Русь космизм чтила и недаром Варфоломеева Е. П. пр
Введение: небо как экзистенциальный горизонт
Экзистенциальная философия обычно начинается с одиночества: человек заброшен в мир, конечен, и лишь он сам обязан придать своей жизни смысл.
Русская мысль ответила на этот вызов иначе — не полным согласием с заброшенностью, а её опровержением.
Русский космизм возник как философское течение конца XIX — начала XX века на основе холистического мировоззрения, соединившего науку, философию, религию и искусство, и в самом своём ядре содержит экзистенциальный протест: смерть не приговор, разъединённость не судьба, заброшенность — не природа человека, а его неполнота, которую надлежит восполнить.
Космизм — это система взглядов на единство человека и мира, осознание человеком своего вселенского бытия.
И потому формула «Русь космизм чтила» — не только художественная, но и философски точная: русская культура, в отличие от западного экзистенциализма, искала смысл не вопреки вселенной, а в созвучии с ней. ru.wikipedia.org* +1
Этот эссе исходит из тезиса, что традиция русского космизма не прервалась, а нашла продолжение в философии Е. П. Варфоломеева — тульского мыслителя, поэта и лингвиста, чьё творчество может быть прочитано как экзистенциальная онтология слова.
Экзистенциальное измерение русского космизма
Западный экзистенциализм — от Кьеркегора до Сартра и Хайдеггера — постановил человека перед пустотой: прежде, чем мир станет осмысленным, он должен быть осмыслен.
Русский космизм предлагает иной порядок: смысл не создаётся произвольно, но и не даётся готовым — он обнаруживается как задача. Фёдоров формулирует её беспощадно прямо: мир разъят смертью, и потому долг каждого — «общее дело» воскрешения.
Циолковский мыслит человека как существо, чьё предназначение — выход за пределы планеты. Вернадский видит в разуме геологическую силу ноосферы.
Чижевский — в живой связи земной и солнечной жизни.
Общим для всех них оказывается то, что можно назвать экзистенциальной децентрацией. Человек в космизме не центр мироздания и не его случайная пылинка — он орган целого, от которого целое ожидает действия.
Космизм раскрывает целостность человека и мира с разных сторон и является формой самосознания человека в его всеобщих измерениях, позволяющих раскрыть его плоть и дух за пределами индивидуального и социального бытия.
Вернадский определял это как «самое глубокое проявление самосознания»: мыслящий человек пытается определить своё место не только на планете, но и в Космосе.
Здесь космизм и экзистенциализм смыкаются, несмотря на противоположный эмоциональный знак. Хайдеггеровское «бытие-к-смерти» и фёдоровское «бытие-против-смерти» исходят из одной констатации: смертность — центральный факт человеческого существования. Расходятся они в ответе.
Сартр говорит: свободы недостаточно, чтобы отменить смерть. Фёдоров отвечает: значит, свобода должна быть коллективной, мировой, исторической — недостаточно выработать собственную аутентичность, нужно преображать саму природу человека.
Русский космизм, по словам исследователей, ставит проблему личного, индивидуального, в полноте телесности, бессмертия — и в этом его синтезирующая, собирательная тенденция, отличающая его от всякого другого направления.
В этом смысле космизм — экзистенциализм, доведённый до соборности: подлинность здесь не частное достижение, а совместный труд.
«Созерцание выше знания»: экзистенциальный жест Варфоломеева
Е. П. Варфоломеев (род. 1937, Борисоглебск) — фигура, биография которой сама читается как философский аргумент: лесоруб и землекоп, слесарь-сборщик космических ракет, солдат разведбата, военный разведчик, преподаватель, с 1993 года — туляк, общественный деятель.
Он не принадлежит академическому цеху — и именно поэтому продолжает линию, которую русская культура знает со времён Фёдорова: философию, выношенную не в библиотеке, а в физическом труде и службе. proza.ru +1
Его главный труд — «Созерцание выше знания», около 17 000 коротких высказываний в авторском жанре прозаизмов (или философизмов): миниатюр, соединяющих афоризм, пословицу, поговорку и малую эпическую форму.
«Жизнь бренна — душа самоценна», «Совести вязь — обратная с Богом связь».
Само название книги — уже экзистенциальная позиция. Знание оперирует понятиями, расчленяет, фиксирует; созерцание держит явление в его живой целостности.
Но есть и более глубокое прочтение: знанию можно научить, созерцание — только пережить. Философия Варфоломеева принципиально не трансляционна: она не сообщает истин, а провоцирует встречу читателя со смыслом.
Это в точности то, что экзистенциальная традиция называет несообщаемостью: истина экзистенции не передаётся изложением — она может лишь быть увидена, если читатель сам встал на порог вопроса.
В этом Варфоломеев неожиданно близок к Бергсону с его интуиционизмом и к русской традиции цельного знания — Хомякову, Киреевскому, Флоренскому, для которых истина не выводится логикой, а видится собранной личностью.
И одновременно — к космистам, у которых интуиция целого всегда предшествовала анализу частей.
