Дорога в рай Глава 8
Все понимали что имеет в виду Сергей Гаранин. В поселке считали, что Иван Глухих здесь после отсидки. Было почему.
Однажды в мастерских, в перерыве, устроили фэзеушники на потеху мужикам соревнование, поставили к стене доску сороковку, начертили круг и кидали в него охотничьи ножи. Кто сильнее и точнее, но видно было - не спецы. Иван стоял в стороне, смотрел, когда всем стала надоедать эта забава, взял в руку гвоздь на двести двадцать, зажал его между пальцев в кулак, подошел к доске и, почти без замаха вонзил в центр круга. Гвоздь прошел насквозь. Мужики аж присели, не видывал никто такого доселе. Фэзеушники наверное целый час с открытыми ртами ходили, а потом прилипли: - Научи!
Не стал: - Не к чему вам это.
Ивана и до этого уважали за силу, где она была нужна, там и он нужен. А тут видно, не сила у мужика, а силища! И ведь не понятно откуда, худощавый, без горы мышц, и гири не тягает, как Бульдозер. Природа такая, так решили. А по поводу прошлого утвердились, где еще можно научиться такому, ясное дело, на зоне. Сам Иван молчал.
Он и сейчас молчал. Но костер, ночь, свои, решился:
- Пришлось и мне повоевать. Я десять классов заканчивал как раз тогда, когда наши на Халхин Голе японцев давили. Решил - военным буду, летчиком или танкистом. Пришел в райвоенкомат, мне говорят:
- Все в танкисты, или в летчики, это сколько нам надо самолетов и танков! А кто в пехоте служить будет? Опоздал ты, выполнили мы план, нет вакансий. А ты вон «Ворошиловский стрелок», хочешь в офицеры, получай направление в пехотное училище.
После училища направили в Киевский военный округ, прибыл в часть двадцать первого июня. Сразу начал, двадцать второго июня, в первый день. Младший лейтенант, часть в летнем лагере, от границы километров сорок. Определили мне взвод, дали койку вместе со всеми в ротной палатке. А утром началось, бомбы посыпались, как из рога изобилия. Понять никто ничего не может, страх, ужас, паника, бросились бежать, где бы укрыться, палатки в клочья. Отбежал в сторону, упал лицом в землю, голову руками прикрыл, все как учили. Самолеты бомбы сбросили, развернулись, начали зачистку из пулеметов, не дай бог вскочить, считай, что и нет уже тебя. Потом они ушли, мы стали подниматься искать одежду, в кальсонах бежали. Собрали убитых, страшно поднимать трупы первый раз, раненых перенесли к лазарету, от него только колья да белые тряпки. Построились на плацу, от полка процентов шестьдесят осталось, а нам повезло, в нашем взводе все целы. Тут же приказ, выдвинуться туда-то, перекрыть шоссе, занять оборону. Шли около часа, прошли ревущее суматошное село и сразу за ним начали рыть окопы. Моему взводу отвели саму дорогу:
–Давай лейтенант, вгрызайся.
Дорога не поле, копать ее саперными лопатками жуть. Вокруг села поля, дорога выходит из леса километрах в двух. Танки вышли, а мы не успели, с полметра только и пробили песок и щебенку, но лечь, укрыться можно. В открытом люке передового танка стоит офицер смелый, беспечный.
– Подожди, - думаю - подойдете поближе и где ты будешь, стрелять я умею.
Ненависть затопила все тело, только дождаться. Танки прокатили половину пути и тут, тот первый вдруг плюнул огнем. И это все, что у меня осталось в памяти от того первого боя.
Очнулся, немцы за ноги тащат. Бросили на обочину. Потом приволокли еще солдат. Собрали колонну пленных, в не человек восемьдесят. Погнали, на ночлег в каких-то развалинах остановили. Ночью, рядом раненый солдат умер, мне говорят:
- Переоденься лейтенант, они офицеров убивают.
