Охотник выходного дня. Глава 10
Внимание! Текст может содержать сцены курения, упоминания чрезмерного употребления спиртных напитков, сомнительные научные открытия, исторические неточности и другие проявления авторской фантазии.
Рекомендуется для лиц старше 16 лет. Желательно — значительно старше 61 года
***
Главы ненаписанного романа «В гостях у призрака исчезающей достоверности, или Похмельные воспоминания охотника выходного дня»
Глава 10. Монашка (черновик)
Познакомились мы по первому снегу, на заячьей тропе. Сошлись на просеке две пары: я — обычный городской «бамбук», ищущий в лесу тишины от мегаполиса, и мой напарник Костя — стосорокакилограммовый деревенский крепыш, самоназванный егерь, знавший в округе каждый куст и искренне веривший, что в тайге хозяин только он.
Навстречу нам вышли двое: сухопарый, жилистый мужичок неопределенного возраста с выцветшими глазами, всю жизнь прослуживший в системе северных гауптвахт — все звали его просто Палыч, — и тридцатилетний коммерсант Игорь, парень хваткий, открытый, привыкший все делать с размахом и считать, что любой поход держится на его ресурсе.
Зайца в тот день взяли только одного. Того, которого каждый считал своей добычей. Ну тут как считать: поднял на краю поля его Костя, косой убежал от нас и завёл на круг ещё двух охотников. И вот когда мы как-то разом сошлись с трех строн у густого молодого березняка, прозвучала короткая канонада.
Сошлись, познакомились, разговорились. Взяли зайца и решили, что трое загонщиков лучше, чем один.
Но больше нам зайцы не встретились. Делать нечего: делить так на всех. А как? Вот мы вечером и завалились к Косте в деревню. Растопили печь, поджарили картошку с трофеем и хозяин достал запотевшую бутыль. Посовещавшись, решили единогласно: отныне охотимся вчетвером.
В конце зимы Игорь, отмечая день рождения у Кости в избушке, хлопнул ладонью по столу:
— Мужики, беру «шишигу»! С кунгом, с лебедкой. В сентябре рванем в горы, на дальнюю таежную реку. Слышал, там и заимка старая есть, и хариус с тайменем такой, что спиннинги в дугу!
Лето выдалось сухим, жарким. К сентябрю река обмелела, обнажив широкие галечные плесы и старые, выбеленные солнцем коряги.
Мы переехали мост, и я попросил остановиться у магазина. Кажется, это была последняя перед дикой черневой тайгой деревня.
— Начинается. А раньше чем думал?
— Я быстро! — бросил я и рысцой направился к облупленным деревянным дверям, стараясь не замечать саркастических улыбок товарищей.
Внутри пахло свежим хлебом. За прилавком в полумраке стояла девушка — совсем молодая, лет двадцати. Одетая по-деревенски, что довольно странно: ни тебе ресниц с ладонь, ни губ накачанных — даже золота не видно. Взгляд такой обжигающе холодный, что я растерялся.
И всё же эта особа манила своей строгой девичьей красотой. Одежда на ней была свободная и длинная, но изящества фигуры было не скрыть. Ее голову покрывал большой светлый платок. Я раньше встречал женщин подобного рода в меннонитских магазинах, но эта была другой. Из-под платка на плечо спускалась одна тугая русая коса.
Девушка смотрела спокойно, прямо, чуть нахмурив тонкие брови.
— Сигареты мне, — сказал я, опираясь о прилавок.
— Какие? — голос у нее оказался тихим, но ясным.
— А какие вам нравятся? — лукаво улыбнулся я.
Девушка не ответила на улыбку, только строго повела плечом:
— Грешно это. Табак — бесовское зелье.
Кажется, глупая гримаса застыла на моем лице — я не мог ничего поделать. Зачем-то кашлянул, ткнул пальцем в первую попавшуюся пачку на витрине:
— Ну вот эти, что ли... Я от комаров беру, в тайгу идем. Сам-то я бросил, — зачем-то соврал я.
Она молча положила пачку на прилавок, взяла деньги. Я почему-то не хотел уходить.
