Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
Красный Хлестаков
Семнадцатый год случился внезапно. Как всегда, впрочем.
Люди, проснувшиеся в январе подданными его императорского величества, к декабрю обнаружили себя гражданами неведомой республики, в которой никто толком не знал, кто теперь главный, чем платят и по каким бумагам жить. Одни обрадовались. Другие приуныли. А третьи — и таких, надо сказать, оказалось немало — почесали в затылке и подумали: а ведь это, господа, возможность.
Возможность, между нами, была двоякая. Потому что Россия не просто изменилась. Россия раскололась. Одна её половина осталась дома, на пепелище привычного уклада, и училась жить по новым правилам. Другая — уехала. В Париж, в Берлин, в Харбин, в Константинополь, куда угодно, лишь бы подальше от товарищей с наганами.
И вот что интересно. Криминальный мир — а он, как известно, самый чуткий барометр эпохи — раскололся ровно по той же линии.
Одни жулики остались и принялись осваивать советскую азбуку: кожаные куртки, мандаты, печати, слова «пленум» и «поставить на вид». Другие подались в эмиграцию и там вспомнили всё, что знали о бархате, титулах и княжеских манерах.
Но и у тех, и у других в арсенале обнаружилась одна и та же старая, как мир, и вечно новая штука. Личина. Маска. Роль.
По-научному это называется самозванство.
________________________________________
Надо сразу сказать: самозванство в России — не какая-нибудь там завозная мода. Это, можно сказать, наша национальная традиция, сравнимая по древности с блинами и смутным временем, которое, кстати, от самозванцев и пошло.
Стоило в стране случиться беде — и на горизонте немедленно появлялся кто-нибудь, объявлявший себя то чудом спасшимся царевичем, то покойным государем, то сыном государя. Лжедмитрии — раз, два, а потом и третий. Емельян Пугачёв, назвавшийся Петром III и устроивший из этого целую войну. Лжеалексеи — якобы сыновья Петра Великого. И даже Лжеиваны — «выжившие» Иван VI, которого, если кто помнит историю, убили ещё в 1764 году, но кого это когда останавливало.
То есть русский человек испокон веку относился к титулу с мистическим трепетом. Скажи ему «князь» — и он подтянется. Скажи «государь» — и он шапку снимет. А скажи «я, собственно, и есть государь» — и он уже несёт тебе хлеб-соль и последнюю рубаху.
Этим и пользовались. Веками.
К началу двадцатого века тип самозванца никуда не делся — он просто надел сюртук от лучшего портного и выучился говорить с достоинством.
________________________________________
Александр Куприн, писатель, знавший русскую жизнь не понаслышке и умевший разглядеть в ней главное, описал этот типаж ещё до революции — и описал так, что хоть сейчас вешай портрет в рамке:
«Он одевается у самых шикарных портных, […] носит громкий (и, конечно, вымышленный) титул. […] нередко отличается изящными манерами. Его проделки с ювелирами и банкирскими конторами часто носят на себе печать почти гениальной изобретательности, соединённой с удивительным знанием человеческих слабостей. Ему приходится брать на себя самые разнообразные роли, начиная от посыльного и кончая губернатором, и он исполняет их с искусством, которому позавидовал бы любой первоклассный актёр».
Прочитайте последнюю фразу ещё раз. «С искусством, которому позавидовал бы любой первоклассный актёр».
Вот вам и ключ ко всей нашей истории. Русский самозванец — это не вор. Это артист. Вор крадёт кошелёк. Артист крадёт роль, зал и аплодисменты, а кошелёк прилагается как гонорар.
И вот что самое обидное для правоохранительной системы: публика-то — восхищалась.
________________________________________
Теперь представьте, что случилось с этим артистом, когда в стране сменился весь театр. Декорации — в щепки. Афиши сорваны. Прежние роли — «князь», «граф», «его превосходительство» — больше не котируются, а то и вовсе опасны: скажешь такое в 1920-м на улице, и до вечера не доживёшь.
Что делает артист, когда зал сменился?
Он переучивает текст.
И вот на советской сцене появляется новый герой. Вместо титула у него — должность. Вместо княжеской грамоты — мандат. Вместо герба на дверях — красная звезда на кожанке и табличка «Наркомат». Он уже не говорит «je vous en prie». Он говорит «товарищ» и «по партийной линии». Он не разбирается в генеалогии Рюриковичей — он разбирается в структуре наркоматов и знает, к какому окошку идти за печатью.
Потому что в Советской России титул «комиссар» стал звучать для доверчивого человека не хуже, чем когда-то «князь». Даже, пожалуй, получше: князь в 1920-м мог и пострадать, а комиссар — мог посадить.
Менялись слова. Магия звания — оставалась.
________________________________________
А тем временем за границей, в Париже и Берлине, в эмигрантских кружках и русских ресторанах с самоварами и балалайками, сложился второй, зеркальный мир. Мир утраченных состояний и потерянной иерархии.
