Декабрист Беляев. О пережитом... Глава 10

               НА КАВКАЗСКОЙ ЛИНИИ. НАКАЗАНИЕ И ИСКУПЛЕНИЕ

Кавказ! Какое русское сердце не отзовется на это имя,
связанное кровной связью и с исторической,
и с умственной жизнью нашей родины..
В а с и л и й  П о т т о               

                Часть третья               

                Декабрист Беляев. О пережитом и перечувствованном      

                Глава  десятая
                Наур 

В перерывах между экспедициями братья Беляевы жили в станице Наур. Именно там они сблизились с Густавом Густавовичем Аминовым — командиром Моздокского линейного полка.

Это был высокий, стройный человек — скорее худощавый, чем плотный, с правильными чертами красивого лица, большими усами и добрыми голубыми глазами. Род его уходил к тем самым Аминовым, что, спасаясь от свирепости Иоанна Грозного, когда-то отправились в Швецию; отсюда — северная холодность черт: в лице Густава Густавовича действительно угадывался тип шведа. Это был человек безупречной честности и прямоты. Да, он порой вспыхивал, но эта пылкость была лишь искрой в тихом огне: в целом он оставался флегматичен, двигался размеренно и с достоинством, никогда не торопился и всё делал обдуманно.

Он занимал половину огромного старого полкового дома. Там была просторная пустая зала — без единой вещи; затем гостиная, где у стены стоял лишь турецкий диван («мягкая мебель сюда ещё не добралась»); затем столовая, где обедали, пили чай и вели вечерние беседы.

А дальше разворачивалась панорама. По воспоминаниям Александра Петровича Беляева:
«Все приезжавшие из Петербурга, прикомандированные к различным отрядам кавказских войск, бывали у него. У него же мы познакомились со многими, в том числе с Беклемишевым, отец которого служил одним из шталмейстеров под начальством князя Долгорукого; тут мы возобновили знакомство с флигель-адъютантом Александром Фёдоровичем Голицыным, которого знали ещё в детстве; тут встретились с адмиралом Путятиным, потом с графом, который был в одном выпуске с моим братом и сидел с ним на одной скамье; он послан был в Астрахань по какому-то важному поручению; с ним ехал также Краббе, тогда ещё лейтенант, а потом уже министр. Тут проезжал и обедал какой-то английский лорд, кажется, ехавший из Индии, которого мы все прогулкой провожали за станицу и который восхищался эволюциями и удалью казаков, назначенных ему в почётный конвой, — словом, гостеприимством Аминова пользовалась пропасть лиц, замечательных впоследствии. Тут же мы виделись с Александром Ивановичем Арнольди, сыном безногого генерала Арнольди Ивана Карловича, теперь тоже генерал-лейтенантом, одним из выдающихся героев последней войны. Тут также познакомились мы с флигель-адъютантом Васильчиковым, потом героем Севастополя. Многих других не припомню, но помню, что тут, как в панораме, проходило много личностей, тогда ещё всех молодых, в небольших чинах, а потом уже знаменитых деятелей на различных высоких постах нашего Отечества.
Нигде так не выражалась флегма Аминова, как когда в большой церковный колокол ударят в набат и очередная сотня казаков уже стоит у крыльца командира, и он начинает одеваться и ополчаться на брань. Колокол гудит, кони казаков нетерпеливо фыркают и роют землю, а он начинает медленно, не торопясь, надевать черкеску, затягивает пояс, привешивает шашку, затыкает за пояс кинжал, и все это с сигарой в зубах, закидывает за плечи ружье и тихим шагом выходит на крыльцо; подводят коня, он садится, и на рысях сотня следует за ним. Надо сказать правду, что значительная причина этой медленности была его раненая под Ахульго рука, не поддававшаяся некоторым движениям и много мешавшая одеванию».

Вот эта панорама. Не музейная галерея с табличками, а комната: здесь пахло чаем, здесь кто-то кричал «чеченцы, чеченцы!», здесь молодые люди в небольших чинах становились теми, кого потом будут вспоминать. Рядом с этими людьми стояли и другие — те, что держали полк.

Там же стояла казачья конная артиллерия под командованием подполковника Эрнеста Ермолаевича Штемпеля. А ещё — батальонная штаб-квартира: сперва нашего полка, затем Куринского. Командовал им полковник Пётр Петрович Меллер-Закомельский. «Он был строг и требователен, — отмечал Александр Петрович, — но без формальной жёсткости; точен до мелочей и не терпел „выслуживания“. Он умел шутить всегда — в походе, дома, в самой критической ситуации, — и при этом никогда не смеялся громко. Ещё он превосходно вёл и домашнее, и походное хозяйство». Здесь собиралась своя компания.

И среди этого тёплого живого круга была одна бесподобная личность — Дмитрий Петрович Фредрикс. Прежде он служил морским офицером: в Гвардейском экипаже, затем был адъютантом у князя Меншикова, морского министра; потом оказался на Черноморском флоте и пережил крушение — волны выбрасывали его на берег, затем снова отбрасывали в море, — пока наконец кто-то не спас его. После этого он перешёл в кавалерию и был прикомандирован к Моздокскому казачьему полку. Он был так храбр, что окружающие истолковывали эту храбрость как «нежелание жить»; и действительно, у него была какая-то сердечная боль — он не скрывал её полностью, но это оставалась его тайна. Высокий, стройный, с правильными чертами лица, чёрными усами, вьющимися волосами и голубыми глазами; ему было двадцать пять. Он казался красавцем. Задумчивый, редко весёлый, скромный и кроткий — и в то же время пылкий, но всегда сдержанный, сосредоточенный. Он был настолько симпатичен, что его невозможно было не полюбить.

Он жил на одной улице с нами, напротив, — и мы почти каждый вечер собирались то у Найденовых, то у Венеровских, то у Густава Густавовича, а потом, очень поздно, вместе шли домой. И тут нередко разыгрывалась прелестная комедия. У Дмитрия Петровича были денщик Василий и отставной солдат при лошадях. Оба умели спать так непробудно, что приходилось либо ночевать на крыльце, либо предпринимать «самые энергические меры». Сначала — стук: никакого ответа. Потом крик с галереи («Василий! Никифор!»), снова молчание и храп. Тогда Дмитрий Петрович брал поленья, приготовленные для кухни, и начинал бросать одно за другим. Люди просыпались. Человек метался, как угорелый, и, найдя сапоги, начинал прыгать в них, не попадая. Солдат шарил по стене — вероятно, в поисках оружия для «тревоги», которую видел во сне. Мы стояли у окна и надрывались от смеха. И лишь в этом случае я видел его хохотавшим — по-настоящему.

А были и другие вечера: те же люди, тот же тёплый полумрак станицы. Однажды за картами кто-то обратился к молодому доктору Чистякову («Дорофей Иванович»): «Дорофей Иванович, на дереве сидело шесть галок; охотник подстрелил двух. Сколько осталось?» Тот тотчас же ответил: «Ну, конечно, четыре; я ведь вычитание-то знаю». Все хохотали; потом с трудом удалось убедить его, что ни одной не осталось.

Это и была та самая панорама — молодые лица, небольшие чины, тёплые вечера, — из которых складывалась жизнь в Науре.
 


Рецензии