Царь, царевич. Отрывок

В церкви Михаила Архангела, что на Торговой стороне, заканчивалось венчание. Перед отъездом великого князя его дворяне и дети боярские заторопились утверждать невзначай слаженные в Новегороде браки. Господа, и без того смущённая, насколько жёстко ей вошёл великокняжеский суд, вконец выпучивала глаза да шёпотом материлась такому уволакиванию новгородских дочерей. Венчая, поп Алексий то и дело поглядывал на новоиспекаемого им супруга. Этот, по крайней мере, не нацеливается на приданое: ведь что ему может дать усмарь из Кожевников? Да и сам оный дворянин непонятно чем может порадовать свою хозяюшку, кроме как молодцеватостью вида да деревенькой, пожалованной за службу. Вместо семьи у него сотник, вместо товарищей по прибыльному предприятию — сослуживцы. Молодухе даже свекрови в научение не будет.
     — Венчается раба Божия Варва-ара рабу Божию Алесе-ею, — пел Алексий, свершая таинство; хребет свербел почесаться, но нужно терпеть.
     Холодно, сыро, промозгло: даже дым из кадила не идёт вверх, клоками сбивается над головами — и мягко оседает белёсым пеплом. Молодые троекратно обмениваются кольцами; свеклорумяная невеста, кажется, что-то шепчет жениху, тот снисходительно улыбается. Некогда Алексий разбавлял скуку своей службы, пытаясь проникнуть в судьбу стоящих перед ним: кто из пары будет верховодить, сколько детей поставят на ноги, добротно ли заживут или абы как... Со временем и эта игра ему приелась, но сейчас его вдруг снова залюбопытствовало. Два тёмных огня, да… Непросто им будет уживаться. Станут греть друг друга или обжигать?.. Блеск из глаз молодухи так и рассыпается искрами, как из-под молота кузнеца. Эх, шалишь, жено, шалишь…
     Наконец, вся эта суета, пышная, церемонная, кичливая — но такая пустая! — закончилась. Наконец, Алексий может позволить себе то, что действительно важно. С пронизывающим всё его естество чувством благостного облегчения, с долгожданным отпусканием личины, он входит в куцую светом пономарку, добирается до своего стула в углу, усаживается. Теперь он почти свободен. Все служки ведают: не надо заглядывать в эту церковную каморку, когда он уединяется в ней.
     Он, наконец, сидит. Ступни упираются в землю, дающую мыслям твёрдость и уверенность. Ровная спина, будто лестница в небеса. Руки сами собой укладываются на колени, ладонями вверх, всегда готовые принять дар высшей мудрости. Несколько глубоких дыханий, чтобы из тела вылетела вся эта утомительная суета обыденности священника при не последнем храме Господина Великого Новагорода. И можно позволить себе, наконец, обратиться к тому, чего алчет душа.
     Его род, давно ещё, выбрал духовную стезю. Не один священник, пономарь, дьякон вышел из них. Даже двое архиепископов были, в дедовы, славные времена. Понятно, что и ему, старшему сыну, дорога прямилась в белое духовенство. Мать учила его азбуке, отец — Псалтыри и Писанию. Учение давалось легко, память впитывала знание, как болотный мох — воду.
     Скоро он почувствовал скуку от однообразия вычурного церковного языка. Затем пришло недовольство слишком постной духовной пищей из богослужебных книг. Одно время он спасался, читая Предание, Жития, всё, до чего только мог дотянуться. Расспрашивал отца, дядьёв, бегал к монахам из соседнего монастыря. Не сказать, чтобы те утоляли его голод. Отец даже начал было ругать его «беспоняхой» и «дырявым сосудом». Один из иноков, наоборот, принялся соблазнять его Соловками и умным деланием. Он призадумался. Узнав о том, отец наотмашь запретил ему и замысливаться о сей блажи.