Представьте себе кафе на парижской улице, за столиком сидит старик с орденом на шёлковой ленте и рассказывает, что он, дескать, происходит оттого самого рода, и имение у него было под Смоленском, и бриллианты жены сейчас в одном надёжном сейфе в Константинополе, а на днях должны прийти из России друзья с фамильными драгоценностями, спрятанными от большевиков. Выслушают. Поклонится ему сосед. А через неделю у соседа пропадёт бумажник — и старик исчезнет. Вместе с сейфом в Константинополе, кстати, тоже. Потому что сейфа не было никогда.
Мир эмиграции жил ностальгией. А где ностальгия, там и вера в титул, в графское достоинство, в «настоящего» русского человека, сохранившего честь среди пепла. И где вера — там жулик. Радостно, с поклоном и грассирующим «р», протягивающий руку за вашим кошельком.
Вот только в эмиграции он играл не комиссара, а князя. Ровно наоборот. Потому что там был спрос на князей.
________________________________________
И вот здесь мы подходим к главному.
История, которую я хочу вам рассказать в этой новелле, — не про одного конкретного человека. Их было много: красных Хлестаковых, белых Голицыных, профессоров без дипломов, комиссаров без мандатов, князей без родословных. Одни кончали тюрьмой, другие — богатством, третьи — тихим, но вполне уютным забвением где-нибудь в провинции.
Но есть среди них один, которого я выбрал стержнем всего рассказа. Потому что он — идеальный портрет эпохи. Кавказец, приехавший в Москву в начале двадцатых, назвавшийся героем Гражданской войны и 27-м бакинским комиссаром. Человек, которому прощали всё, пока он был нужен. И который к 1935 году дослужился до директора московского отделения «Интуриста».
Его звали Сергей Месхи.
Ставил ли он себе целью карьеру, когда впервые надевал на себя чужую биографию? Или всё вышло само — по-русски, по-хлестаковски: сначала соврал, потом удивился, потом вошёл во вкус, потом стал директором? Мы, положа руку на сердце, никогда не узнаем.
Но вот что мы знаем точно: если бы Николай Васильевич Гоголь жил в двадцатые годы двадцатого века и заглянул в приёмную какого-нибудь наркомата, он бы нашёл там готового персонажа. В сапогах, с портфелем, с мандатом и с совершенно честными глазами.
«Ко мне едет ревизор? — спросил бы нарком. — Помилуйте, я сам ревизор».
Глава 2. Красный Хлестаков: как из ничего сделать комиссара
Итак, у нас новая сцена. Кулисы — красные. Реквизит — мандаты. Костюмы — кожанки и косоворотки. Актёры — те же, что и раньше, только переучивают текст.
Хлестаков, если кто забыл, был мелким петербургским чиновнишкой, которого в уездном городе приняли за ревизора. Гоголевский герой ничего для этого не делал: люди сами его соврали, а он лишь не стал разочаровывать. «С Пушкиным на дружеской ноге», «один раз меня заменили чуть ли не главнокомандующим» — и всё это с самой честной физиономией, потому что врал-то он самозабвенно, но при этом почти искренне.
Триста лет спустя в уездном городе уже никто не ждал ревизора из Петербурга. Ждали комиссара. И вот тут-то выяснилось: чтобы стать комиссаром, вовсе не обязательно им быть. Достаточно, чтобы в это поверили. А лучше всех в это верили сами советские учреждения — у них, в отличие от частных лиц, была на доверчивость служебная смета.
________________________________________
Начнём с азов. «Советский» язык осваивался быстро и легко — в нём, если разобраться, было всего три фразы и один падеж. «По партийной линии», «поставить на вид» и «есть мнение». Остальное — интонацией. Скудновато против дворянского «je vous en prie», но зато как мобилизует.
Потом — документы. Здесь, надо отдать должное новой власти, было раздолье. Гражданская война, разруха, тысячи людей перемещаются, учреждения только формируются, архивы не свёрстаны, а у каждого второго — то анкета утеряна, то трудовая книжка сгорела, то он вообще прибыл с фронта и как его зовут, никто не помнит. На чёрном рынке торговали не только спичками и кокаином, но и бланками. Бланки шли нарасхват — вместе с печатями, штампами, вкладышами и справками в три предложения, подписанными «уполномоченным по».
Кстати, о печатях. В отделе, где надо было получить печать, не спрашивали, кто ты. Спрашивали, есть ли у тебя бумага с другой печатью. Печать, удостоверяющая твою нужность, выдавалась тому, кто уже кем-то удостоверен. Чистая математика: чтобы стать настоящим, нужно было сначала стать условно настоящим. А поскольку условно настоящим в ту эпоху становился каждый второй без всякой проверки — шансы были прекрасные.
Вот тут и появляется наш герой.
________________________________________
Сергей Месхи приехал в Москву с Кавказа в начале двадцатых. Никакой родословной. Никакого мандата. Просто молодой человек с горящими глазами и уверенностью, что в новой России можно всё, если не бояться.
И он не стал бояться.
Первое, что придумал — биографию. Биография в те годы была товаром ходовым и проверяемым, что особенно ценно, — почти никак. Месхи объявил, что он герой Гражданской войны.