— Скажите, а далеко ли ведет эта дорога за мостом?
— Не знаю, куда вам, — ответила она, глядя куда-то мимо меня. — А так — только до Монашки, если доберетесь.
И, не дожидаясь ответа, бесшумно скрылась за занавеской в подсобку
Уверенный во вседорожных качествах своего проходимца, Игорь с улыбочкой пробирался по старой лесовозной колее высоко в ущелье. Но природа быстро остудила его пыл: через пару часов дорога уперлась в свежий каменный осып, заваленный вековыми кедрами. Дальше «шишиге» хода не было.
Перегрузили рюкзаки на плечи и пошли вдоль русла. На первой заимке, отмеченной на старой, потертой по сгибам карте Палыча, нас встретили пересохший перекат и пустые ямы.
На отставника заворчали.
— Хорошая карта. Верная, — усмехнулся Игорь, сматывая пустой спиннинг. — По ней, видать, Колчак, отступал. Если ни хвоста, ни чешуи, так хоть золото адмирала найдём?
Палыч только скулы сжал, молча ткнул желтым от табака пальцем в синюю нитку выше по ущелью:
— Данилов ручей. Да, он золотоносный. Там, ключи ледяные, весь хариус и ленок сейчас туда забрались. Пошли выше, там старое поселение есть.
Поднялись еще на десяток километров, продираясь через валежник и камни. Старые постройки открылись неожиданно — за поворотом ручья, на большой поляне среди величественых кедров. Несколько покосившихся срубов уже догнивали в крапиве, а чуть в стороне, на пригорке, рядом с сосной, стояла отдельная изба. Сруб добротный, крепкий, с тяжелыми, потемневшими от времени резными ставнями.
Мы обошли её кругом. Костя потрогал шершавое бревно и вдруг посерьезнел:
— Не надо бы здесь ночевать, мужики.
— Это еще почему? — прищурился Игорь. — Крыша целая, печки, правда, нет и тесновато для четверых. Но не под дождем же мокнуть.
— Мне мать еще в детстве сказывала. Кажется, про это место, — негромко, без обычной своей бравады проговорил Костя. — Староверы тут жили. А хутор этот в народе «Монашкой» звали. Жил здесь один кержак суровый, и была у него дочка — красавица. Сосватал он её за городского охотника — тот ловко с волками расправлялся. Они было время житья не давали — весь скот почти порезали. Вот охотник выручил. Денег не стал брать — отдай, говорит, мне дочь. Так веры ты какой, спросил его кержак. А тот: ради неё всё приму — и веру, и погибель.
А девка уперлась: не пойду, говорит, люблю простого деревенского парня — был он у них батраком. Либо, говорит он или никуда вообще не пойду и всё тут. Ну, отец и осердчал: «Не выйдешь за охотника — построю тебе скит на отшибе, будешь там до конца дней одна куковать». Срубил ей вот эту избу из древней лиственницы — специально, чтоб на двести лет хватило, — и запер. Так она тут и сгинула в одиночестве. Худое это место, тяжелое.
На секунду над поляной повисла тишина, нарушаемая только отдалённым шумом Данилова ручья. А потом Игорь громко расхохотался:
— Ну ты выдал, егерь! Прям сказочник! Еще скажи, что она сейчас к нам с веником выйдет. Двадцать первый век на дворе, Костя, какие монашки? Заноси вещи!
Над Костей мы посмеялись — добродушно, конечно. Разожгли костерок, зачерпнули ледяной воды из Данилова ручья, ушицу наварили да накрыли стол прям под сосной у избушки. Выпили, закусили.
К ночи перебрались в дом и разговорились — травили охотничьи байки, вспоминали небылицы про леших и медведей, спорили о том, кто где служил, какие войска важнее и что такое настоящая мужская дружба. Костя всё про свой автобат рассказывал. Доказывал, что все держится на простом мужицком и солдатском плече. Игорь говорил о характере, о напоре и о том, что своих не бросают. Палыч щурился от табачного дыма и негромко добавлял, что на северах цена человеку видна не по погонам, а по тому, как он делится последним сухарем в пургу. Я больше слушал, чем говорил, и мне было по-настоящему хорошо с этими тремя разными, сильными мужиками.
