Согласен

     В детдоме их стали называть "пятилетками".

     Прозвище появилось не сразу. В марте, когда приняли закон, никто ещё ничего не понимал. По телевизору долго говорили о демографии, традиционных ценностях и о том, что «у бездетных граждан появится дополнительное время, чтобы принести пользу обществу». Полезность измерялась годами: кто к пенсии не обзавёлся детьми, тот работает на пять лет дольше. Дети могли быть своими или приёмными, это не имело значения. Возраст ребёнка тоже не имел значения.

     Что значит это «не имело значения», поняли быстро.

     К маю в кабинете директора, Тамары Ильиничны, лежала стопка заявлений толщиной в ладонь. Малышей никто не просил, все хотели одного и того же: шестнадцати-семнадцатилетнего, здорового, без братьев и сестёр. Через год такой ребёнок станет совершеннолетним и уйдёт сам, а в пенсионном деле навсегда останется галочка. Получалось пять лет жизни за десять месяцев неудобств, отсюда и «пятилетка».

     Школы приёмных родителей перешли на ускоренный курс: два выходных, тест, сертификат. В органах опеки появилась живая очередь. В детдоме двадцать лет не усыновляли никого старше двенадцати, а теперь он пустел, как школа в июне. Тамара Ильинична впервые за всю карьеру получила грамоту.

     Кириллу Сомову было семнадцать лет и три месяца, и в этом здании он был самым ценным товаром.

     ***

     Он не питал иллюзий. В девять лет его уже однажды забрали: молодая пара из Иванова, с собакой и машиной. Через полгода его вернули. Приёмная мама аккуратно сложила в сумку все его вещи, даже зубную щётку, которую завернула в салфетку.
"Не сошлись характерами", — сказала она Тамаре Ильиничне. Кирилл запомнил эти слова навсегда, как запоминают диагноз. С тех пор он верил только в то, что можно просчитать.

     А посчитать теперь было легко. Чтобы усыновить ребёнка старше десяти лет, нужно его согласие, его собственная подпись. Без неё не будет ни галочки, ни пяти лет. Кирилл понял это раньше, чем взрослые поняли, что он понял.

     И он начал устраивать собеседования.

     Женщина-бухгалтер в бежевом пальто предлагала триста тысяч после совершеннолетия, «если всё пройдёт гладко». Мужчина с дорогими часами сказал, что жить у него не обязательно, достаточно числиться: он снимет комнату и будет переводить деньги на карту. Пара с тортом говорила, что всегда мечтала о сыне. У жены за это время дважды завибрировал телефон, и оба раза она смотрела на экран, а не на Кирилла.

     Кирилл слушал, кивал и отвечал: «Я подумаю». Ему нравилось это говорить. Впервые в жизни решение принимал он, а не кто-то другой.

     Лёха из его группы ушёл к мужчине с часами: пятьдесят тысяч сразу, и «гуляй». Шестнадцатилетнюю Настю забрала хозяйка овощного павильона на рынке. Помогать за прилавком было обязательно, зато кормили и была своя комната. Своя комната — это много, и Кирилл её не осуждал.

     Виктор Степанович Лаптев пришёл последним, в июне.

     Он был крупным и сутулым, с красноватым лицом, как будто его долго держали у огня, покрытым мелкими белыми точками от старых ожогов. Он сел, положил на стол тяжёлые руки и без предисловий сказал:

     — Мне шестьдесят два. Через три года пенсия, а без бумаги — через восемь. Восемь лет я не протяну, спина. Мне от тебя бумага нужна. Что тебе от меня надо, сам говори.

     Кирилл растерялся. С ним ещё никто так не разговаривал, как с подрядчиком.

     — Комната, — сказал он наконец. — С замком. И чтобы не лезли.

     — Договорились.

     — И денег не надо, — вдруг добавил Кирилл. Он сам не понял, зачем это сказал. Может быть, потому, что все остальные начинали с денег.

     Лаптев кивнул, как будто так и думал.

     Что-то в нём показалось Кириллу знакомым, но вспомнил он об этом только потом, в старой «Ниве». Прошлым летом детдомовские ворота заваривал какой-то мужик в сварочной маске. Он дал Кириллу подержать электрод и сказал: «Не смотри на дугу, глаза сожжёшь». Кирилл тогда всё равно смотрел.

     Согласие он подписал в тот же день, не читая, как договор.

     ***

     Замок Лаптев врезал в первый же вечер, сам, дрелью, пока Кирилл сидел на кухне и смотрел в окно. Потом отдал ключ и ушёл к себе. Больше он в эту комнату не заходил.

     Жили тихо. Двухкомнатная квартира в пятиэтажке у завода, ковёр на стене, а в серванте — фотография круглолицей женщины, которая смеялась, и на одной щеке у неё была ямочка.

     — Жена? — спросил Кирилл через неделю.

     — Люба. Шесть лет как.

     — А детей что, не было?

     — Не было, и всё.

     Больше Кирилл не спрашивал. Так было честно: к нему ведь тоже не лезли.

     Лаптев рано уходил сторожем на тот самый завод, где, как выяснилось, тридцать лет простоял у печи. Возвращался на следующее утро, варил пельмени и всегда их переваривал, смотрел новости без звука. По выходным уходил в гараж.

     В июле Кирилл от скуки пошёл за ним и встал в дверях. В гараже пахло окалиной и машинным маслом, на верстаке лежала сварочная маска.

     — Не смотри на дугу, — сказал Лаптев, не оборачиваясь. — Глаза сожжёшь.

     — Я знаю.

     Лаптев обернулся, посмотрел на него и протянул вторую маску.