Ход, надо сказать, тонкий. Герой Гражданской войны — фигура, к которой нельзя было подступиться с расспросами. Кто его проверит? Где? В какой части он воевал? А у какой части сохранились списки? А какие списки уцелели? А если списки и уцелели, то в них фамилий на треть меньше, чем должно быть. И вот из этой арифметической дырочки в советском документообороте, из этой трещинки между бумагой и реальностью скромный кавказский юноша и выудил свою первую должность.
На этом он не остановился.
Потому что герой Гражданской войны — это, конечно, хорошо, но есть кое-что пожирнее. И он объявил, что он — двадцать седьмой бакинский комиссар.
Тут надо сделать отступление, потому что про двадцать шесть бакинских комиссаров в ту пору знал каждый.
________________________________________
В 1918 году в Баку, в самый разгул Гражданской, власть ненадолго захватили большевики. А потом пришли англичане, а потом власть большевиков пала, и двадцать шесть человек, стоявшие во главе той недолгой власти, были вывезены в Закаспий. И — нежно так — в ночь на 20 сентября 1918 года, в песках между станциями Перевал и Ахча-Куйма, их расстреляли. Двадцать шесть человек. Все до одного.
А что было в Баку до этих двадцати шести? Была власть ещё более ранняя, которую возглавлял Бакинский совет. И там было ещё двадцать шесть. Сегодня в Баку это называется очень просто: двадцать шесть бакинских комиссаров. И по сей день на площади их именем — обелиск и вечный огонь.
А теперь внимание — фокус.
Из тех двадцати шести не расстреляли одного. Шаумян? Шаумян, увы, тоже расстрелян. Джапаридзе? Тоже. А один — не вполне. Один умер раньше, в сентябре, в тюрьме и от других причин. И, стало быть, в официальном списке «расстрелянных» его фамилия — на положенном месте, в скорбном перечне.
Но покойник-то к 1920-м годам, если рассуждать формально, «расстрелян» не был. Он умер. А кто умер, но в списке — тот, с точки зрения ловкого человека, мог бы быть и не умер. Документы-то утеряны. А идеологическая нужда в герое — есть. И вот на этой тонкой, как папиросная бумага, разнице между «умер» и «расстрелян» — и устроился двадцать седьмой комиссар.
Плакала ли советская власть по двадцать седьмому? Советская власть радовалась.
Потому что сам по себе факт, что из двадцати шести комиссаров один уцелел, — был для советской пропаганды подарком невиданным. «Выжил, страдал, выдержал, вернулся к делу революции» — это же лучше любого плаката. И плакат можно рисовать, и статью в «Правде», и на президиуме посадить. И вот Месхи, вчера ещё никому не известный молодой человек, начинает ездить по стране — рассказывать.
Где сидел, как бежал, как шёл через пустыню, как выносил на плечах раненого товарища. Публика рыдала. У Месхи был дар — он рассказывал так, что верили. Возможно, он и сам верил: у человека, ведущего двойную биографию, к третьему году с ней происходит полный симбиоз. Как у актёра, играющего роль двести раз подряд, — начинают дрожать слёзы в нужном месте, совершенно непроизвольно.
Дальше — по восходящей. Москва, приёмная, комиссии, мандаты, продвижение. Его впихивают в распределения, включают в комиссии, отправляют в командировки — не потому, что проверили, а потому, что не проверять выгоднее. Проверить — значит засомневаться в легенде о Двадцати Седьмом. А засомневаться в легенде — идеологически опасно.
Так, из ничего, из дырки между списками, из чужого мёртвого имени, — построилась карьера.
________________________________________
А теперь давайте, господа, отвлечёмся от Месхи и посмотрим, как работала та же технология у его коллег. Потому что Хлестаков в ту эпоху был не один. Их была целая галерея. И каждому требовалось только одно: чтобы его не проверили. А не проверить было легко, потому что учреждения по всей стране приучались верить бумаге, а бумагу — можно было купить.
Вот, например, Халфин. Парень родом из Тифлиса — что-то у меня сегодня всё с Кавказа, но оно и понятно: в двадцатые там был настоящий инкубатор ловких людей. Халфин не стал придумывать ни биографии, ни комиссарства. Он взял телефон.
«К вам придёт прекрасный парень, всячески рекомендую, комсомолец Халфин», — говорил он в трубку. Своего же начальника. Прекрасный парень действительно приходил — и его принимали. Так Халфин сначала попал в Наркомат внешней торговли. Потом — в Наркомат юстиции. А потом — на два года в тюрьму. Потому что телефонный звонок — это хорошо, а хорошие документы — лучше, а у Халфина документов как раз не нашлось.
Облом, как говорят сегодня. Смекалка была, а бумаги не было.
А вот был и вовсе апофеоз жанра — гражданин, арестованный в 1925 году. У него нашли документ, подтверждающий, что он участвовал в революции 1905 года. Трижды проверьте: 1905-го. А самому гражданину было двадцать пять лет.
То есть в 1905-м ему было пять. Пять лет. Он вышел на баррикады, вероятно, с соской во рту и с прокламацией в кулачке.
И документ его не смутил. И получившего этот документ — тоже.
________________________________________
Была ещё очаровательная категория — с титулом, но не княжеским, а идеологическим. В стране, где всё определял классовый подход, вдруг обнаружилось, что родство по линии Маркса — это тоже социальный лифт. По стране ходили «внуки Карла Маркса» и «племянники Энгельса». Им, разумеется, верили. Где-то они читали лекции о диамате, где-то получали пайки, где-то просто жили и наслаждались.
