Всеобщий эквивалент. Фантастические рассказы

УСЛУГА

Закончив рабочий день, радиотехник Антон Петров вышел из ателье и упал в яму. Чувствуя крайнее неудобство, Антон Петров ухватился руками за край ямы - скользкий, глинистый - и, пачкая брюки, вылез из неё. Потом обернулся и увидел на дне ямы торчащий, как указательный палец, арматурный прут. «Бог ты мой, ведь я мог упасть на него», - подумал Антон Петров и, обогнув яму, бросился в ателье предупредить ребят. Вымывшись и почистившись, он вышел на улицу и снова заглянул в яму. Прута не было. Не задумываясь над этим, Антон Петров сказал «тем лучше» и направился к переходу через шоссе. Светофор дал зелёный. Антон Петров двинулся, уткнувшись глазами в «зебру» - после падения в яму глаза не поднимались - но вот, сам не ожидая этого, сделал судорожное движение всем телом и, задыхаясь, выпрыгнул на тротуар. Автомобиль, едва не сбивший его, умчался, кто-то из сочувствующих крикнул: «Запомни номер!», но Антону Петрову было не до того. Внезапно он понял, что ему будет трудно дойти до дому.

Пробираясь, именно пробираясь, а не идя по заросшему зеленью микрорайону, Антон Петров пребывал в состоянии, которое можно было назвать тревогой, напряжением, страхом и которое было всем этим вместе. Кто-то с силой дёрнул его за рукав и прохрипел, дыша хроническим перегаром: «А ну, пошли». Даже не взглянув, кто это, Антон Петров рванул руку и ткнул её в мягкое. Послышался стук, шум падения тела. «Безобразие», - почему-то закрутилось в голове Антона Петрова. Он почувствовал нестерпимую жажду и тут же среди кустов увидел бежевую бочку с пивом. СВетило солнце, бочку захлёстывали волны травы, продавщица была чистой и накрахмаленной, и никто не стоял в очереди, но Антон Петров, с трудом превозмогая себя, прошёл мимо. Потом всё же оглянулся. Бочки не было. «Так, галлюцинации», - сказал он себе, но железный стержень встал перед его глазами, и он вздохнул. Это было бы слишком хорошо.

Родная пятиэтажка показалась в окружении подобных ей, но чужих зданий. Антон Петров, чуя спасение, прибавил шагу. Он уже видел дверь в свой подъезд, когда перед ним выросли трое с недвусмысленно небритыми физиономиями. «Куда прёшь?» - сказал один из них и размахнулся. Антон Петров в течение минуты применил несколько приёмов самбо и каратэ, которых не знал, и рванулся к подъезду. Раздался выстрел, потом другой. Над головой Антона Петрова свистнуло. Согнувшись, как свой  далёкий предок, он на четырёх конечностях устремился вверх по ступенькам. Краем глаза он увидел дымившийся во дворе костёр, который очередной взрыв подброшенного патрона разметал окончательно.

Но Антон Петров был уже внутри. Миновав почтовые ящики, он ухватился рукой за перила. Страшный удар по затылку остановил Антона Петрова. Упали половинки кирпича. Тупо посмотрев на них, он побежал. Двери на этажах одновременно распахнулись, и из них полились просьбы, мольбы и угрозы: «Телевизор... холодильник... пылесос... унитаз...» Спина Антона Петрова горела от множества взглядов. Продираясь сквозь частокол рук и ног, он держал наизготовку, как оружие, ключ от квартиры. Когда ему удалось захлопнуть за собой дверь, он ощутил невероятную тишину вокруг и резкую боль в затылке. Шатаясь и натыкаясь на вещи, Антон Петров подошёл к кровати и упал на неё. Внутри у него закружилось, и кровать, набирая скорость, поплыла вниз.

