Фудкорт

В тот день моё сердце грело только одно существо на свете — мой бушлат.

Бушлат был американский. Не спрашивайте, как американский бушлат очутился на русской спине в двадцати минутах ходьбы от Приморской — это "secrets of the firm", как сказал бы человек, знающий английский. Скажу только, что пути его прибытия на наш рынок были извилисты, и таможенные декларации, вероятно, писали люди с богатой фантазией: в бумагах он, наверное, значился то ли запчастями для сельхозтехники, то ли мукой высшего сорта. Впрочем, что я понимаю в декларациях. Я понимаю в бушлате.

И бушлат этот — вот чудо! — несмотря на заграничное происхождение, с нашим, петербургским ноябрём справлялся прекрасно. Петербургский ноябрь — это не погода, это приговор: небо цвета мокрого асфальта, ветер, который дует из личной неприязни, и влажность, при которой сапоги можно носить как аквариум. Люди из местных в ноябре не ходят — плывут, сгорбившись, и лица у них такие, будто каждому персонально позвонили из поликлиники и сообщили что-то неутешительное. А я шёл в бушлате и чувствовал себя если не победителем, то хотя бы человеком, у которого есть с кем перезимовать.

За год нашей совместной службы бушлат сделался русским, родным, почти членом семьи. Он прошёл акклиматизацию, выучил наш язык - в смысле насквозь промок три раза и высохнул на батарее четыре, и теперь, когда я его надевал, он скрипел по-русски. Женщины бросают. Друзья, бывает, тоже: друг мой Гриша, с которым мы десять лет строили планы (поступить, разбогатеть, купить мотоцикл), недавно обнаружил в себе новую личность и теперь выражает её в разговорах о том, что «надо бы заняться собой», — после чего исчезает на неделю. А бушлат — всегда с тобой. Бушлат не спрашивает, сдал ли ты пробник по профильной математике. Бушлат не ставит «прочитано» и не уходит из сеть в самый нужный момент. Бушлат просто греет. Против него бессильны и ноябрь, и люди, и тарифы сотовой связи.

Шёл я в тот день от школы к репетитору. Было часов пять. Небо уже темное — в ноябре у нас темнеет в четыре, и город торопится, будто опаздывает на собственные похороны: спешите, господа, завтра будет такой же день, но мрачнее.

Я был уставшим в мясо. Не в том смысле, в каком устают взрослые, которые «работают», — они устают осмысленно, и вечером у них есть чем оправдать усталость: «Ох, таблицы, ох, отчёты». А у нас, у школьников старших классов, усталость особая, подневольная: с восьми утра тебя чем-то кормят знаниями, как гуся — через воронку, а потом объясняют, что всё это пойдёт в зачёт жизненного рейтинга, и если по биологии у тебя четвёрка с минусом, то ты, строго говоря, уже не совсем человек. Учёба, подготовка к экзаменам, репетитор, ещё репетитор, пробники, разборы, «давайте ещё раз внимательно прочитаем задание, где здесь ловушка?» — и ловушка всегда. Ловушка везде. Я начинаю подозревать, что во всех прочих сферах жизни ловушек меньше, чем в заданиях с параметром, только там их не обводят карандашом.

Репетитор у меня по математике. Зовут его Валерий Петрович (имя изменено ради его же блага), человек умный, но с тайным горем: он искренне верит, что я могу полюбить математику, и каждый раз, когда я решаю задачу правильно, смотрит на меня с надеждой, от которой становится неловко, как будто я обманул человека, одолжившего мне зонтик.

Обычно, идя к нему, я заходил в булочную у Приморской. Булочная эта — маленькое, тёплое, со стеклянной витриной и женщиной за прилавком, которая смотрит на посетителей с выражением уставшей вселенской скорби, но при этом никогда не ошибается в сдаче. Я брал себе булку халу — да, в Петербурге, в булочной, была хала, и это было лучшее, что случалось со мной между уроками и Валерием Петровичем. Хала была мягкая, пахнущая тёплым тестом и чем-то библейским. Я ел её по пути и на час забывал про производные. Производные, надо сказать, забывали про меня тоже, что было нашей взаимной вежливостью.

В этот день халы не было.