А Михаил Булгаков — тот, что потом напишет про кота и трамвай, — зафиксировал в те годы один случай. Такой, что хоть в фельетон.
В провинциальное учреждение пришёл человек и объявил, что он — брат Луначарского. Наркома просвещения Анатолия Васильевича. Пришёл, надо сказать, не просто так: командирован, чтобы это учреждение возглавить.
Но — беда-то какая! Пока он ехал, его ограбили. Ну, как ограбили? В дороге. Всего ограбили. Документы — тю-тю. Чемодан — тю-тю. Всё пропало.
И сотрудники учреждения — благородные, отзывчивые советские служащие — не стали чинить препятствий брату наркома. Брату, сами понимаете, наркома всесоюзного значения. Они дали ему одежду. Предметы первой необходимости. И пятьдесят рублей аванса.
Потому что нельзя брату Луначарского на посту директора учреждения сидеть без одежды и без денег до зарплаты. Не тот масштаб.
Больше они своего шефа не видели.
________________________________________
Это не были шутники, розыгрыши или самодеятельность. Это была система. Она существовала не вопреки советской власти, а благодаря — или, точнее, в щелях, которые эта власть сама и оставила: разруха, кадровый голод, культ бумаги, вера в звание, отсутствие перекрёстных проверок, отсутствие телефонов, отсутствие связи, и главное — всеобщая готовность верить тому, у кого кожанка, портфель и справка.
Не важно, что на справке была чужая печать. Важно, чтобы был кто-то, кто скажет: «Да это же брат Луначарского, что вы, я лично знаю Анатолия Васильевича, это же вылитый».
А был ли кто-то, кто действительно знал Анатолия Васильевича, — вопрос уже второй. Может, и был. Впрочем, и ему могли соврать заранее. У Хлестакова же всё началось со лжи, сказанной в сторону. У советского Хлестакова — с бумаги, купленной на рынке. Только и разницы, что Гоголь кончил пьесу немой сценой, а нам всё предстоит ещё посмотреть.
________________________________________
А пока — наш двадцать седьмой комиссар ехал по Москве в трамвае. В сапогах, с портфелем, с мандатом, в котором было прописано всё, что надо, и не написано ни слова правды. За окнами мелькали вывески, горели звёзды на клубах, шли граждане с таким же выражением лица, как у него, — тревожно-вдохновлённым.
Он был молод. Он был нагл. И он знал то, чего не знали его будущие биографы: в новой России главное — не должность. Главное — вовремя не напороться на проверку.
Трамвай звякнул на повороте.
Никто в него пока не вцепился.
Глава 3. Сооруди себе учреждение
Теперь, господа, мы подходим к высшему пилотажу. К тому, что отделяет мелкого жулика от художника. Потому что одно дело — прийти в советское учреждение и соврать. И совсем другое — самому стать этим учреждением.
Задумайтесь на минуту: зачем куда-то идти и у кого-то просить, если можно заказать вывеску?
Вот с такой примерно мыслью и жил в Москве двадцатых годов гражданин по фамилии Левяго. О его биографии история сохранила немногое — а жаль, потому что человек он был незаурядный. Но сохранилось главное: то, как он действовал. А действовал он с размахом, с разметкой, с размахом в исполнении и с той солидностью, которая всегда отличает людей, у которых за душой нет ничего, кроме двух печатей.
Левяго основал «Центральное управление по оказанию научно-технической помощи и внедрению новейших достижений в строительную промышленность».
Прочитайте ещё раз. Медленно.
Центральное. Управление. По оказанию. Научно-технической. Помощи. И внедрению. Новейших. Достижений. В строительную. Промышленность.
Это не шутка. Это не пародия. Это — реально существовавшая вывеска. Она висела на дверях. И за этими дверями сидели люди.
Потому что — а вы как думали? — Левяго не стал изобретать одно название. Он изобрёл структуру. У него был штат. У него были столы и стулья. У него был, разумеется, кабинет начальника — не слишком роскошный, чтобы не бросаться в глаза, но и не слишком скромный, чтобы внушать. У него были часы приёма. У него была, простите за выражение, приёмная.
И самое главное — у него была печать.
________________________________________
Печать заказали. Заказать официальную печать в те годы было не так сложно, как может показаться: достаточно было прийти в мастерскую, где резали штемпели для учреждений, и предъявить... а что, собственно, нужно было предъявлять? Ровным счётом ничего. Мастер не спрашивал, существует ли наркомат, для которого режут подошву. Мастеру платили — мастер резал. Он не был фискальным органом. Он был ремесленником. Ему платили за работу, а не за проверку.
Печать Левяго вырезали. Затем открыли счёт в сберегательном банке. Положили кассира, или бухгалтера, или кого-то, кто умел прилично выглядеть и подписывать бумаги с достоинством — главное, чтобы подпись не дрожала.
Теперь учреждение жило.
И вот тут начинается то, ради чего вся затея и затевалась.
Левяго не стал брать взятки. Это было бы пошло и мелко. Он стал брать заказы.
