Уровень 2040 Глава 8. Украденные годы и красный пе

Глава 8. Украденные годы и красный петух (Август 1699 — Август 1700 года)

Август 7207 года от Сотворения Мира выдался в Нижнем Новгороде тихим и щедрым. В доме Максимовых в ту пору отмечали четвёртую годовщину маленького Митюши — младшего сына Ипата и Анфисы, появившегося на свет вскоре после той памятной весны, когда Настасьюшка осталась в Елевском скиту под крылом у бабки-игуменьи.
Митюша рос мальчиком смышлёным, тихим и ласковым, весь в мать — с мягкими русыми кудрями и доверчивыми глазами. Сентябрьским днём, когда по древнему, от веку заведённому обычаю на Руси встречали Новолетие — 7208 год от Сотворения Мира, — вся семья чинно отстояла длинную службу в моленной, а за праздничным столом Кирила Филиппович благословил домочадцев на новый год в трудах и согласии.
Никто тогда и помыслить не мог, что это сентябрьское Новолетие станет на Руси последним.
В самом конце декабря, перед самым Рождеством Христовым, по нижегородским посадам и торгам ударили в барабаны глашатаи, зачитывая новый царский указ государя Петра Алексеевича. Повелевалось отныне счёт годам вести не от Сотворения Мира, как вели отцы и деды, а от Рождества Христова — по-немецки, и праздновать Новый год не осенью, а первого января, назвав наступающий год тысяча семисотым. У ворот же богатых домов предписывалось ставить украшения из сосновых, еловых да можжевеловых ветвей, в полночь палить из ружей, жечь смоляные бочки и поздравлять друг друга с новым годом.
По городу пополз глухой, настороженный ропот. Простой люд пожимал плечами и крестился украдкой, а меж ревнителей старой веры и вовсе пошёл шёпот, что наступили последние времена. Старики в моленных качали головами, подсчитывая: по древнему счёту от сотворения мира до Рождества Христова прошло пять тысяч пятьсот восемь лет, и на дворе стоял семь тысяч двести восьмой год; царь же отбросил тысячи, да и хвост у числа обрубил. «Было двести восемь, а стало ровно семьсот! — шептались староверы. — Царь-антихрист у Самого Господа восемь лет украл! И ветви еловые у ворот ставить велел, словно на покойника!»
Спустя несколько дней пришло Рождество Христово — последнее в летоисчислении от Сотворения Мира. В доме Максимовых его встретили строго по древлему чину: отстояли долгую ночную службу в домашней моленной, славили Христа и разговлялись после сорокадневного поста, но прежней светлой радости за столом не было. Кирила Филиппович, ссутулившийся за последние годы, долго сидел в конторе над списком царского указа, а потом велел работникам воткнуть у ворот две скромные еловые лапы — лишь для отвода глаз от воеводских приставов, чтобы не навлечь лишней беды на семью и тайную общину. Ни смоляных бочек во дворе не жгли, ни пиров первого января не устраивали. Анфиса в ту ночь долго стояла на коленях перед древними образами, молясь за мир в доме, за старшую дочь в далёком скиту и за то, чтобы грозные перемены миновали их порог.
Зима сменилась бурной весной, за ней незаметно подкатило жаркое, знойное лето 1700 года. Жизнь в купеческом доме текла своим чередом: нижний каменный этаж, где помещались кладовые, контора, поварня и людские избы для дворни, дышал прохладой даже в полдень, а наверху, в просторных, пахнущих сухой смолистой сосной хозяйских горницах, Ипат с Анфисой растили маленького Митюшу, которому вот-вот должно было исполниться пять лет.
В один из душных августовских вечеров, когда солнце уже опустилось за крыши соседних дворов, но земля ещё дышала дневным зноем, Анфиса вышла с сыном в сад. В густой зелени яблонь и вишен тянуло слабой прохладой. Митюша собирал в подол рубашки упавшие на траву наливные яблоки, а Анфиса медленно шла следом по узкой тропинке, уходящей в самый дальний, наглухо заросший малиной угол у высокого забора.
Внезапно в вечерней тишине хрустнула сухая ветка. Анфиса подняла голову и замерла: в сгущающихся сумерках вдоль изгороди скользнули две пригнувшиеся человеческие тени.