     Время шло. Он постепенно научился смиряться с безвыходной скукой Катехизиса. Перед рукоположением взбодрился было мечтами, как в шёлковом облачении будет исполнять требы, как к нему станут подходить, склонённой головой, за благословением, как станет увещевать сильных мира сего, проповедями и на исповедях. Увы, действительность на самом деле оказалась многочасовыми службами на голодный желудок, выслушиванием старушечьих грехов и зарабатыванием денег на предоставлении церковных подвалов и пристроек для хранения чужих товаров. При том Алексий прекрасно видел, что иным священникам этого вполне хватает. Они довольны, они заводят предприятия, строят себе новые терема, спят на шёлковых перинах... Ему же, с его-то умом и тягой к чему-то большему, было чуть ли не тошно вести такую жизнь.
     Осоловело рыгающий после пасхального разговения игумен… кислая капуста, которую его матушка засаливала бочками… удушающая пустота посреди водоворота дел.
     Однажды к ним литовским ветром занесло жида Схарию. В Новегороде давно уж было ведомо, что накоплены в иных землях богатства небывалой мудрости, что знают там люди нечто сокровенное. Щедрый жид раскрыл им звёздные тайны, но это было только началом. Оказывается, рассказывал им Схария, чуть покачиваясь взад-вперёд худощавым телом, многое было открыто древним иудеям о Беспредельном и его сфиротах, о Лестнице и об испепеляющем Огне — то, что не записывалось в Тору. Да-да, и их христианская Библия неполна. Ибо ни сам непоседливый Иешуа Га-Ноцри, всего лишь-то назарей, ни его простонародные спутники доступа к Высшему Знанию не имели. Христиане, сказывал Схария, однажды вовсе оторвались от могучего иудейского источника, понесли в чужой мир куцые истины и громадные заблуждения.
     Открылись пред ним, Алексием, тугие врата. Бурею хлынули оттуда и восторг и ужас, указали ему путь — а когда он двинулся им, бушующие волны превратились в спокойную уверенность. Вокруг неистовствовала господа, Москва саблями приводила её к покорности, подрубались сильные рода, вече металось между Иваном и Казимиром, между Первопрестольной и Царьградом — сам же Алексий, вместе с избранным священством, шаг за шагом поднимался к открываемой им жидами истине. Пришельцы врат — так они называли друг друга, такими они себя и чувствовали.
     Алексий сидел на своём стуле со спинкой, держал тело одновременно крепко и расслабленно; уставясь в едва видимый в темноте пол, усердно размышлял о букве Шин, об её облике, схожем на языки пламени, о вложенном в неё сокровенном смысле. Ибо вот ещё что: те, кто говорят, что в начале было Слово, не слишком-то далеко и заглядывали. Ибо из чего сделаны все слова? Из буквиц же. Вот то-то и оно! В начале были Буквы.
     Медленно, с натугой шли размышления о букве Шин, ибо наследием Адама даже лучшим его потомкам досталась праздность души, её стремление к суете и развлечениям. Поначалу Алексий горел нетерпением, легко давалась ему новая наука, перепрыгивал через ступеньки. Сейчас не так. Что ж, и дымоход покрывается сажей, растолковывали ему мудрые жиды, надо его прочищать. И то верно — ведь что в этом мире не портится, не ветшает, не плесневеет? Только дай волю своей ленце или неохотке — мигом живая душа обратится в стоячее болотце. Таковая участь пугала Алексия, и он вдвое прикладывал усилия, пуще прежнего тянулся к Беспредельному, заострял ум для проникновения в Сокрытое, старательно избегал греха отвлечения.
     Снаружи послышались осторожные скрипы шагов.
     — Ганза подъезжает, — донёсся из скрипов и вздохов голос дьякона Спиридона, его сообщника по великой жидовской науке.