Через людей, которые не догадывались, что участвуют в афере, он вышел на школы и вузы. На школы и вузы выходят через что угодно — через профкомы, через завучей, через методбюро, через заведующих учебной частью, — везде есть уважаемые люди, которые что-нибудь да подпишут, если им объяснить, что дело государственное. И объяснил.
Управление, дескать, только-только создано, задача — внедрение новейших достижений, вот вам договор: «Управление обязуется изготовить и поставить наглядную агитацию». Плакаты, лозунги, наглядные пособия для кабинетов политграмоты, схемы пятилетки в красках. Ну как не заказать? Такая солидная организация. Такие бланки.
Заказы посыпались. И на счёт организации — настоящий, в настоящем сберегательном банке — потекли настоящие деньги. Не миллионы. Но восемнадцать тысяч рублей. По тем временам — ощутимая сумма. По тем временам восемнадцать тысяч рублей — это, если переводить на бытовой язык, несколько автомобилей, приличный дом или очень долгий и очень сытый отпуск.
Курьёз был в том, что плакаты никто и не думал изготовлять. У Левяго не было ни типографии, ни художников, ни даже приличного запаса бумаги. Он брал авансы. Он брал предоплаты. Он брал «за подготовку материалов». А потом наступал торжественный момент, когда заказчики начинали робко напоминать, что, дескать, где же плакаты. И тогда Управление — тоже торжественно — сообщало, что «в связи с реорганизацией и уточнением плановых заданий сроки поставки переносятся».
Плакаты всё не шли и не шли. Сроки всё переносились и переносились. А Управление, тем не менее, жило, дышало, отвечало на письма, выдавало справки и даже, кажется, планировало расширение.
Чем кончилось? Рано или поздно у любой вывески появляется недовольный посетитель. И если вывеска — единственное, что у вас есть настоящего, то недовольный посетитель — это конец. На этот случай бланк приказа о ликвидации у Левяго, надо надеяться, был заготовлен заранее. Историки, к сожалению, не уточняют, успел ли он его подписать.
________________________________________
Эта история — не анекдот и не исключение. Это метод. И метод этот работал не только в Москве. Пожалуй, даже лучше всего он работал в провинции.
Об этом стоит сказать отдельно, потому что слишком часто жуликов представляют эдакими городскими щёголями. На самом деле настоящая жила — это уезд. Маленький город, где все на виду и потому рядом с каждым местным — доверие. Где приезжий с бумагой — событие. Где проверить бумагу — негде и не у кого. Где позвонить — некуда, потому что телефона нет. Где до губернии вёрст восемьдесят, а до «поставить в известность» — две недели на лошадях. Где сбежать — легко, а догнать — почти невозможно.
Американский историк Шейла Фицпатрик, одна из самых вдумчивых исследовательниц советского общества, специально занималась этим вопросом — мошенничеством в Советской России. И пришла к выводу, который звучит почти обидно просто: значительная часть подобных афер происходила именно в провинции, где люди были доверчивее, а проделки легче сходили с рук.
Доверчивее — не потому, что глупее. А потому, что в уезде к бумаге привыкли верить свято. В уезде бумага с печатью — это не документ, это почти икона. Крестьянская реформа, раскулачивание, твёрдое задание, наряд, мобилизация — всё в жизни маленького человека решалось бумагой. И если бумага вам предъявлена — вы не станете её оспаривать. Вы её примете с поклоном. Как приговор. Как благословение. Как что угодно, кроме того, что она есть на самом деле, — дешёвую подделку с чужой печатью.
И ещё одно. Фицпатрик отмечает: побороть «ротозейство» советских чиновников не удавалось десятилетиями. Десятилетиями! То есть власти прекрасно понимали, что их обманывают. Прекрасно понимали, как. И всё равно не могли остановить — потому что борьба с доверчивостью требовала того, чего не было: телефонов, связи, образования бюрократов и контроля документооборота. Когда в пятидесятые и шестидесятые всё это построили, явилось чудо — аферы сократились сами собой.
Выходит, мошенников победили не призывы к бдительности, не суды, не расстрелы, а — связь и образование. Правда, обидно звучит?
Впрочем, к этим временам мы ещё вернёмся. А пока — пойдёмте в провинцию. Где-то на станции в этот самый час стоит приезжий человек с портфелем. И двое уважаемых граждан уже идут к нему навстречу с хлебом-солью.
Портфель, надо сказать, у него пустой.
Глава 4. Русский князь на экспорт
А теперь, господа, перенесёмся из уездного города в Париж. Из приёмной провинциального наркомата — в русский ресторан на авеню. Поменяйте сапоги на лаковые туфли, портфель — на монокль, а «товарищ» — на «ваше сиятельство». Сцена та же. Актёры те же. Только текст другой.
Потому что в эмиграции советский самозванец не котировался. Там никто не поверил бы человеку с мандатом и красной звездой. Там нужен был титул. И титул находился — за небольшую доплату.