Вокруг было черно, только разноцветные квадратики вспыхивали в темноте. Кровать покачивалась, как осенний лист. Антон Петров вцепился руками в спинку, зубами в подушку и ждал конца. Кровать затормозила, черноту разбавили клубы света.
Антон Петров привстал и оглянулся. Кровать стояла в белом помещении (он и не знал, что может существовать такая абсолютная белизна). Ни окон, ни дверей не было. В потолке зияла чёрная дыра. Впереди стоял стол на пяти ножках. На нём лежали какой-то аппарат - Антон Петров заметил клавиши, деления и стрелку - и большая книга в жёлтом переплёте.

Сзади раздался голос:
 
- Уважаемый гражданин Антон Петров!

Антон Петров обернулся, ничего, кроме стены, не увидел, встал с кровати и подошёл к стене.

- Вы оказали нам, орсам, большую услугу, - продолжал голос. Он был очень ровный и неясного тембра -- ни мужской, ни женский. - Восьмого ноября тысяча девятьсот восемьдесят второго года по вашему календарю вы починили весьма необходимый нам прибор. Без него нам не удалось бы связаться с нашей планетой...
«Восьмого... неделю назад...», - вспоминал Антон Петров, - «верзила... приёмник, уверял, что заграничный... чудные станции...обещал накинуть десятку... и накинул...»

- ...Наши заклятые враги, чуждые благородству урсы, вредят нам, как только могут. Вас, нашего помощника, они пытались уничтожить. Не бойтесь. Мы сильнее. Мы охраняли и будем охранять вас. Мы пробили внепространственный туннель к вашей комнате, чтобы вручить вам награду и ценный подарок. Подойдите к столу.
Антон Петров подошёл к столу. Нечто блестящее прыгнуло со стола на его рубашку и прицепилось к ней. Антон Петров потрогал это и посмотрел на него. Оно оказалось крупной и, кажется, золотой медалью с изображением чего-то вроде змеи и многого другого, а также красивой надписью по-русски «Другу орсов».

- А вот перед вами наше последнее достижение, -- после некоторого молчания торжественно произнёс голос, изменив тембр на явный баритон. - Машина времени. Вы можете, переводя стрелку вправо или влево, передвигаться в будущее или в прошлое. Впрочем, как специалист, вы легко разберётесь. Инструкция прилагается. Счастливых путешествий!

Голос замолк. Антон Петров немного подождал, потом осторожно взял со стола аппарат, сунул под мышку и сел на кровать. Кровать заурчала, как холодильник, и вылетела в дыру.

Антон Петров закрыл глаза, а когда открыл их, кровать стояла уже в его комнате, на своём месте. Стена перед ним вспучилась, по ней побежала трещина, и из стены с напряжением вылезла зелёная, в чешуе, рука. Она потянулась к горлу Антона Петрова.
 
- Хватит! - громко сказал Антон  Петров и интуитивно защёлкал клавишами. Рука исчезла.
 
Антон Петров сидел на кровати и с недоумением смотрел на странный аппарат у себя в руках. Потом он осторожно положил его на кровать, побежал на кухню, включил газ и поставил чайник. Там же, на кухне, сделал зарядку. Умылся и сорвал листок календаря. «Восьмое ноября. Пусть будет так», подумал он и, бросив листок на пол, стал искать в буфете сахарницу.

1982



ВЕСТНИК

Это была усталость, или предчувствие усталости, или страх: Он почти бежал, в голове звенело, руки тянуло к земле. Куда девалась та невесомая торжественность, о которой он мечтал, которую он предвкушал и вынашивал? Лето гремело, как армия побрякушек, холм был высок и утыкан колючим грабом; здесь была своя загадочность, своя многомерность, не познанная вглубь, а только пляшущая перед глазами оболочкой. «Зачем так высоко? Земля должна быть ровной. Так удобнее». Но сам почему-то выбрал этот холм. «Пора, пора. Прошла неделя».