Слово как экзистенция: лингвистический космизм
Главное новаторство Варфоломеева — в переносе экзистенциального вопроса на язык.
Для него слово — не нейтральный знак, а порог, на котором человек сталкивается с реальностью и с самим собой; смысл не даётся готовым, он рождается в напряжении между личным опытом и языковой материей.
Здесь проступает прямая параллель с космизмом.
«Периодическая система значений слогокорней и корнесловов» Варфоломеева — попытка найти единую структуру, проявляющуюся на всех уровнях бытия, от атома до слова, от ноты до планеты. Это тот же космический монизм, что у Циолковского и Вернадского, только отнесённый не к веществу и энергии, а к смыслу: если мир пронизан единой закономерностью, то и слово — не случайная оболочка, а форма той же вселенской периодичности.
Сказать мир — значит уже частично космизировать его.
Отсюда этическое измерение концепции «энергетики слова»: мысль и слово, сознательно обращённые к другим, несут добро или зло в зависимости от вложенной информации. Речь есть поступок, и говорящий отвечает за неё перед совестью.
Это очень русская идея — в родстве с «осторожным словом» Флоренского и Трубецкого, — но и экзистенциально точная: если экзистенция реализуется в поступках, то слово, поступок по преимуществу, оказывается главным полем ответственности.
Называя мир, человек отчасти его создаёт — и несёт за это ответственность.
Ключевая категория здесь — ёмкость слова: слово ценно не частотой употребления, а тем, сколько смыслов оно умещает и сколько жизней прожило до нас.
Это прямое перекличка с экзистенциальной подлинностью: подлинное слово не скользит по поверхности, а задаёт глубину; имя — это признание присутствия другого.
Приобщение: почему «недаром»
Формула «недаром приобщила» означает больше, чем хронологическое следование.
Русь «приобщила» Варфоломеева к космизму в двух смыслах.
Первый — генеалогический. Космизм прошёл долгий путь от отвержения к канонизации: Фёдоров при жизни не опубликовал ни одной книги и воспринимался как чудаковатый библиотекарь; от первых работ космистов до академического признания проходило 50–70 лет, и признание приходило не изнутри научной логики, а под давлением внешних факторов — практического развития космонавтики, экологического кризиса, смены идеологического климата.
Варфоломеев находится в начальной фазе того же цикла: его «Периодическая система» формально не операционализирована, критерии отнесения слогокорня к тому или иному «ряду» не эксплицированы.
Русь «чтила» космизм — но чтила его задним числом, признавая то, что уже сбылось (космонавтика), и мучаясь над тем, что ещё не сбылось (воскрешение, бессмертие).
Приобщение Варфоломеева к этой традиции — признание того, что жанр провинциального пророка в России не вымер.
Второй смысл — сущностный.
Космизм, как отмечают исследователи, — это не только философия, но вся русская культура, ориентированная на Спасение мира, на Преображение; идея преображения тварного мира составляет сердцевину русской философии, поэзии, музыки.
Варфоломеев приобщён именно к этому культурному, а не узко-научному слою: его прозаизмы — жанр, в котором космический масштаб умещается в aphoristiciform, — продолжают линию Тютчева и Заболоцкого, о которых писал тот же источник.
Космизм в его традиции — «зов Вечности, прозвучавший в чутких душах музыкантов, поэтов, философов, художников и учёных».
Варфоломеев — чуткая душа этого ряда.
Существует и критическая дистанция: как лингвистическая теория система Варфоломеева страдает от отсутствия формализации, субъективности выделения единиц и неэмпирического характера центральных постулатов.
Но главный вопрос здесь, возможно, не «научна ли она?», а «какая оптика она задаёт?» — и в этом качестве она родственна поэтической этимологии Хайдеггера или фонологической интуиции Якобсона.
Экзистенциальному эссе именно эта оптика и нужна.
Заключение: экзистенция как космическая задача
Свести к одной формуле философию Варфоломеева можно так: это философия слова как экзистенциального поступка.
Смысл не даётся готовым — он рождается в напряжённой встрече личного опыта и языковой материи; называя мир, человек отчасти его создаёт и несёт за это ответственность; созерцание выше знания, потому что оно может быть только личным.
Экзистенциальная философия начинается с вопроса «как быть подлинным?».
Ответ Варфоломеева прост и в то же время труден: быть подлинным — значит говорить мир так, как он того заслуживает, и принимать на себя вес каждого сказанного слова.
Ответ космизма на тот же вопрос ещё масштабнее: быть подлинным — значит принять космическую миссию, участвовать разумом и трудом в созидании самого мира.
Русь чтила космизм — и недаром приобщила к нему Е. П. Варфоломеева: в его философии слова космическая перспектива впервые замыкается не на ракете и не на ноосфере, а на том единственном, что есть у каждого человека здесь и сейчас, — на живом, ответственном, созерцающем слове.
Космос начинается не на орбите. Он начинается там, где человек впервые произносит не пустое, а ёмкое слово — и понимает, что этим словом он отвечает за весь мир.
Свидетельство о публикации №226112100694