     Алексий шевельнулся, возвращаясь от всеосвещающего пламени буквы Шин. Немецкие гости никогда не жили в Новегороде подолгу, добираясь сюда только наездами, дважды в год. Их собственная кафолическая, тьху ты, церковь святого Петра — или, по-ихнему, Петерхоф — точно так же то открывалась, то запиралась. Первым делом те в свою каменную кирху пойдут, проверить, целы ли оставленные там товары. Новгородские священники тоже подтягивались туда, грозно окружали Немецкий двор, показывая своей пастве, дескать, крепко защищают их от диавольского папства. А, заодно, и поздороваться с приехавшими пасторами требуется.
     Перед широко распахнутыми воротами Немецкого двора, напротив Никольского собора и церкви Параскевы Пятницы, стояла деловитая толчея. Кто-то бегал между столпившимися гружёными санями, кто-то беседовал с подошедшими местными, но большинство, с оханьем выбравшись из своих чудных кожухов, потоптывали по скользкому настилу, зевали, потягивались, дышали в ладони. Зима нынче не спешила, но зато уж сразу принесла морозы. Надо всем этим гулял шум, в котором летали, обнявшись, русские и немецкие слова.
     — Здраве будьте, господа новгородцы, — подошёл к ним пастор Пауль из Любека. Проделанный им долгий путь натыкал его щёки ему багровыми пятнами, растрескал губы. Выглядел он вымотанным. И только глаза, под нависавшей над ними мохнатой шапкой,  сохраняли  готовность принимать решения и действовать.
     Некогда Алексий выделял Пауля; было дело, осторожно выведывал у него особенности его веры. Подёргивая плечами, любечанин отвечал; сначала скупо, потом расходился во все стороны подробностями. Речь его казалась удивительно разумной, но он с такой размеренной силой вбивал сваи своих утверждений, из одного этого выводя их истинность, что у Алексия каждый раз возникало раздражение. Недаром всё же предки завещали не доверять латинянам.
     — И тебе не хворать, гер Пауль. Ладно ли доехали?
     — Так-то ладно. Но, начиная с Белорыбицы, нас не раз останавливали московиты. Хоть потом и пропускали, но стрясли изрядно. 
     — Ну а что ж, — принялся объяснять ему поп Денис как самый разговорчивый. — Посадник Ананьев со своими присными, Дурнем да Есиповым, до того свои порядки навводил, что великий князь подъехал, разобраться с ними на месте. Судил, будто жилы вытягивал. Ничего, уже в обратную дорогу Москва собирается.
     — Да, слышали такое, — кротко подтвердил пастор. — Как и о том, что нацелился Московит на земли ваших монастырей.
     — Мало ли что болтают, — оборвал его Денис, ожесточаясь своим щекастым лицом. — В лесу ворона каркает — на паперти подхватывают. Вот ещё!..
     — А что в вашей стороне нового? — вмешался Алексий.
     Оглядевшись на своих, уже начавших по одному въезжать в не слишком обширное пространство двора, пастор Пауль принялся рассказывать. Он говорил о новых победах над «хвостатыми», давно уж пытавшихся отъесть у них самих добрую часть торговли морем; о жалобных воплях Кёльна, прежде по-крысиному переметнувшегося к жадным врагам Ганзы и сейчас всласть получающему от Любека за своё предательство. Повествуя это, пастор Пауль, обычно уравновешенный, горделиво распалялся голосом. Война с англичанами шла у них уже не первый год, щедро подкинув ненависти в и без того презрительное отношение к островитянам: все ганзейские немцы уверены, что те, по грехам своим, рождаются со свиными хвостами.
     — …И вот, ничего не оставалось Эдуарду, как возвращать нам наш торговый двор в их вонючем Лондоне! — хохотнул пастор. — Дал он нам грамоту, с печатью, всё по чину. А и то, сколько его купцы получали по хлебалу, сколько мы их потопили или захватили, прежде чем… Пора было бы им уже и выучить урок!