Да, неделя прошла, он придумал долгий срок и натужно прожил его внешне обычной жизнью, превратив ожидание в нетерпение и перескакивая от Послезавтра - через Завтра -- к Сегодня, пробыв эту неделю плавно снаружи, скачками внутри, храня тайну. «Зачем летом ночи -- они не нужны». В этом, как и во многом другом, он был неправ. И он хотел, чтоб ему сейчас было легче: он заслужил это. Пора, пора.
От вершины холма, немного не доходя до неё, нужно было повернуть влево. Подобие тропинки здесь кончалось, исчезая в траве, -- за ненадобностью. Среди кустов, у самой их кромки, как вода в ладони, прятался пятачок зелёной, недоступной летнему солнцу травы. Здесь был секрет, здесь не ступала ничья нога, здесь покоилась, в мокрых и дурно пахнущих прошлогодних листьях...

...Как назвать его, как найти ему место в пронумерованном мире, как понять его блестящую тяжесть? «Это платина, это самый хороший металл». Размером, толщиной с медаль, шершавость и как бы ворсинки, и приятно потереть пальцем, а это щекочет, и хочется плакать от сладости такой нежной щекотки. Клад, сокровище, тайна.
Он сидел и смотрел и знал, что может смотреть так очень долго, сколько захочет, он может себе это позволить, он заслужил. И царапать ногтем ребро, чувствуя застывшую мякоть. «Почему так?»

Но кто-то сверху сказал: «Здравствуй». Небо упало на него, и два облака, только что висевшие в небе, сплясали перед его глазами.

«Не хочу!» Он вскочил. Над ним, над его владениями, над его тайной возвышался дядя, в серой видавшей слишком много куртке, руки в карманах, небритый -- таких он видел на городском базаре и жалел их.

Страх, как ртуть, поднялся ему в затылок, и он отступил в кусты, сжимая за спиной кулак.

«Дядя, ты с базара?»

«Я не с базара, мальчик, я ниоткуда. И ты меня не бойся. Меня не надо бояться, я всё знаю».

Он посмотрел дяде в глаза и увидел, что они совсем чёрные. Как дыры.

«Я просто хотел узнать, какой ты».

«А зачем?» Он вдавливался в кусты и очень хотел бежать. И знал, что не убежит - не успеет. Но - странно - страх ушёл выше затылка, растворился над головой.
«Как зачем? А сокровище? Ты же теперь богатый, а мне нравится смотреть на богатых. После этого твёрже стоишь на земле. И меньше кружится голова».

«Ты знаешь... ты подсматривал!»

«Я же сказал тебе, что знаю всё. И я не подсматривал. Я поднялся сюда той же тропинкой, что и ты. Сейчас».

«Я не верю тебе!»

«А мне и не надо верить. И честное слово я тебе давать не буду. Я просто посмотрю на тебя. И кое-что посоветую. Садись».

Мальчик сел. Дядя тоже сел, с той стороны, и мальчик видел теперь только верхнюю часть его лица, торчащие в разные стороны волосы и чёрные, как чёрная краска, глаза.

«Давай помолчим», - сказал дядя.

Он смотрел на мальчика долго-долго и вдруг улыбнулся.

«Ну что, маленький король, пора?»

И встал.

«Сегодня будет ночь, как и всегда, правда, хорошо, что хоть что-то бывает всегда? Ночи тоже нужны, так вот, сегодня будет ночь, настанет ночь, и ты скажешь себе: «пора, пора».

И ещё раз улыбнулся.

«Дашь потрогать?»

Мальчик разжал кулак.

«Вот так».

И быстро, так быстро, как лист бумаги, схваченный ветром, он повернулся и ушёл на вершину холма, и исчез за ней, а на ладони блестело сокровище. И крестик появился на нём, как на верхушках растений, не известных мальчику, но прижатых его ногами к земле. «А черти, черти есть на самом деле или нет? Наверное, есть, раз их рисуют. А в зоопарках их держат?»


Ночью пахли фиалки и пели цикады. Он не думал об этом раньше, это жило и пело вне его, а теперь, потеснив остальное, вползло в него, далеко, туда, где молчаливо, ничего не говорило о себе маленькое, но упорное желание. Желание жить, желание петь, желание бегать? Весь мир соткан из желаний, они кричат и впиваются друг в друга, они неуёмны и настойчивы, а его? Молчит. Глупое. «Ну и не надо. Пора, пора».

