Там, где ладан становится дымом

Погасла свеча у старинной иконы,
И сумраком черным оделись кресты.
В обители тихой, где дремлют законы,
Она позабыла святые посты.

Одежды черны, словно крылья вороны,
А кожа бела, как январский снег.
В ней дремлют запретные, дикие стоны,
В ней прячется грешный, земной человек.

Она не молилась. Усталые веки
Сомкнулись над бездной, где дым без конца.
И держит распятье, как держат навеки
Ключи от чужого, немого ларца.

Холодный металл прикоснулся к губам,
Вкус меди и терпкой, святой смолы.
Она не внимает небесным мольбам,
Она на границе добра и хулы.

А где-то в тумане, за каменной дверью,
Где сизый табак застилает глаза,
Лукавый, склонясь над людскою потерей,
Смеялся и тихо шептал в небеса:

«Людишки-то странные... Молят о чуде,
Целуют кресты, постятся втихаря.
Но пахнут грехами их грешные груди,
И гаснут молитвы в начале дня.

Они любят Бога — я знаю их слабость,
Но в омут порока летят, как во тьму.
Меня проклинают, кляня мою гадость,
Но служат охотней, чем Богу, ему.

Меня ненавидят в церковных поклонах,
Пугают детей моим именем злым.
Но в самых сокрытых, в ночных своих стонах,
Они повторяют мой дьявольский нимб.

Вот так и она — в черной рясе смиренной,
Надела на голову белый платок.
Но в этой тиши, в этой келье нетленной,
Она преступает небесный порог.

Она не святая. В ней дремлет волчица,
В ней бьется бунтарская, злая кровь.
И крест, что зажат между губ, словно птица,
Не дарит спасенья, а будит любовь.

Вкушает металл поцелуя без страсти,
Спасителя терпит на вкус, как вино.
О, Русь! Я не верю в святое причастье,
Когда так греховно горит полотно!

Звенят купола золотые вдали,
Поют о прощении, плачут о нас.
Но мы, как слепые, в тумане брели,
Не в силах исполнить небесный наказ.

Березки стоят, как невесты в печали,
Роняя на землю свой желтый убор.
А в келье той девы давно отзвучали
Молитвы. И дым застилает собор.

Дымок сигаретный струится надменно,
Как ладан, что брошен в холодную тьму.
И дева застыла в томлении пленном,
Не веря ни Богу, ни сну своему.

И дьявол, в клубах этой мглы табачной,
Смеется над слабостью наших сердец:
«Люблю вас, — хоть жжете крестами, —
Вы все мои дети. И это — венец.

Любовь к небесам и полет в преисподню
Сплелись в вашем мире в единый клубок.
Вам нравится грех. Вы молитесь Господу,
Но путь ваш ко мне, как всегда, был далек».

И пусть мы кричим, что не верим в соблазны,
И пусть мы целуем холодную медь.
В глазах ее синих — не райские тайны,
А та бездна, где хочется петь и грешить.

Мы все на распутье. Горит наша спица,
Сгорает в горниле житейской тоски.
И черная ряса, как темная птица,
Летит в никуда от святой тоски.

Застыла усталая грешная дева,
Сжимая распятье в горячих устах.
И падает в сумрак немая завеса,
И пепел ложится на белый атлас.

И в этом паденьи, в грехе и в печали,
В дыму сигаретном, в ночной полумгле,
Есть что-то такое, чего мы искали,
В бунтующей, дикой, просторечной земле


Рецензии