     Его окликнули. Он обернулся, оглядеть постепенно пустеющую площадь; потёр, согревая, скулы, нос — и всё же вернулся к беседе:
     — А Московит, не слыхать, чтобы склонял ухо к просьбам греков?
     — Не говорят о таком, — ответил Алексий. — Да и зачем ему?
     Брови ганзейца задвигались, усугубляя морщины на бугристом лбу. Алексий вдруг решил помочь ему, по старому приятельству:
     — Не пойдёт Иван под руку вашему папе. И не переживайте.
     Пауль коротко глянул ему прямо в глаза. Хоть он и пастор, но прежде всего — купец. Знает все выгоды защиты его Любеку от императора Фридриха Габсбурга, собирающего с них налоги, не лезущего в их дела, да ещё и позволяющего себя облапошивать им, ушлым. Так что в бесконечной борьбе императоров и пап ганзейские попы понятно, к какой стороне тянутся. А ведь как усилился Рим падением Царьграда! Нет ему более соперников по вероучению, никто уж и не пытается всерьёз оспорить власть его пап над всем христианским миром.
     — Сам Иван, может и нет, а вот сын его… или внук… — ввернул Денис, отзвуком давних между ними споров, отстоит ли Москва своё упрямство или пойдёт однажды на поклон наследнику Святого Петра.
     — Но то когда ещё будет, — улыбнулся Пауль, протягивая ключ к подошедшему к ним отроку, из своих; тот послушно взял и зашагал обратно. — Так, говорите, судил он вас?.. Ну что ж, это обязанность владыки. И справедлив ли был его суд?
     — Взял сторону люда, а не золотых поясов, — опять ответил Алексий. — Вдобавок посадника Ананьина, с его присными-то, поймал — и в железах к себе отправил. Справедливо это или нет, сам сочти.
     —  А серебра много с виновных стряс?
     — Как же без того…
     — Ну да, —  стараясь выказать сочувствие, задумался Пауль. — Жирную треску всяк любит…
     — А у соседей ваших, как дела обстоят? — полюбопытствовал Денис, раз уж тот упомянул об их Нижних землях, где давно уже шла борьба между «треской»-горожанами и «крючками» герцога.
     — Да примерно так же. Кто не умеет сам, своими трудами богатеть, будет стараться душить налогами. И новыми законами.
     Они ещё постояли, делясь новостями помельче. Когда все сани въехали  в грубо сколоченные ворота Немецкого двора, пастор ушёл к своим.
     — Вот оно что, — Денис почесал кончик носа. — Они уже готовятся, что у нас будет всем заправлять Москва.
     — Гляди, и на Городище ещё поспешат заехать с дарами, — продолжил Алексий; ступни заледенели от долгого стояния, и он позволил себе начать притаптывать. — Чай, мнят, что им и разницы никакой не будет.
     — А, может, им и не будет, — после молчания тяжело вздохнул Денис, выпустив клуб пара. — Не станет же Москва воевать с ними. Иначе же торговлю с ними, больше похожую на грабёж, и не поменять. Идём уже... (Они, вместе со своими пономарями и служками, двинулись обратно, разойтись по тёплым и душным церквям). Насчёт проученных англицких купцов не соврал, давешние ливонцы о том же твердили. Ганзейцы богаты и сильны. Семьдесят два торговых города, не шутка. Нас же они равными себе никогда не мнили.
     — И сейчас не мнят, — подхватил Алексий, прищурясь куда-то вверх. — Ну а что ж, коли погрязли мы в пустой суете. Прибыль, прибыль, мягко есть, сладко спать, снова прибыль… Вот и все наши думы. Жирная треска, да… Вот кто мы и для них, и для Москвы. Это он в яблочко попал.
     —  А как ты считаешь, — понизил голос его товарищ. — Смирится господа — али?..