Лунный свет падал на землю и всё не мог упасть, заполняя воздух, становясь воздухом. Великолепная Луна царствовала в небе и на Земле.

И вот малое подобие её легло на влажную от волнения ладонь. И замерло. И появилось ещё одно сияние. Всё более отчётливое, оно окутало ладонь серебристым облачком. И - не желая расти - слабо пульсировало, будто готовясь к чему-то. И вдруг - стало вытягиваться, с трудом, будто воздух был препятствием, переливаясь в нить, которая уходила в небо - всё быстрей и всё дальше. Он смотрел на всё это, не веря ему, хотя глубоко внутри ожидал подобного. Он поднял ладонь над головой, как бы подпирая уже невидимую нить.

А за несколько миллионов километров от него, среди каменных обломков, спящих мёртвым сном, и переплетения таких же безжизненных теней лежал, упёршись полусогнутыми лапами в Луну, металлический паук. Сигнальная нить серебристой полоской скользнула по его туловищу, и паук дёрнулся. Конечности его пришли в движение, внутри зажёгся яркий свет, из дверей, выходивших в прямой, как пищевод, коридор, шесть открылись одновременно, и появились шесть одинаковых фигур, очень похожих на человеческие, но совсем, совсем других. Пройдя коридор, они собрались в большом помещении, уставленном непонятными простому уму вещами, и приступили к своим обязанностям, описывать которые затруднительно, да и ни к чему. Главное - они прекрасно знали, что делать. Освободить Землю от всего лишнего - для себя.
Нить растворилась в лунном свете, и мальчик печально глядел на погасший кружок у себя на ладони. Он ждал чудес, но их не было. Ему стало скучно, и он, понурясь, пошёл домой, сунув бесполезную бляшку в карман, но, не доходя до двери, увидел, что стало совсем темно.

Он поднял голову. Случилось странное: тёмные тучи, появившиеся ниоткуда и как-то мгновенно, закрыли лунный диск. Тучи, вернее, одна, огромная, разбухающая туча, расползлась по небу. Казалось, из гигантской чернильницы кто-то лил и лил чёрную жидкость, веселясь и не заботясь о последствиях. Туча тяжёлой массой повисла над Землёй. Ему думалось, протяни руку - и коснёшься её мокрой черноты.

Бешеная молния разодрала тучу. И ещё, и ещё одна. Гром был неожиданный: с таким звуком рвут материю.
 
Он ничего не чувствовал. Он был пуст и не ощущал даже своего тела. Он стоял лицом к туче и ждал.

И великий поток низвергся на притихшую Землю. Он крошил цветы и ломал ветки, он дробил черепицу и гнул железо, он был холоден и беспощаден, как те, что создали его, повинуясь своему пауку, и тонкой серебристой нити, и маленькому блестящему кругляшу. Он нёс смерть - так думали они.

А мальчик стоял, запрокинув голову и закрыв глаза, радуясь и захлёбываясь. Он ещё никогда в жизни не пил такого вкусного лимонада.

1981



НУЛИ

Как приятно проснуться, зная, что сделано большое дело, что деньги не где-то, а рядом, на столе, а за квартал дремлет Елена, и время её - в твоих руках, что впереди четыре дня светлого будущего, что никто тебе и ты никому...

Андрей спрыгнул с кровати, совершил пару отжиманий и засуетился у раковины. Когда он выдавил остатки пасты на щётку, звякнул телефон. Это было ни к чему. Это вносило дисгармонию: свежий тетрадный листок, и вот - первая клякса...

- Слушай, - сказали голосом гермафродита, - тебе сколько раз?.. Нынче лявный  день. Не принесёшь шацки в шандал, будешь закать. Предепреждаю, как друг. Бывший. - И бросили трубку.

Это было уже совсем ни к чему. Андрей помотал головой и стал искать в ней неоконченные дела, неотданные долги, несведённые счёты и знакомых, питающих склонность к идиотским утренним шалостям.