Я, признаться, растерялся. Стоял перед витриной, как человек, у которого из кошелька вытащили не деньги, а смысл жизни. «А что есть?» — спросил я. «Всё есть», — сказала женщина скорбно, и на витрине, действительно, было всё: булочки, круассаны, плюшки, слойки, какая-то съедобная геометрия — только не хала. Халы не было. Так бывает: живут-живут с чем-то, свыкаешься, считаешь, что мир устроен правильно, — а потом приходишь, а этого уже нет, и никто не извинился. Ни хала, ни мир.

«Почему нет?» — спросил я. «Не успели, — сказала женщина. — Завтра будет». Завтра будет. Вот так и в жизни: то, что тебе нужно сегодня, всегда обещают завтра, причём завтра, судя по интонации, тоже не очень уверено.

И тогда мне в голову пришла мысль, опасная своей свежестью: а почему бы, собственно, не пойти на фудкорт? В торговом центре рядом с домом Валерия Петровича. Побаловать себя чем-нибудь, кроме хлебобулочных изделий. Я человек умеренный, баловать себя привык с осторожностью, но в тот день — уставший в мясо, огорчённый халой, с сердцем, постукивающим от пробников, — я решил позволить себе нечто большее. Авантюра, достойная человека, который накануне не смог решить задачу с параметром, но зато красиво оформил решение.

В метро было, как всегда, людно, и люди были, как всегда, интересны мне.

Против меня сидел мужчина средних лет с ноутбуком на коленях и с таким лицом, будто он не ехал, а вёл переговоры. Женщина у дверей выговаривала по телефону сыну, что тот «нас ни во что не ставит» — и по её интонации было слышно, что сын и телефон ставят её в разные очереди, причём телефон впереди. Мальчишка лет восьми, стоя рядом с матерью, разглядывал мою куртку — то есть мой бушлат — с выражением знатока, и было ясно, что в его системе ценностей бушлат занимал место где-то до планшета, но после школьного пиджака, то есть место почётное.

Я люблю метро за то, что в нём человек виден весь, как в витрине. Каждый сидит в себе, как в маленькой квартире без окон, и только глаза выдают: у кого тревога, у кого злость, у кого тихая обида на жизнь. У пожилой дамы напротив была обида на всё человечество сразу — вероятно, из-за кого-то конкретного. У парня с гитарным чехлом — тревога, и чехол, возможно, был пуст, но тревога была настоящая. У трёх студенток — веселье, но веселье это было не настоящее, а бравое, напоказ: им весело, потому что рядом товарки, а поодиночке каждая, наверное, думает о том, о чём поодиночке думают все. А думают они, если открыть секрет, о том, что весело им, вероятно, зря.

Я вышел. Передо мной стоял торговый центр.

Торговый центр был большим. Нет, скажу прямо: он был гигантским. В том смысле, в каком в шестнадцать лет называют гигантским всё, что больше обыденного. Стеклянные купола, эскалаторы, поднимающиеся ввысь с достоинством мостов, — и на каждом этаже витрины, витрины, витрины. Книжный магазин — там пахло бумагой и надеждой. Магазин одежды — там пахло деньгами, которых у меня нет. Магазин аксессуаров — там пахло бессмысленностью, возведённой в степень: торговали чем-то, что держится на шее, ничего не делает и стоит как месяц репетитора. У входа стояла охранник — девушка с рацией, имеющая главный навык всех охранников торговых центров: смотреть сквозь человека с выражением, будто он что то нарушил.

Я поднялся на этаж с фудкортом, и здесь человечество предстало передо мной во всей красе. Фудкорт — это, если вдуматься, готовая энциклопедия современного общества: десятки кухонь, десятки вывесок, обещающих счастье в пределах одного подноса, и сотни людей, которые это счастье уже попробовали и не выглядят счастливыми. Столики, скамейки, подносы, подносы, подносы. Воздух пах одновременно жареной картошкой, кофе, чистящим средством и чьими-то амбициями. Оповещатель время от времени объявлял заказ номер сорок семь, и весь зал на секунду оживал, как будто у каждого в душе есть свой номер сорок семь.

