть, если хотим называться русскими.

Храм на Крови стоит.

Колокола звонят.

Сосны на Ганиной Яме шумят.

А в воздухе, особенно по ночам, когда особенно тихо, всё ещё слышится едва уловимый, но непобедимый шёпот:

Пошли нам, Господи, терпенье…

И пока этот шёпот жив хотя бы нескольких сердцах — жива и Россия.

Слава Богу за всё — за этот скорбный путь, за холод уральской ночи и за негасимый свет мученического подвига.

Святые Царственные Страстотерпцы, молите Бога о нас.

2023-2026гг.


Рецензии