Телефон ожил снова. Занятый нелепым в такое святое утро делом -- перетряхиванием мозгов, Андрей машинально приложился к трубке, чтобы услышать женское:

- Киса, жить хочешь? Морда твоя паршивая, огрызок бледный! За блокву бурульную платить собираешься? А луй пролетарный сбрындил? Скванка смазная!

- Ты кто, сука?! -- Заорал Андрей.
- Забыл, филя? Скоро напомнят. - И гудки.

А потом несли заунывную чушь про шамоню кудлатую. А потом намекали на связи с противоправным гентством...

...Артподготовка, значит. Или атака с ходу, думал Андрей. Кому ж это я на мозоль наступил? С тёзкой рассчитался, Иваныч далече, Моня свой... Или не свой? Ага, Вася.

- Алло, Вася? У тебя что, отгул сегодня? А, третья смена... Отсыпаешься? Извини. Слушай, это Андрей. Как ты там? Грешным делом на меня... Нет? Да я под бухом глухим тогда был. И ты тоже привесил мне, дай Бог... Что, на фига забор подпирать? Точно. Не буду, Вася. Да нет у меня ничего в загашнике. Я тебе после двух брякну. До двух? Лады.

Брякать Андрей, конечно, не собирался. Но и сейчас звонить не надо было. Не тот человек Вася. Не по тем делам.

А телефон звонил. Андрей выдернул шнур. Телефон звонил! Это было слишком. Андрей напрягся, словно тигр перед прыжком, и схватил трубку. Голос случился замогильный, как у Фрэнка Заппы в «Пытке без конца».

- Поноры скончились, понял? И иы туда же? Смотри, родишь. И это было гнуснее всего. Рожать - не закать. Да ещё в лявный день...

Андрей снял трубку, упёршись взглядом в лежавший на столике шнур. Змеюка, думал он.

Гудок. И шуршание какое-то, шевеление мерзкое, как в кубле, как будто кто-то копошится, шеи вытягивая, стремясь прорваться в телефонное пространство, впиться в ухо... Сглотнув слюну вместе с накатившей тошнотой, Андрей стал набирать номер.

- Дежурный слушает.

- Паша? Это Андрей.

- Привет.

- Я к тебе, так сказать, официально.

- Что, влип куда-нибудь?

- Паша, ты же знаешь, я не из этих.

- А что?

- Хуже. Сказать трудно. В общем, звонят мне с утра. Угрожают. Слова непонятные. Кто - не знаю, голоса странные. Я шнур вынул, а телефон работает. Такого же не бывает, Паша! Я вот сейчас тебе с отключённого звоню. Я серьёзно, Паша! Что? Трезв и здоров, как бык. Слушай, мне страшно, Паша. Да не рехнулся я! Вот держу в одной руке шнур, а в другой трубку...

- Договоришься, -- внятно сказали в трубке. - Кашевар.

- Ты слышал? Ага, слышал, значит. Вот так уже целый час. Дежуришь, подскочить не сможешь? У вас там штука такая есть, чтобы проверить, откуда звонят? Сделай доброе дело. Поскорей только. А я к вам сейчас, к вам в околоток, к кому же ещё, защитнички вы мои, иначе сожрут меня здесь!..

Андрей одевался какими-то судорожными рывками. Из брошенной трубки доносились многие звуки, их становилось всё больше, и были они всё громче. Уже не выдерживая, Андрей, застёгиваясь на ходу и засовывая в карман деньги, выскочил в подъезд, найдя в себе силы на два поворота ключа, и шагом, переходящим в бег, повернул к переходу. С другой стороны улицы маячило отделение - двухэтажный  нэповский домик. Улица пестрела весенним народом, и это немного успокоило Андрея. «Не посмеют», - думал он, оглядываясь.

У отделения журчали «жигули» и «газики». Внутри было прохладно и уютно, как в детстве под кроватью.

- Ну и физия у тебя, -- сказал Паша. Без хихиков, как по телефону.

- А что? Зеркало у вас есть?

Паша достал из стола круглое походное зеркальце.