Мой заказ был скромен: девять наггетсов, сырный соус, мороженое с шоколадным топпингом и вишнёвый латте. О вишнёвом латте стоит сказать отдельно. Вишнёвый латте — это изобретение цивилизации, о котором Чайковский мог бы написать романс, если бы жил позже и пил кофе. Я заказал его с некоторой робостью, потому что на кассе стояла девушка лет восемнадцати, с именем на бейджике — «Алиночка», — и с лицом человека, который повторяет в голове одну и ту же фразу «С вас четыреста восемьдесят, по безналу или по карте» уже двести лет и будет повторять ещё сто. К профессии она относилась так, как относятся к затянувшемуся гастролирующему спектаклю: свой, отработанный, местами даже с юмором, но душа ушла давно и оставила номер, по которому не перезвонит.

Народу было много. Ждать было долго. И вот тут я, простояв минут пятнадцать, понял, что очередь — это тоже театр, и театр отличный.

Сцена первая.

Передо мной стояла женщина лет тридцати пяти, которой, судя по всему, было жизненно необходимо поговорить по телефону. Не «поговорить» в смысле сообщить что-то, а именно поговорить — с протяжными «ну», с интонациями, с паузами в форме выдоха. Телефон она держала у плеча, глядя в меню, но не видя меню: её взгляд был устремлён сквозь меню в какую-то свою, невидимую вселенную, где, вероятно, кто-то ей должен или она кому-то должна — в обоих случаях разговор предстоял долгий, и меню на это никак не влияло.

А рядом с ней носился мальчик. Лет шести, в куртке, которая была явно куплена «на вырост» и потому болталась на нём, как на пугале, — с игрушечной машинкой в руке. Мальчик носился по проходу между столиками с азартом юного раллийщика, машинка летела перед ним на вытянутой руке, и было ясно, что в голове у него разворачиваются гонки мирового масштаба, с камерами, с диктором, с подиумом и спонсором в лице бабушки.

— Коля! Перестань сейчас же! — говорила мать, не отрывая телефона от плеча.

Мальчик не переставал.

— Коля! Я кому говорю! Упадёшь же!

Коля падать не собирался. Он носился. Носился мимо очереди, мимо подносов, мимо моего мороженого (которого ещё не было, но которое я уже мысленно охранял), мимо строгих бабушек, которые смотрели на него с выражением «в наше время», — и вдруг, на очередном вираже, споткнулся.

Он упал. Не больно — так, по-детски, шлёпнулся, как падают все, кто много бегает, — но достаточно эффектно, чтобы вся очередь замерла.

Я приготовился. Я знал, что будет: плач, истерика, мать бросает телефон, подхватывает, охает, все в напряжении. Я подготовился к этому спектаклю, как готовятся к финалу фильма, который уже видел.

Но Коля встал. Просто встал, отряхнулся, подобрал машинку — ни одной слезинки! — посмотрел на мать, которая на него не смотрела (мать смотрела в меню и говорила в телефон: «нет, ну а я ему что, я ему всё время говорю»), и — пошёл бегать дальше. Спокойно. С достоинством. С машинкой наперевес.

И вот что я вам скажу: это был самый сильный характер из всех, кого я видел в тот день. Коля понял то, что не понимают иные взрослые до седых волос: падать — не стыдно. Стыдно — лежать и ждать, чтобы тебя пожалели. Правда, у Коли, возможно, просто были иные приоритеты: гонка. Но разве это не то же самое?

Мать же, услышав шлепок, наконец оторвала телефон от плеча, окинула сына взглядом и произнесла:

— Ну и бегай, посмотрю я на тебя, когда плакать будешь.

Сцена вторая.

Отдельно от всех, у столика сидел мужчина. Костюм — серый, но дорогой: я в костюмах разбираюсь приблизительно, как Валерий Петрович в поэзии, но этот костюм говорил о себе сам, с обидой, что его хозяин слишком занят, чтобы его разглядывать. Галстук ослаблен. Телефон прижат к уху. Рядом — кофе в картонном стакане, нетронутый, остывающий, как и все лучшие намерения.

Он говорил о финансах. Не буду врать, что понимал — но слова слышались такие: «объём», «квартал», «бумаги», «пусть посчитают», «я в это не полезу». Голос у него был поставленный, уверенный, голос человека, который привык, что его слова имеют вес, хотя бы вес суммы в договоре. Время от времени он делал паузу, смотрел в окно — а окно у фудкорта выходило на парковку, на серые машины в сером ноябре, — и в эти паузы на его лице проступало что-то усталое, почти детское, что-то, что он наверняка прятал от собеседника. От костюма тоже: костюмы такие вещи не прощают.

