Шаг 31
Имея в активе три книги стихов, я задумался о вступлении в Союз писателей СССР. Всё-таки статус члена этой могучей организации, которая при советской власти была вроде Министерства литературы, помогал прохождению рукописи через издательские препоны, делал доступными дома творчества. Но и вступить туда было непросто. От автора требовались не только изданные книги, но и три рекомендации от видных членов Союза, широко известных в стране. И это только для запуска, для начала процедуры приёма.
Первый же флотский отпуск, полученный в январе 1976-го, я решил потратить именно на эту процедуру. 27 января приехал в Москву с набором своих книг и парой сменного белья в чемодане. Чемодан оставлял в вокзальной ячейке, и бегал по Москве налегке, с портфельчиком. Первый раз в жизни завёл дневник, куда записывал все московские похождения. Ночевал у друзей, то есть у близко знакомых мурманчан, которые по той или иной причине перебрались в столицу. За первые же несколько дней сумел прочитать гулявшие тогда – в определённых кругах – первый том «Архипелага» и «Пушкинский дом» Андрея Битова.
Из тогдашних литературных светочей, сумел попасть только к Егору Исаеву, который уже был знаком с моими стихами. Однако Исаев оказался членом приёмной комиссии, а таковые не имеют права давать рекомендации.
- Ратовать за тебя буду при рассмотрении. И в успехе уверен. Считай, что ты наполовину уже в Союзе. А рекомендовать не могу.
Поворот к удаче (после целого ряда неудач) ждал меня только 14 февраля в доме творчества Переделкино. Встретил там Валентина Устинова, зав. отделом поэзии журнала «Север», где когда-то я впервые опубликовался. К нам присоединился Виктор Коротаев, секретарь Вологодской писательской организации. Поняв, что разговор будет долгим, принёс я две бутыли кубинского рома. Одну растратили на себя, а потом Коротаев предложил пригласить Казакову. Стихи Риммы мне нравились, и вскоре она присоединилась к нашей компании. Почитались друг другу. Послушав нас, Казакова, исподволь вникнув в проблему, сама предложила помощь, то есть не только написать рекомендацию, но и провести кой-какую дополнительную работу со своей позиции зам. секретаря Московской писательской организации.
Я повеселел. А ещё ребята предложили выйти на Александра Михайлова, они оба его неплохо знали. Я раньше о рекомендации критика как-то не думал, а Михайлов – весомая фигура в литературной сфере. Ребята обещали с ним договориться. .Он фронтовик, воевал у нас на Карельском фронте, и мои стихи будут ему особенно близки.
В общем, 17 февраля 76-го все три сугубо положительные рекомендации были у меня на руках. Третью дал Устинов. Его рекомендация была нужна, потому что в Мурманской области к тому времени своей писательской организации ещё не было. Такому одиночке, как я, предстояло испытание голосованием в Карельской первичке, устиновской. Там ближайшее собрание состоится уже через неделю, 24 февраля, но вряд ли за оставшееся время что-нибудь удастся сделать.
19-го я уже в Петрозаводске, в Союзе писателей Карелии. Знакомлюсь с ответственным секретарём Борисковым Петром Семёновичем, объясняю положение. Он, чувствуется, неприятно удивлён моей просьбой, и хлопот не хочет. Его возражения: люди меня не знают, времени до собрания осталось мало, требуется предварительное обсуждение в секции поэзии и т.д. Однако, дал мне необходимые бланки и познакомил с секретарём писательской организации Карелии Антти Николаевичем Тимоненом.
Несмотря на прохладную встречу, удача от меня не отстала и здесь, в Петрозаводске. В тот же день я прямо на улице встретил Станислава Панкратова – талантливого прозаика, прежде служившего на Северном флоте, и бывавшего на занятиях нашего лито в Мурманске. Стас, узнав ситуацию, решил-таки попробовать закрутить дело.