________________________________________
Чтобы понять, почему князья в Париже работали лучше комиссаров в Туле, надо понять, из чего состоял эмигрантский мир. Это был мир утраченных капиталов. Люди, которые ещё вчера были владельцами имений, заводов, акций, домов и всей той сложной системы социальных связей, которая и называется «положением в обществе», в одночасье оказались владельцами одного чемодана и одного воспоминания. Чемодан можно было продать. Воспоминание — нет. Воспоминание было единственным имуществом, которое не подлежало национализации.
И вот в этом мире — мире, который жил ностальгией по старой России и, что важнее, по старой иерархии, — статусная биография стала валютой. Князь, граф, генерал, профессор, бывшая фрейлина императрицы, наследник фабриканта — эти слова открывали двери, приглашали на приёмы, впускали в салоны, где рассказывали друг другу про былые времена и про то, как скоро всё вернётся.
Иными словами, в эмиграции спрос был. А если есть спрос — подоспеет и предложение.
Русская парижская газета «Иллюстрированная Россия» в 1925 году пошутила на эту тему — и пошутила так, что лучше не скажешь:
«Самое редкое явление — ветеринар, не именующий себя профессором».
Оцените изящество. Ветеринар. Профессор. Это же целая картина мира в одной фразе. В Париже все были профессорами. Ветеринар, не назвавший себя профессором, — это уже раритет, как белый слон. И газета, надо сказать, не преувеличивала: титулы в эмиграции росли, как грибы после дождя, и на каждого реального доктора наук приходилось два вымышленных, а на каждого вымышленного — ещё один, вымышленный для перепродажи.
И вот на эту сцену выходят аферисты. Но не в кожанках. В смокингах.
________________________________________
Первый герой — Николай Малахов. До революции — актёр. Петроградский, с образованием, с манерами, с дикцией, поставленной на сцене. В Берлине он сначала объявил себя профессором медицины — но медицина, сами понимаете, требовала практики, а практика вела к пациентам, а пациенты — к разоблачению. Пришлось сменить амплуа. И Малахов переквалифицировался в князя Голицына.
Тут надо отдать актёру должное. Голицыны — род старинный, в нём было столько ветвей, что сам чёрт ногу сломал бы, разбираясь в родословной. Малый, никому не известный Голицын — «из младшей ветви», «наследник южного имения», «племянник того самого» — был почти неопровержим. А Малахов ещё и играл безупречно. Он познакомился с немецкими аристократами — настоящими, титулованными, у которых в родословной было учтено всё, включая, вероятно, фамильные лошади. И «одолжил» у них много денег.
«Одолжил» — не «выманил», заметьте. Это разница, и Малахов её чувствовал. Выманивают у простака. А одолжить можно у достойного человека, который за честь почитает помочь русскому князю в трудную минуту. Кредит князю Голицыну — это не подачка, это инвестиция в доброе имя.
Князь Голицын скрылся. Поблагодарив. С достоинством. В гримёрке не оставив адреса.
________________________________________
Второй персонаж — его родственник по ремеслу. Назовём его так, как его звали в газетах: «адмирал князь Трубецкой». Адмирал. Князь. Трубецкой. Три титула в одном пакете.
В отличие от Голицына-Малахова, этот обратил взор на немецких аристократок. Вероятно, потому что аристократки — создания романтические и в делах чести разбираются лучше, чем в залогах. «Адмирал» был в меру обаятелен, в меру загадочен, рассказывал про Цусиму, про штормы, про героизм. И, чтобы не растекаться мыслью по древу, скажем так: становился «женихом». На недолгое время. Следующим этапом помолвки, как правило, была пропажа драгоценностей невесты.
Историки сообщают, что барышни на удочку «русских дворян» попадались особенно легко. И я прошу вас здесь не усмехаться над невестами. Потому что дело не в глупости, а в том ореоле, который создавала литература. В головах у образованных немок жил образ русского офицера — из Достоевского, из Толстого, из оперы: страстный, загадочный, с роковой биографией, с роковой страстью. А тут — живой, с адмиральским чином, с княжеским титулом. Кто устоит? Никто. Тем более что «Трубецкой» и сам умел подать. Не зря же Малахов учился на сцене — а «Трубецкой» учился у Малахова.
И ещё один — Х. Глеклер, русский немец с Украины. Хитрый малый, ставивший на другую струну: он был «русским офицером». Обещал женитьбу. Просил денег в долг «до получения наследства из России». Скрывался. Классика.
________________________________________
Но был и совсем изящный случай — потому что в нём участвовала женщина.
В 1925 году в Германии судили немку, представлявшуюся «русской баронессой Илонкой фон Чайковой».
Тут, господа, надо остановиться и оценить замысел. Некая гражданка Германии — в общем-то, даже не эмигрантка, — выдумала себе русское имя. Причём выдумала его так, что никто из немцев не мог засомневаться в его подлинности: «Илонка» — уменьшительное, «фон Чайкова» — с приставкой, всё правильно, аристократика. «Баронесса» — понятие более низкое, чем княгиня, но зато и менее проверяемое. И — романтическое сияние изгнанницы, «вырвавшейся из большевистского ада», которой нужна помощь.
«Илонка» действовала в Польше и Германии. Объект — мужчины. Метод — обаяние и жалость. Результат — деньги.