И вот что меня занимало весь вечер: если он бизнесмен — что он делает на фудкорте?

Я долго думал над этим вопросом, жуя наггетсы. Думал, как над задачей с параметром. И пришёл к ответу, который, возможно, не нов: потому что бизнесмен — это не профессия, а диагноз переносимости одиночества. Человеку, который весь день говорит по телефону о том, что «нужно закрыть вопрос», иногда нужно просто посидеть среди людей, которые говорят о том, что суп горячий. На фудкорте все равны. Поднос у бизнесмена был такой же, как у студента, только кофе дороже. Сто пятьдесят рублей против ста девяноста, но всё же. Цивилизация велика именно этим: в очереди за наггетсами титулов не спрашивают.

Или — вариант второй — у него было совещание на полчаса между двумя важными делами, и он выбрал ближайшее место с едой, как выбирают стационарный телефон в чужом офисе: не потому что любишь, а потому что удобно. Это, честно говоря, вероятнее. Но мне хочется верить в первый вариант — в тот, где усталый человек в сером костюме тайно любит фудкорт, потому что здесь можно опустить галстук, и никто не спросит: «По какому вопросу вы?»

Сцена третья, самая грустная.

Чуть поодаль, у столика у выхода, сидела ещё одна мама — лет тридцати, усталая, с выражением лица, каким, наверное, выглядят матери к пяти часам вечера: полусонно-настороженно. И у неё было чадо — девочка лет четырёх, в яркой куртке, жёлтой, как апельсин.

Девочка желала сбежать. Не из дома, не из семьи — просто сбежать в ближайшие две минуты куда-нибудь, куда глаза глядят. Мать отвернулась — девочка уже шагнула. Мать повернулась — девочка стоит, как ни в чём не бывало, крутит пуговицу на куртке, ангельское лицо. Мать отвернулась к телефону (куда же без него, телефон — третий родитель, причём самый внимательный из троих) — девочка делает три шага. Мать зовёт: «Соня!» — девочка не откликается. Вообще. Слушает так, как слушают взрослые на планёрках: снаружи звук, внутри — свобода.

— Соня! Куда ты? Стой!

Соня не стояла. Соня исследовала мир. Она подходила к людям, смотрела на их подносы, на мои наггетсы, на кассу, на эскалатор — всё её интересовало, кроме матери, которая была дома с рождения и потому не интересна. Это, согласитесь, жестокая арифметика: то, что всегда рядом, не имеет цены. Мать, по-видимому, знала эту арифметику наизусть и потому смотрела на дочь с выражением человека, который каждый день сдаёт один и тот же экзамен и каждый день надеется, что в этот раз спросят другое.

И, конечно, — нефоры.

Их было много. Они стояли группами у перил, сидели на подоконниках (на которых сидеть запрещено табличками, которые никто не читал, кроме уборщиц, и которым уже всё равно), расхаживали вдоль линии кафе в тех походках, которые в наши дни означают особое отношение к миру.

Один был в кепке с козырьком до носа, в штанах, которые начинались на груди и заканчивались у щиколоток, а между ними — широченная зона неопределённости, принадлежащая, видимо, никому. Кепку он поправлял каждые сорок секунд, и это был его способ общения с миром: поправил кепку — считай, сказал «здравствуйте».

Вторая — с волосами цвета, который в палитрах называется «акварельная зелень», а в жизни — «господи, зачем», — разглядывала свой телефон, наклонив голову так, что было непонятно, смотрит она в экран или в нутро.

Третий носил худи с надписью, о которой я вам не расскажу из цензурных соображений, но которая была на двух языках: на английском — что-то вдохновляющее, а на русском, внизу, мелким шрифтом — уточнение, делающее английский текст юридически ничтожным. На его ногах были кроссовки, рядом с которыми мой бушлат казался произведением высокой моды, а мой бушлат произведением высокой моды не является, скажу я вам.

Четвёртая девушка носила на голове две причёски одновременно: слева — пучок, справа — коса, а посередине — граница, и вся её внешность говорила: «Я ещё не решила, кто я, и не планирую решать до выпуска». На ушах у неё висели наушники, в руках был телефон, а на лице было выражение человека, который слушает музыку и одновременно не слушает никого, что, вероятно, и есть высшая форма современности.