Лицо оказалось красное, пятнами, как первомайская демонстрация, глаза бегали, зеркало дрожало в руках.

- Тебя бы так...

- Ты прав, дикие какие-то голоса. И несут ахинею. Между прочим, ниоткуда.

- Как это?

- Именно так.

- Ты ж меня за психа держал...

- С тобой сам психом станешь.

Телефон на столе вздребезжал.

Андрей дёрнулся.

- Алло? Квартира? Записываю. Где были, в командировке? Так. Сейчас выезжаем. - Паша исчез, сказав: «Буду через минуту». Андрей осторожно сел. Телефон молчал. Андрей смотрел на него долгим взглядом. Тело обмякло, руки перестали трястись, мучительно захотелось под душ, к Елене, к маме, куда угодно, и в то же время не хотелось ничего. Телефон попробовал голос. Андрей мягко взял трубку.

- Э-э, крыкса тебе что передавала?..

- А тебе, кашевар пролетарный, луём тя по башке?

С той стороны поперхнулись.

- Что кхакаешь? Нынче лявный день, забыл? Поноры уже скончились. Родишь, падла!

- Нули набирай, - прохрипели там, - нули!

Правым глазом Андрей увидел, как по стене сползла трещина. Как капля, сверху вниз. Он взлетел на стол и, локтями вперёд, закрыв ими глаза, впился в оконное стекло. Стекло дождём осыпалось на асфальт. Андрей прыгнул за ним, ничего не видя, по наитию, петляя, как Александр под пулями Каракозова, рванул к телефонной будке, влип в неё. Уверенно набирая нули, он обернулся.

Выбитое стекло нацелилось на Андрея далёкой рожей. И вот рожа поплыла куда-то вглубь, в темноту, а крыша, украшенная угловыми трубами, как торт свечами, пошла, с тракторной натугой, вверх. Она отодралась от шатавшихся стен, обнажив под собой синюю полоску, потом рухнула обратно. Трубы упали. Сквозь пыль Андрей увидел, как одна из них вмялась в «Жигули».

...И ощетинилась щитами милиция, и пошла писать Н-ская губерния, и пронеслась со скрежещущим воем троица МиГов, и полыхнул лозунгами несанкционированный митинг, и стало светло на все стороны света, и выскочили на улицы брадобреи снимать скальпы, и получил перевод Ваня Стукачёв, и крякнули светофоры цветами радуги, и сказал пахан святые слова, и пахнуло маршальскими погонами, и увял одинокий голос, и продрала газеты барабанная дробь, и вздрогнули дружно потолки под грохот гусениц, и проснулся народ, и рухнул дуб...

...А я всё набираю и набираю нули.

И никто мне уже ничем не грозит.

1989



ТЕСТ

Лил дождь. Мы сидели за столом и молчали. Было скучно и муторно.
 
-- Выпить бы, -- простонал я.

-- Заткнись, -- сказал Витька. -- Денег нет.

-- Заткнись, -- сказал я. -- Сам знаю. И добавил: -- Ну хотя бы пятишник, родной, синенький...

Родной синенький опустился на стол. Он был настолько свежий, привлекательный и незапятнанный, что в моей захламлённой комнате стало светлее. Я обалдело смотрел на него, а Витька уже пришёл в себя.

-- По нонешним-то ценам... -- промямлил он. -- Ещё бы одну...

На стол незамедлительно спланировала вторая бумажка. Витька сгрёб деньги в карман.

-- Я мигом.

-- Сядь, -- сказал я, потому что кое-что для меня уже начало проясняться.

-- Бутылку водки, пожалуйста, «Пшеничной», если можно.

-- Кретин! -- закричал Витька и бросился к моей кровати. «Пшеничная» приземлилась на метко брошенную подушку. -- Мягкая посадка. Стаканы, селёдку!

Великолепная керченская сельдь шлёпнулась на постиранную вчера наволочку. Один стакан упал на пол, но не разбился. Я поднял его, и мы выпили.

Витька вякнул что-то вроде: «Заколку для волос, импортную», и задрал голову. Потом влез на стул и начал тыкать пальцем в пустоту.