Сердце у неё ёкнуло от испуга — подумала, что в сад забрались ночные воры. Схватив Митюшу за руку и прижав его к себе, Анфиса звонко, во весь голос закричала, зовя дворню:
— Люди добрые! Сюда! Воры в саду! Караул!
Тени метнулись к высокому бревенчатому забору, с кошачьей ловкостью полезли наверх. Одна из фигур — судя по длинному подолу, женская — уже почти перемахнула через островерхий край, но на миг зацепившись подолом за торчащее перевясло из ивового прута, неловко повернулась лицом к саду, и последний косой луч закатного солнца упал прямо на неё.
Анфиса осеклась на полуслове, и крик застрял у неё в горле.
Из-под сбившегося тёмного платка на неё глянуло хищное, иссечённое морщинами и злобой лицо, которое столько лет приходило к ней в самых страшных ночных кошмарах. Устинья. Та самая разбойница, чьи холодные, беспощадные глаза преследовали Анфису с самого детства.
Через мгновение обе тени рухнули по ту сторону забора и растворились в переулке.
На отчаянный крик хозяйки из двора уже бежали работники с дубинами, а следом, на ходу застёгивая кафтан, выскочил побледневший Ипат.
— Свет мой, Анфисушка! Что стряслось? Кто здесь был, кого углядела? — схватил он жену за плечи, чувствуя, как её бьёт крупная дрожь.
— Ипат… там, у изгороди… — лепетала Анфиса побелевшими губами, судорожно прижимая к себе испуганного Митюшу. — Двое их было… мужик да баба. Она оглянулась… Ипат, это Устинья! Я узнала её, глаза её окаянные узнала! Пришли они, за душой нашей пришли!
Ипат на миг застыл, и в глубине его тёмных глаз мелькнула тяжёлая, нехорошая тень. Но он тут же овладел собой, обнял дрожащую жену за плечи и заговорил нарочито твёрдо:
— Полно тебе, Анфиса, почудилось в потёмках! Устинья та давно в Сибири, на каторге сгнила. Мало ли какая посадская нищенка с мужиком за яблоками в чужой сад полезла! Господь с тобой, душа моя, не пугай сына.
Он подхватил притихшего Митюшу на руки, другой рукой крепко обнял жену и увёл обоих в дом, велев работникам накрепко запереть ворота и спустить с цепи волкодавов.
Ночь опустилась на Нижний Новгород душная, безветренная, словно перед грозой. В деревянных верхних горницах стояла такая духота, что слюдяные оконницы ещё с вечера выставили напрочь, а наружные тесовые ставни лишь слегка притворили, оставив между створками узкую щель для свежего воздуха.
Вся дворня и работники, включая Данилу, который только к вечеру вернулся с промысла, пригнав к пристани очередные полные струги красной рыбы и солёного товара, повалились спать прямо на вольном воздухе — кто в прохладной сарайке, кто под тележным навесом, а кто и просто на охапках свежего сена во дворе.
Только наверху, в сосновых хозяйских покоях, стояла тяжёлая, липкая тишина.
Ипату не спалось. Жара давила на грудь, а в душе ворочалась глухая тревога, которую он так старательно прятал от жены. Он метался на перине, то проваливаясь в мутную дрёму, то снова открывая глаза в темноту.
Вдруг сквозь душный мрак потянуло едким, горьким запахом свежего дыма.
Ипат рывком сел на кровати. В тишине ночного дома послышался сухой, жадный треск — словно где-то внизу, у деревянного крыльца и сеней, вспыхнула сухая щепа.
Он вскочил босыми ногами на пол и шагнул к окну, чтобы толкнуть притворённые ставни и крикнуть дворню. Но створки не поддались — кто-то снаружи накинул толстые железные крючки! И в тот же миг в узкой щели между досками ставней Ипат увидел приплюснутую страшную, оскаленную рожу с одним прищуренным глазом.
Федька Косой. Дальний, непутёвый родственник, которого Ипат давным-давно с позором выгнал со двора за непотребное поведение.
В голове у Ипата словно щёлкнул тугой замок, и мир в одно мгновение раскололся надвое. Вечером Анфиса узнала в саду Устинью — а теперь вот он, Федька, стоит на приставной лестнице под самым окном!
