Вариант 2. Заячий тулупчик и косой перебежчик от л
«Заячий тулупчик» занимает в творчестве Пушкина место, которое трудно переоценить и легко недооценить. В «Капитанской дочке» он появляется дважды - сначала как «заячий тулуп» в руках Петра Гринёва, затем как «заячий тулупчик» в «реестре» Савельича, и каждый раз оказывается пусковым механизмом сюжета. Между тем, сопоставление литературного артефакта с документальными свидетельствами и устной традицией позволяет увидеть в «заячьем тулупчике» не просто удачную находку, а свернутый культурный код, в котором сходятся лицейская юность, народные поверья и личный опыт поэта, связанный с зайцем как «перебежчиком» дороги.
Вопрос о происхождении «заячьего тулупчика» в «Капитанской дочке» имеет документальную основу, которая была введена в научный оборот сравнительно недавно. Н. П. Кутьков обнаружил свидетельство о «дорожных тулупчиках», сшитых специально для учащихся Царскосельского лицея в конце лета 1812 г. перед планировавшейся эвакуацией в Петрозаводск в связи с наступлением Наполеона. Исследователь обратил внимание на дату, поставленную рукой Пушкина на беловом экземпляре повести: «19 октября 1836 г.» - что является двадцатипятилетней лицейской годовщиной, прямо отсылающей к событиям 1812 г. и к лицейскому братству.
На этом основании Кутьков выдвигает гипотезу: замысел «Капитанской дочки» можно обосновать как сопоставление двух «активных действий» — пугачевского восстания и наполеоновского нашествия, а «заячий тулупчик» Гринёва повторяет реальный лицейский тулупчик самого Пушкина. Существенно, что лицейский тулупчик, в отличие от «заячьего» подарка Гринёва, был «китайчатым на овечьем меху», то есть материалом иного происхождения. Это различие, однако, не отменяет главного: Пушкин наделяет своего героя предметом, который был ему знаком с юных лет, и тем самым вводит в роман автобиографический всплеск, измененный художественной фантазией.
Если биографическая материя задаёт «материальную» основу образа, то его смысловая глубина раскрывается при обращении к фольклорной традиции. Д. Н. Медриш показал, что «заячий тулуп» в «Капитанской дочке» сопровождается устойчивым фольклорно-песенным подтекстом: его наименования и характеристики варьируются в зависимости от речевой ситуации и движения сюжета. В речи Гринёва это нейтральный «заячий тулуп»; в речи вожатого — «шуба со своего плеча»; в словах Савельича это то «барский тулупчик», то «заячий тулуп почти новёшенький». Наконец, в размышлении самого Гринёва появляется «детский тулуп» - тот эпитет, который одновременно указывает на малость и дешевизну подарка и характеризует быстрое возмужание героя.
Эта вариативность не случайна. Заяц в народных поверьях является зверьком двойственным, - он связан и с нечистой силой, и с кротостью, и с удачей и с неудачей. Тулупчик, сшитый из заячьего меха, наследует эту двойственность. Подарок, сделанный «бродяге», оборачивается спасением жизни, но сам по себе он «мал» и «недорог» , но именно в этой несоразмерности дара и воздаяния заключена нравственная логика повести - «долг платежом красен».
За пределами литературного текста «заячий» мотив у Пушкина реализуется в двух биографических эпизодах, которые обычно рассматриваются порознь, но в совокупности обнаруживают любопытную закономерность.
Первый эпизод относится к декабрю 1825 г. Так, узнав о смерти Александра I, Пушкин из Михайловского тайно выезжает в Петербург. Однако, согласно свидетельству М. И. Осиповой (записанному М. И. Семевским), на пути заяц «три раза перебегал ему дорогу», а при выезде из Михайловского Пушкину встретилось духовное лицо, и поэт повернул назад. В более поздних пересказах число «перебеганий» сокращается до одного или двух, а к зайцу добавляется «слуга, свалившийся с белой горячкой». Историки (С. Я. Гессен, П. В. Анненков) относились к «зайцу» несколько скептически, полагая, что возвращение Пушкина объяснялось более рациональными причинами - расчётом не успеть вовремя или «заповедной осмотрительностью». Но здесь важно увидеть другое - в этой истории заяц выступает в роли спасителя, удерживающего поэта от рокового шага.