Потом погасили лампу и улеглись на широких деревянных нарах. Дом постепенно остывал, в избе стало темно хоть глаз выколи.
Я уже проваливался в тяжелый, вязкий сон, когда меня больно толкнули в бок. Рядом на нарах сидел Игорь — я слышал его частое, сбивчивое дыхание.
— Эй... — шепнул он мне в самое ухо, и в голосе его не осталось и следа от дневной вальяжности. — Слышишь? Смотри наверх... Что это?
Я с трудом разлепил слипающиеся глаза и уставился в темноту под потолком. Через весь сруб — от резных ставней к противоположной стене — тянулись тонкие, еле заметные светящиеся линии. Они висели прямо в воздухе, словно натянутые полупрозрачные нити или тусклые лучи, в которых медленно кружилась невидимая пыль. В комнате не было ни одного источника света, ставни были закрыты наглухо, но эти тонкие светящиеся полосы отчетливо резали мрак, пересекаясь прямо над нашими головами.
Игорь судорожно дернулся, нащупал свой мощный тактический фонарь и щелкнул кнопкой. Яркий, слепящий луч ударил в потолок. Линии мгновенно исчезли — над нами были только закопченные, старые лиственничные бревна и паутина.
— Отставить! — рявкнул с соседних нар Палыч, заслоняясь рукой от света. — Игорь, выруби прожектор!
— Там... там линии какие-то светились! В воздухе! — голос коммерсанта сорвался на хрип, в нем звучал самый настоящий, липкий страх. — Прямо над нами!
— Меньше пить надо на ночь, охотник! — буркнул Костя, отворачиваясь к стене. — Выключи свет, не дури!
Игорь погасил фонарь. Темнота снова сомкнулась над нами — и линий больше не было. Но уснуть Игорь уже не смог. Я слышал, как он до самого рассвета ворочался на скрипучих досках, тяжело вздыхал и то и дело чиркал зажигалкой, освещая пустой потолок. Я же лежал с открытыми глазами и никак не мог понять, что это было — обман уставших глаз, игра звездного света сквозь невидимые щели или испарения золотоносного ручья. От дикой усталости тревога Игоря меня не пробила — голова гудела, тело требовало отдыха.
— Костя, — не унимался Игорь. — А с батраком-то что?
— С кем? — взревел, зевая, Костя.
— Ну с её, с монашкиным?
— А ничего. Пропал.
— Как пропал?
Костя закряхтел, поднимаясь с пола. Он стал искать сапоги, расталкивая вещи.
— Мать вроде говорила, прижали того кержака власти: куда, мол, дел хлопца. А тот: погрозился мне этот байстрюк два ведра золота принести за дочку. Ушёл в тайгу и нет до сих пор. Короче, сгинул в тайге.
— А она? Ждала?
— Жда-ла, — ответил Костя, выходя из избы.
Среди ночи я вдруг проснулся сам — от странного, ледяного холодка по спине. Открыл глаза. Над нами в густой, неподвижной темноте снова светились тонкие, полупрозрачные лучи. Они висели молча, ровно, никого не трогая, словно этот старый дом просто видел свои собственные сны, в которых нам не было места. Я посмотрел на них секунду, не в силах ни пошевелиться, ни осознать происходящее, — и провалился обратно в черную яму сна.
Утро субботы выдалось серым и тяжелым. Все проснулись злыми, разбитыми, с чугунными головами. Игорь ходил бледный, с красными от бессонницы глазами, нервно курил одну сигарету за другой и торопил со сборами. Ни о каком подъеме вверх по ручью никто уже и не заикался.
— Всё, хватит с меня этой тайги, — мрачно бросил Игорь, швыряя рюкзак в кунг. — Спускаемся вниз по руслу, встанем где-нибудь на светлом месте, порыбачим немного, отдохнем по-человечески — и завтра утром домой.