Пришли к нему домой, и он начал обзванивать нужных людей. Прежде всего, уговорил Тимонена и Борискова включить в повестку собрания вопрос моего приёма. Теперь нужно раздать книги. Это – завтра. Будут читать Ругоев, Мишин, Таккала, Резников, Линник. А сегодня Панкратов познакомил меня с писателем Дмитрием Балашовым. Побывали у него дома, пригласили к себе.
Балашов, учёный филолог, после нескольких экспедиций на Север и издания ряда научных сборников, принялся писать романы о русском средневековье. «Марфа посадница», «Господин Великий Новгород», «Младший сын», «Великий стол» и так далее. Уже здесь, у Стаса, я начал читать «Младшего сына» (это о Данииле Московском, младшем сыне Александра Невского) и был захвачен до нутра этим чутким, убедительным, естественным повествованием. «Младшего сына» я у Стаса выпросил, а потом уже следующие романы Балашова разыскивал и покупал сам. Увлёк ими и некоторых своих друзей.
24 февраля я всё-таки был представлен писательскому собранию Карелии. Мне дана была возможность кратко рассказать о своей жизни и прочитать два стихотворения. В качестве серьёзного, программного я решил прочесть стих, посвящённый моему близкому другу Юрию Симукову.
СПЛОЧЁННОСТЬ
Сосновый бор, просвеченный насквозь,
открытый и таинственный,
как юность.
Под говором твоим во мне очнулось
былое. И ещё не улеглось…
В бору друзей, в светлейшие года
мы тоже были зелены и колки.
И тоже не мешали нам иголки.
Игла игле не причинит вреда.
Мы взапуски носились по стране,
но мудро в нас жила сплочённость леса.
Умели мы собраться и согреться,
и спеться, и стоять спина к спине…
Легко друг к другу в молодости льнём,
но с лёгкостью зато и расстаёмся:
рукой помашем, смолкой обольёмся,
уверенные, будто слёзы льём.
Сплочённость – ускользающий момент.
Сплочённые, ему цены не знаем,
ну а когда умом оценим
задним –
сплочённости уже в помине нет.
Мне мудрости твоей не одолжить,
сосновый бор,
ты жить нас не научишь.
Но вся твоя пахучесть и живучесть
спокойно утверждает:
«Надо жить!»
Неважно, что теперь мои друзья
едва ль составят крохотную рощу.
Тем более я их не опорочу.
Тем более без них мне жить нельзя.
Я знаю – на земле немало есть
подобных рощиц, выстоявших порознь.
Я верю, что от них возникнет поросль,
которая сомкнётся в новый лес.
И вдруг все эти сорок человек, которые вовсе были не заинтересованы в пополнении своего писательского отряда чужаком из другой области, которого, может, и не увидят больше, – дружно зааплодировали. Я, приободрённый, прочитал вдогонку шутливое детское стихотворение «БАМ», иронизируя над чрезмерной пропагандисткой кампанией по поводу строительства Байкало-Амурской магистрали, просверлившей все советские уши.
Я с собакою играла.
Вдруг из кухни прямо к нам
вышла мама, и сказала:
- Прекратите тарарам.
Я спросила маму: - Мам,
где ты видишь тарарам?
И причём тут тарарам,
если мы играем в БАМ?
Ты садись. Сыграешь с нами.
Бобик выдумал игру:
«БАМ!» - мы стукаемся лбами.
Он визжит, а я ору
и катаюсь по ковру.
По результатам тайного голосования я был принят в Карельскую писательскую организацию единогласно. Но предстояло ещё рассмотрение моей кандидатуры приёмной комиссией Союза писателей РСФСР.
А вот там приёмное дело застряло. Решение комиссии гласило: надо подождать следующей книги или крупной публикации. Довольно обычная формула отказа в приёме, призванная скрывать всё что угодно. О настоящей причине отказа не было сказано ни слова.
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ
Свидетельство о публикации №226112100202