И все они громко разговаривали. Не о чём-нибудь глобальном — о том, что «она ему написала», и «он мне написал», и «если он опять напишет, я не отвечу», и «а почему не ответишь», и «а вдруг он напишет». Телефоны в их руках жили своей жизнью, поднимались, опускались, вздыхали вибрацией — и я понял, что у этих молодых людей чувства не внутри, а в телефонах. Телефон — это сердце, вынесенное наружу и охраняемое лучше, чем настоящее. У настоящего сердца защиты нет вообще: его можно разбить любым словом, а оно, в отличие от телефона, не страхуется и в ремонт не сдаётся.

Я их боялся. Не в том смысле, что ждал нападения, — в том смысле, в котором боятся всего, к чему не принадлежишь. В своём бушлате я среди этой шпаны выделялся, как ластоногий на суше: большой, тёплый, непонятный. Мне казалось, что они смотрят на меня и думают: «Вон идёт малолетний налогоплательщик». Но они не смотрели. Они смотрели в свои экраны, и в экранах была их вся вселенная, и во вселенной этой не было ни меня, ни бушлата, ни ноябрьского Петербурга за окнами. И, по правде сказать, в этом была и свобода, и одиночество одновременно — как в этом городе вообще всё: свобода и одиночество одновременно, плюс ветер.

Мой заказ был выполнен.

Я нёс его на подносе с осторожностью, с которой несут хрусталь. Наггетсы — девять штук, тёплые, золотистые, с корочкой, обещающей хруст. Соус сырный — в маленьком стаканчике, белеющий и ждавший. Мороженое — уже подтаявшее сверху, с шоколадным топпингом, застывшим в виде тёмной короны, под которой, как и под всякой короной, скрывалось что-то мягкое и тающее. И вишнёвый латте — лилово-розовый, с бликами, в бумажном стакане с фамилией «Александр», которую я не уточнял: у нас с Алиночкой начались уже отношения в духе «что угодно, только быстрее», и уточнять казалось как-то несолидно.

Я сел. Напротив меня размещалась компания подростков — четверо или пятеро, я сбился со счёта, потому что у компании подростков нет чётких границ: они — как облако, то уплотняются, то рассеиваются.

Мне опять стало страшно.

Не по-настоящему, конечно, — а по-школьному: тем страшно, что ты выделяешься. Я сидел в своём бушлате — тёплом, широком, взрослой вещи, — а они сидели в своих худи и кепках, и между нами лежала пропасть лет на три, а три года в шестнадцать — это как тридцать в тридцать. Мне казалось, что любая секунда они повернутся ко мне, и кто-то скажет: «Смотри, тип», — и засмеются, и я не знаю, что ответить, потому что юмор — моя слабая сторона.

Но они не обращали на меня внимания. Вообще. Они говорили о своём — о том, что у Даны «сложилось» с Димой, а у Димы «не сложилось» с Даной, и как это возможно одновременно — тайна, над которой ломает голову не только одна школа, но и вся литература девятнадцатого века. Один из них держал руку на ляжке девушки. Не делал ничего — просто держал. Рука лежала спокойно, по-хозяйски, как лежит рука на кресле, а девушка не убирала её и не двигалась, только иногда посматривала куда-то в стену, и в этих взглядах было что-то, чего я не понял, но что запомнилось.

Меня это смутило. Не побоюсь этого слова: смутило. Я чувствовал себя неловко, как чувствуют себя, когда случайно увидят чужую переписку: вроде не читал, а уже неловко. Но кто я такой, чтобы влезать в их отношения? Мне шестнадцать с половиной, и мой опыт романтических отношений измеряется одной перепиской в сентябре, которая закончилась словами «ну-у-у извини». Так что я наггетсы ел и смотрел в окно, как взрослый человек, который всё понимает и никого не осуждает. В окне за стеклом шёл ноябрь, падал мокрый снег, и он таял на витрине, а потом снова падал. Петербург — город, где снег не доволен, что выпал, и сразу хочет уйти. По-моему, снег у нас самый городской из всех снегов: он приходит, оглядывается, разочаровывается и уезжает, как турист, которому друзья не понравились.