А дальше самое интересное. Её поймали. Привели в суд. И она, не растерявшись, стала доказывать судье, что она действительно баронесса.
Судья, к несчастью для неё, хорошо знал Россию. И знал, что такого русского имени — «Илонка фон Чайкова» — не существует. Что «Илонка» — это домашняя кличка, каких в России тысячи, но ни одна русская аристократка не станет подписываться «фон Чайкова». Потому что «фон» — приставка немецкая, в русском дворянстве её нет. А «Чайкова» — фамилия из другого ряда, не дворянская, а, скажем так, купеческая.
Осуждена. Один год и девять месяцев тюрьмы.
И вот тут, дорогие мои читатели, я хочу сказать вам: для настоящего самозванца приговор суда — это не финал. Это рецензия. Пусть даже недобрая. Жизнь «Илонки» — уже поставленный спектакль. Пусть и снятый с репертуара.
________________________________________
Но настоящий апофеоз этого жанра случился не у Малахова, не у «Трубецкого» и не у «Илонки». Он случился у одного человека, чьё имя история не сохранила — и в этом своя ирония.
В 1932 году французская полиция арестовала русского, который более десяти лет жил мошенничествами. Десять лет. Понимаете? Это не эпизод, это карьера. Это, простите, уже не афера — это профессия.
И вот что поражает. Последние пять лет из этих десяти он жил под десятками разных имён. Менял внешность. Гримировался. Вёл, судя по всему, какую-то головокружительную, невидимую жизнь, в которой был то одним человеком, то другим, то третьим, и ни разу не попался.
Сумма, которую он «занял» у разных людей, — больше миллиона марок. По тем временам на эти деньги можно было купить улицу в Берлине. Или две.
А метод, которым он брал деньги, — святая святых эмигрантского самозванства, — был всегда один и тот же. Он «ждал наследства».
Богатый дядюшка в России. Фамильные драгоценности, спрятанные от большевиков. Друзья, которые должны приехать из Константинополя с сундуком. Доверенное лицо, которое вот-вот переведёт деньги из Швейцарии. Малейшая отсрочка — и вот эти миллионы у него в руках. А пока — одолжите, господа, немного до той поры.
И одолжали. Потому что — а вдруг правда? А вдруг и впрямь у человека дядюшка в России? А вдруг наследство? А вдруг это тот самый шанс, о котором все говорят, но мало кому достаётся?
Это было самое надёжное мошенничество в мире. Потому что оно эксплуатировало не жадность — а надежду. Надежду на восстановление старого мира. Надежду на возвращение былого. Надежду, что где-то там, за большевистским горизонтом, ещё лежат бриллианты, ещё есть дядюшки, ещё цела Россия.
А того, кто эту надежду продавал, — прощали. Почти так же, как когда-то прощали Хлестакова. И вот в этом — суть.
Глава 5. Конец эпохи самозванцев, или Почему мы до сих пор им аплодируем
Итак, господа, мы подошли к финалу. Пора выключить свет в гримёрке, собрать реквизит и подвести итог.
Потому что у всякого спектакля есть последний акт. И у эпохи самозванцев он тоже был. Наступил он не в один день, а растянулся на долгие годы — и наступил, что характерно, отнюдь не благодаря гениальному сыщику, не благодаря суровому приговору и не благодаря грозной статье в «Правде», озаглавленной «О бдительности!».
Он наступил благодаря телефону.
________________________________________
Да-да, господа. Именно так, не смейтесь.
Вспомните, на чём держалась вся эта великая эпоха личин. Провинциальный чиновник верил бумаге с печатью, потому что ему некуда было позвонить. Он не мог поднять трубку и спросить: «А скажите, у вас там действительно есть гражданин Левяго, и он действительно возглавляет Центральное управление по внедрению новейших достижений?» Не мог. Телефона не было. А если телефон и был, то местный — не междугородний. А если междугородний, то очередь на станции на два часа. А если дозвонился, то в наркомате ответили, что «тов. Левяго в командировке», а проверить это негде, а бумага между тем предъявлена, и печать на ней, и подпись, и нехорошо как-то задерживать.
Человека проверяли бумагой. А бумагу — не проверяли ничем.
И вот тут произошло то, что историки называют сухо: «укрепление коммуникационной инфраструктуры». Проще говоря — страну соединили проводами. Междугородняя связь стала обыденностью. Документооборот взяли под контроль. Бумаги стали сшивать, регистрировать, пересылать по инстанциям и сверять. Базы данных — пусть ещё на картоне и на пишущей машинке — стали работать. А главное: выросло новое поколение чиновников. Тех, кто уже не помнил уездной тишины, кто знал, куда звонить, кого спрашивать и как выглядит настоящий бланк.
И случилось чудо, о котором я уже упоминал, — и о котором стоит сказать ещё раз, потому что это главное. Аферы сократились сами собой.
Не потому, что мошенники разлюбили мошенничать. А потому, что мошенничество стало невозможно. Звонок в справочную — и вот у вас уже нет никакого «Центрального управления по внедрению». Нет, не было, никогда не существовало. Печать ваша — фальшивая. Бланк — купленный. Подпись — нарисованная. До свидания, гражданин. Задержите, товарищи, кто-нибудь этого Хлестакова. Да-да, вон того, что с портфелем. Портфель, впрочем, можете оставить себе — он пустой.