«Видно, где-то пересеклись пути окаянных разбойников, и сговорились они отмстить…» — ледяной молнией обожгла мозг страшная мысль.
— Анфиса! Митюша! — закричал Ипат не своим, сорванным голосом и бросился к двери спальни.
Он рванул тяжёлую кованую скобу на себя — дверь не поддалась. Купец навалился плечом, заколотил кулаками в толстые доски: снаружи дверь была наглухо подпёрта бревном, а из щелей внизу уже вились сизые, удушливые струйки дыма. Верхний сосновый этаж, просушенный за пять лет жарким солнцем и зимними печами, занялся мгновенно, словно порох; пламя уже гудело на лестнице и в сенях, намертво отрезая выход на женскую половину.
Ипат заметался по комнате, задыхаясь от едкого чада. Огонь лизал сухие сосновые стены, дым ел глаза. Понимая, что через дверь не пробиться, он бросился обратно к окну, разбежался и со всей силы выбил плечом запертые снаружи ставни, рухнув вместе с ними вниз, в темноту.
Двор проснулся от страшного, ревущего гула. Весь деревянный верхний этаж над каменным низом пылал слепящим, неукротимым костром — сухая сосна горела жарко и стремительно, а в углу двора, у самой калитки, в мучительной агонии бились и хрипели цепные волкодавы, подобравшие брошенные через забор куски отравленного мяса.
Данила вскочил с сена в одной рубахе. Едва взглянув на полыхающие окна верхнего этажа, он не подумал ни о себе, ни об огне — все его мысли, вся душа в этот миг были об одном: там, наверху, Анфиса!
— Багры! Воду тащите! — рявкнул он на бегу ошалевшим мужикам и, накинув на голову мокрую дерюгу с телеги, кинулся прямо в чёрный провал горящего крыльца.
Жар обжёг лицо и руки, дым мгновенно перехватил горло. Сквозь треск пылающей сосны, почти на ощупь, задыхаясь и кашляя до кровавых слёз, Данила взлетел по горящей лестнице на женскую половину.
В первой же светлице сквозь густую пелену чёрного дыма он наткнулся на распластанное у порога маленькое тело. Это был Митюша — мальчик надышался угаром и лежал неподвижно, не подавая признаков жизни.
— Митя… — прохрипел Данила, подхватывая ребёнка на руки и прижимая к груди.
Он рванулся дальше, в соседнюю горницу, где спала Анфиса, крича её имя сорванным голосом, но навстречу ему с оглушительным грохотом обрушилась пылающая сосновая балка, намертво перекрыв проход стеной белого, нестерпимого огня. Оставаться здесь означало погубить и себя, и бесчувственного мальчика.
Стиснув зубы от боли и отчаяния, закрывая Митюшу своим телом от сыплющихся сверху искр, Данила сквозь огонь и угар вынес ребёнка на вольный воздух.
Едва он передал бесчувственного мальчика на руки подбежавшим бабам, как снова развернулся и кинулся обратно к пылающему дому:
— Анфиса там! Пустите! Анфиса!..
— Куда, Данила, сгоришь ни за что! — навалились на него трое здоровых работников, схватив за обожжённые руки и силой оттаскивая от крыльца. — Гляди, кровля пошла! Не вытащить уже никого!
Со страшным, протяжным стоном сухая сосновая кровля рухнула внутрь каменных стен первого этажа, взметнув в чёрное августовское небо миллионы золотых искр. Пламя полностью поглотило верхний этаж.
Под окном с другой стороны дома, среди обломков выбитых ставен, в полубессознательном состоянии лежал Ипат — с вывихнутой при падении ногой, в разорванной, обгоревшей рубахе. Он смотрел остекленевшими, безумными глазами на пылающий верхний этаж и беззвучно шевелил запекшимися губами.
Митюшу к утру удалось откачать — старая ключница долго отпаивала мальчика парным молоком и травяными отварами, пока он не открыл глаза и не заплакал тихо, зовя маму.
А Анфиса осталась в огне — светлая, кроткая душа, так и не дождавшаяся встречи со своей старшей дочерью.

Продолжение следует...


Рецензии