Второй эпизод относится к сентябрю 1833 г. Направляясь из Симбирска в Оренбург для сбора материалов о пугачевском бунте, Пушкин выехал ночью на большую дорогу, и заяц перебежал ему путь. Но в этот раз реакция была иной. В письме к жене от 14 сентября 1833 г. поэт сообщает: «...заяц перебежал мне её. Черт его побери, дорого бы дал я, чтоб его затравить. Пошумев изо всей мочи, решился я возвратиться». Формально Пушкин вернулся, но мотивировка в письме иная, чем в легенде о декабристах, - не суеверный ужас, а досада и желание «затравить» косого.
А. Варламов подчеркивает в этом эпизоде, что Пушкин «ничего подобного» не сделал, то есть не повернул назад из-за приметы в том смысле, в каком это приписывается михайловскому зайцу. Возвращение в Симбирск было вызвано практическими обстоятельствами, скорее, отсутствие ямщиков, чем мистическим страхом. И всё же именно этот эпизод стал основой для ульяновской скульптуры «Пушкин в Симбирске, 1833 год» с метровым бронзовым зайцем во фраке и котелке - памятником не столько историческому факту, сколько культурному мифу о зайце-спасителе.
Сопоставление двух моментов обнаруживает полное противоречие. В 1825 г. заяц останавливает Пушкина - и это спасает его от Сибири (согласно легенде). А в 1833 г. заяц не останавливает поэта, и Пушкин всё равно возвращается, но по иной причине. Однако культурная память выстраивает эти эпизоды в единый нарратив: заяц становится «вестником судьбы», «спасителем», «ангелом-хранителем» поэта. Этот нарратив, подкреплённый памятниками и городскими легендами, в свою очередь, бросает обратный свет на «заячий тулупчик» в «Капитанской дочке». Литературный дар Гринёва и биографические встречи Пушкина с зайцами оказываются звеньями одной цепи: заяц в пушкинском мире — это не просто «трусишка», а координатор между жизнью и смертью, между случаем и провидением, между «дурной приметой» и спасением.
Примечательно, что сам Пушкин в письме к жене называет зайца «чертом» и готов «затравить» его, то есть относится к нему с досадой, а не с глубоким уважением. Но культура выбирает не досаду, а миф. И в этом смысле «заячий тулупчик» Гринёва и «симбирский заяц» 1833 года выполняют одну и ту же функцию: они превращают случайность в сюжет, а бытовую деталь - в символ.
Таким образом, «Заячий тулупчик» Пушкина — это точка пересечения трёх реальностей: документальной (лицейские дорожные тулупчики 1812 г.), фольклорной (заяц как амбивалентный зверёк, «перебегающий дорогу») и литературной (сюжетообразующая деталь «Капитанской дочки»). В биографических эпизодах 1825 и 1833 гг. заяц выступает как проказник: он одновременно и «спасает», и «искушает», и «обманывает» ожидания поэта. Пушкин, суеверный и рациональный одновременно, оставил нам, потомкам, двойной портрет этого зверька - и в письмах, и в романе. И если «заячий тулупчик» Гринёва учит нас тому, что доброта окупается сторицей, то «косой перебежчик» на дорогах поэта напоминает, что культура часто помнит не то, что было, а то, что должно было быть. Заяц, перебежавший дорогу Пушкину, в конечном счёте перебежал её в сторону бессмертия — как и сам поэт.
Литература:
1. Кутьков Н. П. Лицейский тулупчик 1812 г. — сюжетообразующая деталь повести «Капитанская дочка» // CARELiCA. 2021. № 2 (26). С. 28–34.
2. Медриш Д. Н. Писатель и фольклор: Пушкинский образ в контексте народной культуры // Русская речь. С. 106–107.
3. Юхнова И. С. «Заячий тулупчик» в русском культурном сознании // Болдинские чтения. 2017. С. 75–79.
4. Варламов А., Басинский П. «А был ли заяц?»: беседа о Пушкине на Сенатской площади // Литературный институт им. А. М. Горького.
5. Заяц и русская литература // Радио «Культура». 2022. 31 окт.
Свидетельство о публикации №226112100743