Внизу мрачный пихтач расступился, и перед нами открылась широкая долина. Костя, желая сгладить утреннее раздражение и вернуть себе роль главного знатока тайги, уверенно махнул рукой в сторону реки:
— Вон туда сворачивай, Игорь. Видишь косу между двумя протоками? Одна совсем сухая, по ней как по асфальту пройдем. Там осот с краю, а посреди трава отросла мягкая, зеленая — красота!
Место и правда оказалось райским. Широкая, ровная коса, покрытая густой, низкой, изумрудной травой, напоминала ухоженный горный луг. С одной стороны тихо журчала обмелевшая основная река, с другой тянулось сухое, каменистое русло старой протоки, за которым стеной поднимался высокий берег с вековыми пихтами. После черного сруба «Монашки» здесь дышалось легко и свободно.
— Вот это другое дело, — повеселел Игорь, оглядывая поляну. — Альпы! Ставь машину мордой к сухой протоке, на выезд — завтра с утра без лишних маневров рванем на трассу.
Никто не почуял подвоха: трое — городские, не видевшие большой горной воды, а северянин Палыч привык к широким, медленным рекам тундры, где не бывает внезапных верховых паводков. Костя же, убаюканный сухим летом и желанием угодить компании, махнул рукой на привычные таежные правила.
Днем покидали спиннинги. Костя с Палычем по старинке натянули тяжелые резиновые болотники, а Игорь щеголял в дорогих толстых забродниках из неопрена — чтобы не таскать лишнюю резину и не морозить ноги в ледяной воде.
— Буржуйская одежда, — хмыкнул Костя, оглядывая его плотный, как гидрокостюм, комбинезон. — Зацепишься за сук в тайге — порвешь в лохмотья.
— Зато я по пояс в воде стою и не чувствую, — отмахнулся Игорь, затягивая поясной ремень.
К вечеру с гор потянуло сыростью, где далеко громыхнуло.
— Эй, рыбак! Да брось ты эту рыбу, иди к нам! В картишки перекинемся, накатим!
Уговорили. Мы немного посидели и разлеглись по нарам.
Среди ночи задняя дверь кунга скрипнула — кто-то снова вышел до ветру. Вернулся, хлопнул дверью, зашуршал в темноте. Из угла раздалось сонное, ворчание Палыча:
— Эй, ты чего? Неужто на ноги себе отлил? Что так мокро-то?
Снова в тесной жестяной коробке мужики захрапели на все голоса. Я не мог заснуть, и только провалился в тяжелую дремоту, как раздался громкий голос Палыча:
— Рота, подъем! Вода в кунге!
Я спустил ноги с нар и по щиколотку ушел в холодную воду. Снаружи стоял какой-то тсранный гул.
Я выглянул из-за плеча стоявшего у дверей Палычи и в свете фонаря сухая протока исчезла. Вместо нее между нашей косой и высоким берегом ревел мутный, стремительно прибывающий поток. Коса превратилась в стремительный перекат.
— Ерунда, сейчас выедем! — крикнул Игорь, впопыхах натягивая свои неопреновые вейдерсы и затягивая поясной ремень.
Чтобы попасть за руль, Игорю нужно было ещё выйти наружу и пробраться вдоль борта. Игорь, держась за поручни, по пояс в ледяной воде дошел до водительской двери и нырнул внутрь.
Через секунду фары резанули ночь, осветив кипящий, бурый ад вокруг машины, и зарокотал двигатель.
Костя выскочил на подножку, окинул взглядом кипящую протоку до берега — там было метров пятнадцать, вода доходила примерно по колено, но поднималась на глазах — и заорал так, что перекрыл рев мотора:
— Игорь, газуй! С ходу рвем через протоку на берег! Пока вода не поднялась выше мостов — проскочим на пониженной! Медлить нельзя, через пять минут нас смоет!
— Куда лезть?! Там промоины, перевернемся к чертовой матери! — крикнул он в открытое окно кабины. — Надо лебедку разматывать, за берег цепляться!
— Да не успеешь ты с лебедкой! — взревел Костя, багровея. — Проскочим так, я эту протоку днем ногами прошел, там галька плотная! Жми!
В спор вступил Палыч.