В пятидесятые и шестидесятые годы эта эпоха выдохлась. Самозванец как жанр — умер. Не потому, что люди перестали верить. А потому, что верить стало невыгодно. Потому что проверить — оказалось быстрее, чем поверить.
________________________________________
А что же Месхи? Наш герой, наш двадцать седьмой комиссар, наш красный Хлестаков?
Его раскрыли. Но тут, господа, я должен сделать паузу и сказать прямо: раскрыли его не потому, что наконец проверили биографию. Не потому, что кто-то открыл архив и не нашёл его фамилии в списках двадцати шести. Не потому, что зоркий следователь обратил внимание на мелкую нестыковку.
Раскрыли его из-за другого преступления. Из-за того, о чём мы в этой повести, из уважения к теме и к читателю, говорить будем сдержанно: за сексуальные преступления, о которых стало известно. Скорее всего, без них он бы дожил до пенсии, до ордена, до скромной должности в каком-нибудь комбинате, где его тихо и бережно похоронили бы с почестями.
Но этого не случилось. И вот тут — важное.
Месхи к 1935 году дослужился до директора московского отделения «Интуриста».
Задумайтесь на минуточку. «Интурист» — это советское учреждение, встречающее иностранцев. Имидж. Лицо страны. Человек, к которому едут делегации, который сидит рядом с послом, который ведёт себя с британскими лордами так, чтобы те не сомневались: советская власть — власть серьёзных людей. И во главе этого — Месхи. Человек, у которого нет ни одной настоящей биографии.
Какой же это был Хлестаков! Какой размах, какой талант, какая работа над собой. Он ведь не князь был по рождению — а нужен был князь, потому что в «Интуристе» князь по рождению не требовался. Нужен был уверенный в себе комиссар, знающий, кто такой Шаумян, и любящий страну, в которой он не участвовал ни минуты. И он стал таким человеком. Он, по сути, вылепил себя из воздуха и держался за эту вылепленность пятнадцать лет.
И знаете, что самое странное? Возможно, он сам в это верил. Возможно, к 1935 году он уже совсем забыл, что когда-то приехал с Кавказа без мандата и без списка. Потому что такой спектакль длиною в жизнь не может не поменять не только зал, но и актёра.
________________________________________
А теперь — финал.
Сто лет назад, в 1867 году, девять молодых дворян собрались в петербургском кабинете и основали свой «Клуб червонных валетов» — шутя, с шампанским, с уверенностью, что молодость всё прощает. Они продавали дома, подделывали векселя, водили за нос кривых английских лордов. И улыбались. И глядели на свет так, будто всё им можно.
Сто лет спустя в другом городе, в другой стране, в другой сцене, другой молодой человек с другого края страны вылез из поезда и объявил, что он двадцать седьмой комиссар. Ему также всё казалось возможным. И он тоже улыбался.
Между ними лежит эпоха. Империя рухнула. Век перевернулся. Всё, что было солидным, стало смешным. Всё, что было вечным, — продано с торгов. Сменились флаги, гимны, нравы, экономика, костюмы, названия должностей, форма правления, даже правила вежливости. Но осталось одно — то, чего никто из них, ни валеты, ни Месхи, и не думал менять.
Это — магия звания. Магия слова. Магия лица, которое изображает достоинство. И готовность другого лица — не проверять. Потому что в глубине души русскому человеку так удобнее. Ему приятнее верить, чем проверять. Приятнее служить, чем разоблачать. Приятнее, когда приезжает человек с бумагой и всё у него красиво, и на городском собрании, глядишь, окажется, что и жизнь налаживается.
Пушкин сказал о русском бунте, что он «бессмысленный и беспощадный». А о русском самозванце можно сказать точнее: он не бессмысленный. Он не разбойник. Он — артист. Он развлекает того, кто готов платить за развлечение. И потому мы — давайте будем честными, господа, — аплодируем ему.
Аплодируем, даже когда его уводят санитары, милиция, судьи. Аплодируем, когда в последнем действии он стоит без портфеля и без маски, растерянный, и без всякой магии достоинства, а только с тем самым лицом, какое было у маленького человека из захолустья, когда он садился в поезд на Москву.
Аплодируем, потому что понимаем: в известном смысле — он и есть мы. Люди, которые продали бы всё, если бы пришлось, и точно так же не знали бы, где взять печать.
________________________________________
Вот, собственно, и всё, господа. Конец серии.
От «Червонных валетов» 1867 года до красного Хлестакова двадцатых-тридцатых. Сто лет, одна страна, один герой, меняющий личины — как Остап Бендер менял перчатки, как Хлестаков врал, как Малахов играл. О том, что каждое поколение производит своих мошенников, и каждое поколение их себе прощает. И о том, что пока люди готовы верить титулу, пока существует разрыв между бумагой и реальностью, — будет кому взять на себя роль.
До встречи в следующей серии, дорогие читатели. Она непременно будет. Потому что история продолжается. А значит, и самозванцы продолжаются. Только костюмы опять придётся переделать.
— Конец —
Свидетельство о публикации №226112100252