     Алексий совсем сощурился в сторону холодного лика светила. Да и какая ему, по сути, разница, кто верх возьмёт? Пустое. Рябь на воде. Главное, чтобы это стало водоворотом, в который и его — бескорыстно алчущего высшей истины — могло бы ненароком утянуть.
     —  Дом-то Борецких всех мужчин лишён, — заговорил он. — Ну, мать их осталась, с безусым внуком — только что они смогут?
     — Да, Борецкие главные заводилы были.
     — Именно, что были. А теперь за Святую Софию Иван принялся. Тут уж владыка слабее станет, а от него и вся господа. 
     Они замолчали, в тяжести общей думы. Морозец щипал всюду, куда мог добраться, толкал ускорить ход, — и, странное дело, горячил этим кровь. Алексий прерывисто вздохнул — в конце концов, что ему бедствия тех, кто не в силах оторвать взгляд от унылой земли под ногами? 
     — Эх, не хотелось бы попасть под копыта татарских коней Москвы, — в лад его невысказанным мыслям промолвил товарищ.
     — Что Москва под татарами, что татары под Москвой — Новугороду всё едино разорение, — ответил Алексей присказкой. — Нам же держать глаз востро.
    
     Перед отъездом великого князя владыка устроил тому прощальный пир. Пригласили, конечно, и его, Алексия. Подъём высокой скрипучей лестницей, стрельчатый проём во владычную грановитую палату, поклон расписанным по её стенам Христу и святым, ещё один — сидящим за главным столом. Юркий стольничий, кланяясь, провёл к его месту. Входили и рассаживались иные, лики со стен глядели непреклонно, свечи расточали яркость и восковой дух.
     Алексей всё оглядывался: это пиршество чудилось иным, не таким как прежние. Громче оно, раскатистей, исполненней. Великий князь, в своём расписном кресле, уверенно высится надо всем окружающим, и даже въевшаяся сутулость не мешает ему вызывать оторопь у осторожно зрящих на него. Отслужил он судом народу новгородскому — да взял плату за то, его лучшими сынами.
     Архиепископ Феофил пытается припрятать за умиротворённой величавостью свою растерянность. Слухи, что все подчистую монастырские земли отнял себе Иван оказались, как обычно, лишь слухами. А всё ж… Многие снова пожалели о преждевременной смерти Ионы: тот бы уж как-то вывернулся, удержал. Откупился бы малым. Нет, не уважают нынешнего владыку в Новегороде. Разве что чернь ему в рот смотрит. Ну, оскудеет ей отныне владычная милостыня, она и перестанет.
     Хмуры и степенной посадник с тысяцким. Эх, сколь завидует господа вольностям немецких городов. Сумели отбиться те от ненасытных князей. Держат императора на почтительном расстоянии от своих сундуков. Сами  себе хозяева, сами себе господари. Торгуют, богатеют, строят каменные хоромы и пузатые морские суда. Хоть до скончания века так живи, мечтает господа. Однако сладчайшую вольность они добыть себе не могут, а и та, что имеется — трещит под пятой Москвы.
     Алексий в охотку оглядывал московских бояр и воевод, с весёлой снисходительностью насыщавших своё чрево. Новгородцев всегда дивило, как легко те, даже самые сильные, ставят поверх себя волю своих великих князей. Ведь рассудит Иван – и лишит любого из них хоть всего нажитого предками добра, хоть головы. Склонятся они пред государевым решением — и сам казнимый тоже. А ведь не было ранее такого обычая, что в Низовских землях, что в Литве. Одна Москва себе придумала. Сейчас вообще бояре взялись именовать себя государевыми холопами, Федьками да Данилками. Неслыханно! Допрежь не верил Новгород слухам о таком их раболепии, не укладывалось в ум. Однако приехавшие бояре и княжата то подтвердили, горделиво топорща бороды. Пришлось поверить. А в ум всё одно не укладывалось!
