Тяжеловес
Аполлон Гаврилович. Доктор культурологических наук, профессор, семьдесят семь лет. Человек, к слову сказать, невысокий и сухопарый — никакой физической тяжести в нём нет и в помине. Тяжесть у него другая. Она начинается, когда он входит в аудиторию: студенты видят не дисциплину, не эпоху барокко и не семиотику плаката, а его. Двенадцать минут он говорит о дисциплине, а сорок три — о себе. О том, какой он профессор, с какими он работал людьми, кто его звал, кто его не оценил. Аудитория вежливо скользит глазами по тетрадям, и становится ясно: сейчас придавит.
Он работает всего на новом месте третий месяц — устроился в сентябре, и вот уже каждый день несёт свою массу по коридорам. К вышестоящему руководству он ходит по два-три раза в день, как к врачу. Полчаса сидит у начальства: докладывает, жалуется, вспоминает знакомых. «С тем-то я работал, с тем-то мы выпускали журнал…» Начальство слушает, кивает и после его ухода держится за стол, как за перила.
Нагрузка у него то «перегруженная», то «унижающая мелкостью»: лишние часы провёл — учли ли в нагрузку? В следующем полугодии ему не дали то что он хотел - читать лекции — и это обидело, он переживает как государственную измену. Почему нет для него отдельного методиста, для профессора? Вопрос, который он задаёт каждому, кому попался в лифте.
Его след виден по тому, где его нет. Он уже «ушли» из одного московского университета, потом из технического другого, потом из академии — везде не задерживается. Москва приняла его как вода: весь московский круг культурологических и около культурологических кафедр уже знает его маршрут. Никто не хочет ссориться — но и общаться тоже не хочет. Это особая, тонкая работа: уступить дорогу, кивнуть и раствориться.
Жалко его, если честно. За всем этим — старость, которая очень хочет, чтобы её наконец заметили и назвали по имени: профессор! Имя-то у него громкое, Аполлон, — а держится оно, как кажется самому Аполлону Гавриловичу, на чистом авторитете. На деле — на силе тяжести.
И вот здесь вспоминается Честертон из его «Ортодоксии»: «Легко быть тяжёлым. Тяжело быть лёгким». А в другом месте он добавляет: ангелы летают потому, что они легко относятся к себе. Сатану, по Честертону, увлекла вниз именно сила тяжести — свалившаяся на него важность собственной персоны. Слишком серьёзное, вязкое отношение к себе — верный признак набирающего вес духа. У аввы Дорофея та же мысль, только без крыльев: когда человек приписывает все свои успехи себе, а не Богу, — он отяжелевает. Сделал доброе дело — концы в воду, говорят в народе. Затем, чтобы не возгордиться собственным весом и однажды не оторваться от земли уже навсегда — не вверх, а вниз.
Аполлон Гаврилович, конечно, никогда не читал ни Честертона, ни Дорофея в этом ключе — он читал о них статьи и, вероятно, писал одну из них сам, со ссылкой на себя. И в этом весь диагноз: человек, всю жизнь изучавший культуру, не заметил в ней самого главного словарного гнезда — «тяжесть» и «лёгкость».
Что тут скажешь. Учится он, скорее всего, уже не будет. А нам, вечно спешащим мимо его кабинета, остаётся тихая наука: воспитывать лёгкую реакцию на насмешки, уколы и розыгрыши судьбы. Может, люди вокруг нас и впрямь лишь между делом намекают: сбавьте немного душевной грузности, чтобы совсем не утянуло.
А чтобы не утянуло Аполлона Гавриловича, вряд ли кто-то догадается вовремя. Он слишком занят: идёт по коридору, тяжёлый, семьдесят семь лет, профессор, — докладывать наверх…
Свидетельство о публикации №226112100373