— Отставить рисковать! Машину угробим и сами утонем! Игорь прав — без страховки в поток не лезем. Костя, бери трос лебедки и тяни к той толстой пихте на берегу! Только быстро!
Костя спрыгнул в ледяную воду, схватил тяжелый стальной крюк с переднего бампера и пошел напролом в кипящую протоку — выполнять чужой приказ, в который сам не верил. Он сделал два шага, три... Вода ревела, била в грудь. Костя уперся, наклонился вперед, как бык, таща за собой тяжелый канат. Еще метр — и вдруг дно ушло из-под ног. Очередной мутный вал с плывущим валежником ударил в бок, сбил здоровяка с ног, как щепку, и потащил в стремнину. Костя успел только мертвой хваткой вцепиться в крюк и петлю троса, уходя под воду с головой.
Игорь из кабины увидел в свете фар, как пропала огромная фигура и натянулся в сторону русла трос. Не раздумывая, он дернул рычаг лебедки на намотку. Мотор взвыл, барабан заскрежетал, выбирая слабину. Через несколько бесконечных секунд из бурой пены у самого бампера показалась голова Кости — синяя, задыхающаяся, с выпученными от ужаса глазами. Мы с Палычем, перегнувшись через борт, втащили его обратно в кунг — обмякшего, тяжелого, как мешок с мокрым песком.
Драгоценные минуты были упущены — протока превратилась в ревущую реку, отрезав путь на берег.
— Пропали, штабной! — прохрипел Костя, глядя на Палыча дикими глазами.
Поток сверху ударил прямо в корму — в плоскую заднюю стенку кунга, как в парус, толкая машину вниз, в пороги. Чтобы не опрокинуться, нужно было развернуть «шишигу» носом против течения.
— Разворачивай ее! Носом против воды ставь! — заорал Палыч.
Игорь дал газу. И в ту секунду, когда машина встала поперек косы, произошло самое страшное. Не было ни удара, ни треска — «шишига» сорвалась с места пугающе плавно. Галька под колесами просто поплыла, исчезло сцепление с землей, и многотонный грузовик, как неуклюжая баржа, медленно потянуло боком в главное русло.
Река подхватила его и понесла на поворот, срезая угол через затопленную нижнюю террасу — старую вырубку, заросшую кустарником. Машина тяжело раскачивалась на волнах, с каждым метром все глубже зарываясь носом в мутную, кипящую воду. Кабина уходила под поток первой — вода уже плескалась у лобового стекла, фары светили куда-то в бурую глубину, а двигатель все еще упрямо, захлебываясь, тарахтел под капотом.
— Игорь, бросай ее! Вылезай! Захлебнешься, мать твою! Вылезай из кабины!
И тут раздался глухой металлический скрежет и тяжелый толчок снизу. Машину дернуло так, что мы посыпались с лавок. Мосты и рама «шишиги» намертво налетели на крепкие, спиленные когда-то лесорубами лиственничные пни. Двигатель чихнул, захлебнулся водой и заглох.
Неужели спасены. Но вода в кунге продолжала расти — по пояс, по грудь. Ледяной холод сжал ребра железным обручем, выбивая воздух из легких. Меня накрыло тяжелое, ватное оцепенение — мысли замедлились, захотелось просто закрыть глаза и не двигаться. И тут по лицу хлестнул тяжелый, обжигающий удар — раз, второй. Палыч бил наотмашь, грубо, со всей дури, так, что в глазах посыпались искры и вспыхнула глухая, животная ярость — хотелось схватить его и дать в тыкву.
— Не спать! — рявкнул он мне в самое ухо, хватая за шиворот. — Замерзнешь стоя! Наверх!
Палыч уперся спиной в ледяную стену кунга, широко расставил ноги, сцепил пальцы в замок на уровне пояса:
— Наверх. По одному. Ногу мне в руки — и пошел. Я страхую, выйду последним.
Огромный Костя, первым встал на сцепленные ладони отставника, рванул на себя заклинившую крышку люка и вывалился на покатую крышу. Он тут же лег животом на скользкое железо, свесил вниз свои ручищи по локоть в проем и начал выдергивать нас из тонущего кунга одного за другим, как щенков за шкирку.