Я ел и смотрел на людей. И вот что я вам скажу, господа: на этом фудкорте, если присмотреться, можно увидеть целый роман в духе прошлого века. Только у Тургенева были дворянские гнёзда, а здесь — подносы. Здесь каждый герой занят своим маленьким делом, которое кажется ему огромным. И все они — по-своему несчастны и по-своему счастливы, и не замечают друг друга, хотя сидят в одном зале на расстоянии вытянутой руки. Я, признаться, тоже многого не вижу. Например, я не вижу, что Валерий Петрович, когда я приду к нему в восемь и скажу «не решил», не расстроится, а вздохнёт и скажет: «Давайте ещё раз, внимательно, — здесь ловушка», — и в этом вздохе будет и усталость, и надежда, и, возможно, что-то похожее на заботу, которую он не умеет выражать иначе, как через интегралы.

Я доел наггетсы. Соус остался на уголках рта, о чём мне сообщили зеркальные колонны у входа, в которых я увидел себя в полный рост и с большим, чем следовало, сырным следом. Мороженое я ел ложечкой медленно, потому что мороженое — это всегда церемония, даже если оно из фудкорта и стоит сто пятьдесят рублей. Оно таяло, топпинг крошился, и в какие-то три минуты я был счастлив. Просто счастлив. Не потому, что было мороженое, — потому, что ничего не болело, никто не звонил, никто не требовал, и ноябрь был по ту сторону стекла.

Вишнёвый латте я допил последним. Кофе оказался кислым — но приятной кислинкой, как у зрелой вишни. И когда я допил его, на дне стакана осталась маленькая сиреневая лужица, и я посмотрел на неё и подумал: вот и вся жизнь. Сначала полный стакан, потом сиреневая лужица на дне, а потом тебя заберёт уборщица с полотёркой. Но не будем о грустном — я ещё слишком молод, чтобы быть философом, а философы, насколько я понимаю, это те, кто слишком стар, чтобы бегать за машинкой, как Коля.

Двери торгового центра открылись, и ноябрь взял меня за горло сразу — своей сыростью, своим ветром, своей темнотой в четыре часа. Я надвинул капюшон, сунул руки в карманы бушлата — а там, между прочим, было тепло, — и пошёл к дому Валерия Петровича.

И вот тут я, по обыкновению, начал рассуждать.

Идти было минут пятнадцать, а я человек, у которого в голове от переизбытка наблюдений всегда что-то варится. За те полчаса на фудкорте я, как мне казалось, постиг современное общество целиком, и теперь мне хотелось это общество с кем-нибудь обсудить. Разумеется, молча. Всерьёз обсуждать общество я пока не умею, а Валерий Петрович на разговоры о жизни не подписывался.

Начал я с того, что общество, вообще-то, всё это время сидело в одном зале. Рядом. На расстоянии подноса. И я подумал: а ведь мы, современное общество, все как один носим с собой в кармане весь мир — и прячем от этого мира лицо. У каждого в кармане сидит целая вселенная со своими Данами и Димами, со своими «объёмами» и «кварталами», со своими мамами, которые «всё время говорят», — и мы сидим рядом, в одном тёплом зале, и разговариваем с карманами. Люди за столиками рядом друг с другом знакомы на уровне нуля, а с телефоном у них отношения глубже, чем с родной матерью: телефон знает все секреты, телефон никогда не говорит «иди поешь» с укором, телефон всегда согласен.

Современное общество — оно ведь вот какое. Оно большое, как тот торговый центр: в нём есть всё — книжные магазины, где пахнет надеждой, и аксессуары, где пахнет бессмысленностью, и фудкорты, где все ждут свой номер сорок семь. В нём есть матери, которые любят, но любят в очередь. Есть мальчики, которые падают и встают. Есть девочки, которые сбегают, и это единственно правильный способ смотреть книжки про драконов. Есть люди, которые прячут детское в паузах между «закроем». Есть сердца, вынесенные в телефоны и потому небьющиеся.

И все они идут по одному и тому же мокрому асфальту, мимо одинаковых домов с разной судьбой лифтов, и каждый несёт в кармане вселенную и молчит о ней. Молчит — и в этом молчании, если вслушаться, есть что-то очень большое. Может быть, всё главное и происходит в этом молчании, а разговоры — только аннотация.

Мне бы хотелось кому-нибудь это сказать. Но в шестнадцать с половиной лет не говорят о современном обществе — в шестнадцать с половиной лет о нём думают молча, и это, вероятно, правильно: общество само поймёт, если захочет, а если не захочет — значит, у него в очереди были более важные заказы


Рецензии