     Алексий оглядывался, вздыхал, терпел. Не любит он такие горластые сборища. А уж коли вдобавок пьяные они — тут уж совсем с души воротит. Москвичи пушились за двоих, затягивали молчаливых в свой разгул. Особенно старался в том боярин Фёдор Давыдович Хромой. Стуча серебряным кубком по столу, он одну за другой заводил разухабисто-грозные песни; на лбу его, крупном, бугристом, блестели жемчуга пота. Прекращение каждой песни Хромой скреплял с кем-нибудь троекратными поцелуями. Боярин был хмельно-счастлив и в шаге от истинного буйства. 
     — Государь требовал от ваших немецких гостей, дабы они пускали к себе и его купцов, — склонился к нему сосед, московский дьяк Федор по прозвищу Куницын; он давно уж пытался разговорить Алексия. — Серчал даже…
     Алексий поставил свой кубок — они, как раз, только что пили за новгородскую торговлю, от Любека до Шемахани — и постарался ответно улыбнуться:
     — Стало бы это большой удачей московским купцам.
     Дьяк недоумённо замер — он тоже уже изведал беспечного подпития — и вдруг хихикнул:
     — Он требовал того не только для московских. Но и для ваших. И для пско-овских, — добавил он, лукаво подмигнув. — Я ж говорю: серчал, какой грабёж немцы учиняют. Соболя-то наши, а прибыль иным достаётся.
     Алексий коротко задумался. Множество соображений выплясывало в нём. Бойчее всего во врата его души колотилась мысль — как же уверен чужой великий князь в своих правах на Новгород. Алексий и раньше подумывал о том, но без твёрдости. Будто можно было ещё выскользнуть… Ан нет, ясно представлялось ему сейчас.
     Случались ли ещё кому столь сокрушительные и непредсказуемые времена?..
     В нём вдруг полыхнуло гневом.
     — Мечтай по силам, — процедил он.
     — Верно, — легко согласился дьяк, ещё ближе склонившись к собеседнику. — Немцы упрямы, костьми лягут ради защиты своих барышей. Только и нам, без выхода на их торги, никак нельзя. Сила против силы, ага.
     — Хотите воевать против Ганзы? — недоверчиво полюбопытствовал Алексий; сам дьяк чем-то подкупал его.
     — Может, воевать, а может… — выпрямился Куницын. — Одолевающая сила разной бывает.
     — Да уж? Нешто в Москве знают силу иную, кроме своего войска?
     — У меня совет и правда; я — разум, у меня сила, — подмигнув, дьяк напомнил Книгу Притчей Соломоновых. — Знаешь, сколько нам на думах ломать головы приходится, чтобы найти способ что нужное сделать?.. Вот то-то и оно.
     Дьяк был искренне щедр в своём подпитии, стремясь поделиться со случайным собеседником и ласковым веселием, и тем, что считал истиной. Да у него всё лицо светилось улыбкой, от рябых скул до уточкой загнутого носа. Алексий принял ход, прищурился:
     — Что истина сущего, что верный совет, что способность здраво рассуждать — всё это имеет источником одну лишь мудрость Всевышнего. Великий царь Соломон это знал. Знали и иные мудрецы из его народа. И нам передали в памятование: упорство невежд гибельно. 
     По лицу Куницына пробежало удивление; он встряхнулся, не сразу, но нашёлся с ответом:
     — По делам узнаете их.
     Поколебавшись, Алексий решил вернуться со взятого им пути на твёрдую землю:
     — Вестимо. Коли сможет Москва открыть нашим купцам торговлю в Любеке, то примет Новгород его власть аки отца родного.
     — Я даже больше скажу, — размашисто кивнул дьяк. — Коли примет Новгород нашего государя аки отца родного, то проще и быстрее Москве станет открыть ворота в Любек.
     Они пристально уставились друг другу в глаза. И, внезапно, одновременно, рассмеялись — весело, без издёвки. Как и положено то на добром пиру добрым людям.
    
         


Рецензии