Игорь выбрался из залитой по руль кабины через окно в двери. А я, стоя в ледяной воде по самый подбородок, держал на вытянутых вверх руках единственный уцелевший гермомешок с теплыми вещами и спичками, стараясь не замочить его до самой последней секунды, пока Костины руки не вцепились мне в воротник куртки.
Мы выбрались на крышу. Вокруг стояла кромешная тьма, рев стихии и треск. Сверху, с гор, поток нес вырванные с корнем деревья — валежник летел мимо нас, как торпеды, глухо ударяя в борта грузовика.
Сквозь шум воды послышался голос Игоря. Он что-то жалобно бормотал, трясся от холода и страха. Костя стоял на коленях на мокром железе и, кажется, шептал молитву. А Палыч достал из нагрудного кармана размокший блокнот и огрызок химического карандаша, пытаясь дрожащими синими губами что-то написать.
И тут грянул удар.
Огромный, толстый топляк, несомый течением, со всей дури врезался комлем в лобовое стекло кабины. Стекло брызнуло осколками, и тяжелое бревно намертво заклинило внутри, торча наружу, словно гигантское весло.
Течение немедленно подхватило этот рычаг. Машину страшно качнуло, но топляк не сорвал нас с пней — он начал работать как волнорез. Несущиеся сверху кусты и бревна били в торчащий комель, обтекали его, и каждый новый удар с глухим скрежетом разворачивал «шишигу» боком к течению, вбивая ее мосты еще глубже в спасительные пни. Перед кабиной вырос плотный завал, отводивший главный удар воды в сторону.
Мы сидели на ледяной крыше кунга и ждали конца. Никто не сказал ни слова.
Мне показалось, что река начала отступать. По верхушкам деревьев скользнул луч. Опять галлюцинации? Потом из-за поворота послышался рокот мотора. Посреди реки двигался катер на воздущной подущке. На катере нас подсветили фонарём, корабль сбавил ход. В мегафон кто-то крикнул:
— Пострадавшие, дети и женщины есть?
Не дождавшись ответа, он двинулся выше и потом отдрефовал к нам.
— Ну ничего, продержитесь, вода падает, через пару часов выйдете! Почему без жилетов?
— Командир, помоги! — не своим голосом провыл Игорь. Я уже не верил в своё счастье. Костя как бы нехотя заёрзал по крыше. Военный сохранял молчание. Похоже, что он уже умер.
— Где-то здесь была ещё «Нива». Похоже, тоже смыло. Там женщины были! Пока не до вас!
Катер пошёл вниз по течению.
Когда вода спала до пояса, мы спустились с крыши. «Шишига» стояла посреди развороченного русла — покореженная, забитая илом, с торчащим из кабины бревном.
Мы достали из кунга только самое необходимое и пошли дороге, заваленой грязью и бурелому, десятки километров до деревни.
Шли долго и молча.
Ещё издалека увидели пункт спасателей. Добрались. Созвонились с городом. Через несколько часов за Игорем приехали друзья. Он быстро перекинул свои мокрые вещи в багажник, достал из кошелька несколько купюр, протянул Косте:
— Держи, хватит на автобус до города, — сел в машину и уехал.
Я взял у Кости мелочь пошёл в магазин. За прилавком стоял грузный бородатый мужчина.
Рассчитавшись за сигареты, я двинулся к двери, но вдруг вспомнил:
— А девушка? Кажется, в прошлый раз была девушка-продавец?
— Какая ещё девушка? — переспросил он так неприветливо, что я счёл за благо удалиться без понятия.
Прошел сентябрь. Прошел промозглый, серый октябрь. В начале ноября за окном повалил первый густой снег.
Вечером у меня зазвонил телефон.
— Привет! Ты поедешь на охоту? — без предисловий спросил Игорь. — Палыч в теме.
Я посмотрел на заснеженную улицу за окном.
— А Костя? — спросил я.
— Узнаем на месте.
— Когда выезжаем?
В трубке послышалась короткая, теплая усмешка:
— Выходи. Я стою внизу.
Свидетельство о публикации №226112102282