     К августу Кирилл сварил шов, за который, по словам Лаптева, «не стыдно». Таких добрых слов ему ещё никто не говорил. В сентябре он подал документы в колледж на сварщика. Лаптев отвёз его, подождал в коридоре и ни о чём не спрашивал.

     Ключ от комнаты висел на гвоздике у двери. Кирилл так ни разу и не запер замок и сам не заметил, когда перестал об этом думать.

     ***

     В октябре закон изменили.

     По телевизору сказали, что «выявлены злоупотребления» и что «отдельные граждане цинично использовали детей ради личной выгоды». Теперь в зачёт шли только дети, усыновлённые до четырнадцати лет. Тем, кто уже успел усыновить, сочувствовали, но галочки снимали. Для них же, «чтобы не создавать социальную напряжённость», ввели упрощённую процедуру отмены усыновления: заявление, тридцать дней, никакого суда.

     "Пятилетки" за одну ночь подешевели до нуля.

     В ноябре детский дом снова наполнился. Лёху вернули первым: мужчина с часами даже не приехал сам, прислал водителя. Настя написала Кириллу смс из своей старой комнаты: «Ну вот. Опять». И поставила смайлик, который ничего не значил.

     Кирилл ждал.

     Лаптев ничего не говорил. Ходил на смену, варил пельмени, по выходным уходил в гараж. Но Кирилл знал, как это бывает. В девять лет ему тоже ничего не говорили до самого последнего вечера, а потом сумка оказалась уже собранной, а зубная щётка — завёрнутой в салфетку.

     На этот раз он решил собрать сумку сам.

     Он сделал это в четверг, пока Лаптев был на смене. Вещей оказалось немного: с прошлого раза Кирилл так и не научился их собирать. Подумав, он завернул зубную щётку в салфетку. Сумку поставил у двери и положил рядом ключ от комнаты.

     Лаптев пришёл, увидел сумку и остановился.

     — Это что?

     — Ваша бумага больше не действует, — сказал Кирилл. Голос был ровным, он заранее потренировался. — Можете не отвозить, я сам. До Нового года как-нибудь, а в феврале мне восемнадцать.

     Лаптев долго молчал, потом сказал:

     — Разберись.

     — Зачем? — Кирилл почувствовал, что голос всё-таки дрогнул, и разозлился. — Вам от меня теперь ничего не нужно. Ноль. Будете пахать восемь лет. Зачем?

     Лаптев не ответил. Он стоял в куртке, с пакетом из магазина в руке, и смотрел на зубную щётку в салфетке. Она торчала из кармана сумки, которую Кирилл забыл застегнуть.

     Кирилл подхватил сумку и вышел.

     ***

     На лестнице между третьим и вторым этажами его поймала соседка Зинаида Павловна, маленькая, в пуховом платке, с мусорным ведром.

     — Ты куда это собрался на ночь глядя? — Было два часа дня, но Зинаида Павловна всё на свете называла «на ночь глядя». — С Витей поругалась?

     — Бумага ему больше не нужна, — сказал Кирилл. Ему вдруг очень захотелось, чтобы хоть кто-то об этом знал. — Закон поменяли. Из-за меня он теперь восемь лет работать будет.

     Зинаида Павловна поставила ведро.

     — Кто работать будет? Витя? — Она посмотрела на него как на дурака. — Да он уже семь лет как на пенсии. По горячей сетке, сталевары с пятидесяти пяти уходят. Он и сторожит-то от скуки, чтобы дома не сидеть. Нужна ему твоя бумага, как зайцу стоп-сигнал.

     Кирилл стоял на ступеньке с сумкой в руке.

     — А... зачем тогда?

     — А это ты у него спроси. — Зинаида Павловна подняла ведро. — Они с Любой в девяносто шестом ходили ребенка забирать. Им отказали: у них общага была, одна комната, зарплату по полгода не давали. Люба потом всю жизнь… — Она махнула рукой. — Иди давай. На лестнице холодно.

     ***

     Дверь была не заперта. Лаптев сидел на кухне в той же куртке, пакет стоял на полу.

     Кирилл поставил сумку.

     — Вы на пенсии.

     — Ну.

     — Семь лет.

     — Ну.

     — Вы мне соврали.

     Лаптев наконец посмотрел на него.

     — А иначе ты бы согласился? — спокойно спросил он. — Пришёл бы я и сказал: живи у меня, сынок, жена умерла, никого у меня нет, жалко мне тебя. Ты бы меня послал, и правильно сделал бы. Ты только сделкам и веришь, я видел. — Он помолчал. — Ну вот я и заключил сделку.

     — А если бы закон не приняли?

     — Тогда бы мне тебя никто не дал. Вдовец, шестьдесят с лишним, кого ж такому дадут. По-хорошему не дают, а по-плохому — пожалуйста, вон очередь. — Он невесело усмехнулся. — Мы с Любой тридцать лет по-хорошему ждали.

     Кирилл молчал. В горле стояло что-то, из-за чего он не мог ни проглотить, ни выговорить.

     — Я ваши ворота помню, — невпопад сказал он наконец. — Прошлым летом. Вы мне маску дали.

     — А ты всё равно на дугу смотрел.

     — Смотрел.

     — Тогда я тебя и запомнил.

     Лаптев встал, снял куртку и повесил её на крючок. Достал из пакета пачку пельменей и поставил на плиту воду.

     Кирилл ещё постоял. Потом нагнулся, вытащил из кармана сумки зубную щётку, размотал салфетку и пошёл в ванную. В стакане на раковине лежала одна щётка, старая, с торчащими щетинками. Он поставил свою рядом.

     Салфетку скомкал и выбросил...


Рецензии