-- Спугнёшь ведь, -- заметил я.

-- Кого?

-- Курицу. Которая золотые яйца.

Витька сосредоточенно посмотрел на свой палец. Понюхал его. Лизнул.

-- Порядок, -- заявил он. -- Ни фига ей не сделается, твоей курице. Начнём?

И мы начали.


Через три дня мы сумели проснуться утром, а это уже само по себе освежает, и Витька, спотыкаясь и чертыхаясь, полез к столу выпрашивать пиво. Я ноющими глазами обозрел комнату. Сначала ничего кроме разноцветных пятен я не увидел, затем из них стало выплывать невероятное скопище предметов. Банки с заморскими напитками, макулатурный Дюма, дензнаки всех времён и народов, ананасы и прочая экзотическая дребедень (Витькины штучки), магнитофоны, вобла в огромном количестве, вчерашняя «Крымская» пачкой, какие-то склянки-коробки и даже, кажется, гвозди (сотка!) и молоток. Сквозь похмельную пелену вспомнилось, как Витька -- уже в совершеннейшем отупении -- решил заделаться владельцем «Жигулей» и мне пришлось физически затыкать ему пасть, чтобы не погубить свою комнату.
Мы убедились, что для реализации наших, как оказалось, столь многообразных потребностей, достаточно заявить своё желание. Неважно в какой форме. Лишь бы вслух. Произнесённое про себя не действовало, и это было неплохо, ибо разгорячённое коньяком подсознание могло выкинуть всё что угодно. Попытки разобраться, что к чему, мы больше не предпринимали. Заказы появлялись метрах в полутора над столом, возникая из ничего, и падали вниз. Это всё, что нам удалось выяснить. Можно добавить ещё, что всё было о’кэй, наилучшего качества  и никем не лапанное.

-- Заказывай чемоданы и тащи всю эту мерзость, -- сказал я. -- Не повернуться. И не трепли языком.

Это был мой заскок. Я столько раз за эти три дня просил Витьку не трепать языком, что он меня, кажется, возненавидел. Может быть, поэтому и решил подбросить мне в комнату «Жигули».

-- Иди к чёрту. Дай хоть очухаться.

С работы нас, разумеется, выперли. Целую неделю Витька таскал чемоданы, пока я не сказал:

-- Стоп. Кое-кому это уже давно могло показаться подозрительным.

Витька воровато оглянулся. Ага, уже и условные рефлексы появились.

-- Не пори ерунды.

-- Ерунда? Хорошая ерунда! Сидит этакий жлоб с тремя глазами и четырьмя руками и строчит, и строчит... А знаешь, что он строчит?

-- У тебя что, уже горячка? Похмелись!

-- А строчит он диссертацию. И есть в этой диссертации главка: «Нравственные качества жителей Земли». А может, и вся она так называется. И появляется под этим милым заголовочком такая штучка: «Жадность -- определяющая черта психологии землянина». Подбросит он нам вещичку, поглядит на глазки твои шныряющие да на ручки твои дрожащие («Сам не лучше», -- буркнул Витька) и пишет: «Взятый для эксперимента экземпляр...»

-- Я тебе дам... экземпляр...

-- И вот Землю-матушку мы ославим. На всю Галактику. Планета барахольщиков. А? Каково?

И не дожидаясь от Витьки очередной глупости, я хватил кулаком по столу, заорал что-то вроде: «Хватит! Надоело мне! Бумагу  мне! Ручку мне!» -- и вывел: «Эй, парень! Мы тут раскусили, что к чему. Кончай ты эту хреновину. И приходи выпить-закусить, о Галактике потолковать».

Повернул я бумажку к потолку буквами и подержал пару минут.
Витька как сидел на стуле, так и не поднялся. До сих пор, наверное, жалеет об этом. В пивном отоваривается. Ну и бес с ним.

А диссертант выпить-закусить так и не забежал. Побрезговал, видать. А может, они вообще не пьют? Хотя вряд ли.

1981, 30 декабря


Рецензии