- Пусть убивают, лучше смерть, чем плен.
- Дурак, война только начинается, а плен, еще не смерть.
Сняли одежду с солдата. Утром выстроили, командиров, комиссаров и евреев расстреляли. Следующей ночью, человек десять нас, бежали, получилось. По лесам, по болотам, много уже набралось, вышли только к Смоленску. Там бойня, нас сразу в полк, всех, без разбору, разбираться некогда. Сказали:
- Красноармейцы мы, из плена.
И всех на передовую, она здесь и была. Я как был в солдатской форме, так в рядовых и остался. Мне все равно, воевать не чиниться.
Ранили, в грудь тяжело, в голову вскользь. Повезло, успели вывезти из котла. Девчонка медсестра с поля боя вытащила, лет пятнадцать ей, не больше, так мне тогда показалось. Лицо мокрое от слез, из сил выбивается, но не бросает, я пытаюсь помочь ей, каблуками в землю упираюсь, но какая уж от меня помощь. Сознание уходит, говорю:
- Брось, санитары найдут, вынесут.
Она в ответ молчит, плачет и тащит. Пришел в себя в Куйбышеве, госпиталь в школе, четыре этажа, парты во дворе. В октябре направили в часть, дали взвод, везли через Москву, мимо дома, смотрел в окна увидеть отца с матерью. Не увидел, потом узнал, что отец еще в сентябре ушел в ополчение. Погиб. Мы окопались на Волоколамском направлении, выстояли. К наступлению от роты и взвода осталось меньше половины. Пополнили молодыми ребятами после двухмесячного обучения, в бой рвутся, как бессмертные. Сдерживать надо, уберечь. Как? Потом наступление, страха нет, только вперед и вперед, и так хочется убивать и убивать, мне кажется я тогда сходил с ума от жажды чужой крови. За всех, за наших. Не я один так. К концу января остановились, в моей роте людей меньше половины, и я один выживший офицер. Повезло, даже не ранили. Зиму пережили, весной меня направили в армейскую разведку. Лето прошло, а в самом начале осени там, в разведке, нас троих взяли. Пытали, били несколько дней, потом вывезли на окраину, поставили у какого-то рва и автоматными очередями прошили. Ребята насмерть, а я еще живой. Смотрю, надо мной молодой парень в форме полицая, видимо его отправили добить того, кто еще жив. Стоит он надо мной, смотрит на меня а в глазах его страх и слезы, видимо первый раз пришел человека убивать. Выстрелил, может рука дрогнула, а может так хотел, никогда не узнать, попал в плечо. Вечером местные пришли похоронить, меня перенесли, спрятали на сеновале. Выходили, переправили к партизанам. В сорок четвертом пришли наши. Здесь уж контрразведка занялась мной добротно.
- Ты я вижу, Глухих, в плен к немцам, как к теще на блины ходишь, - говорил мне молодой майор. - Два раза, не слишком ли часто? И живехонек! Будь моя воля, расстрелял бы тебя сейчас же самолично. Скажи спасибо товарищу Сталину, таких недоказанных предателей указание на лесоповал отправлять. Лес Родине нужен, Там будешь искупать, только не думай, мы и там с тобой рядом будем, может что и откроется.
- А два моих ордена? - спросил я.
- Нет у тебя больше не орденов, ни званий, - отрезал майор.
Дали десять лет, на всякий случай. Хороший исход. Вот, как видите, и воевал и сидел, - Иван замолчал, считая рассказ исчерпанным.
А Толяну этого не хватило, хотелось узнать больше:
- А где ты научился гвоздем доски прошибать? В партизанах?
- Нет, в разведке. В разведке финка должна быть в рукаве и бить ей надо резко, прямо, как прямой удар в боксе. В схватке размахнуться некогда, чуть промедлил, второй попытки не будет.
- Нож, понятно, а гвоздь тут как?
- Это тот же нож, если надо убить, - он снова замолчал.
Но теперь уже и Дугин с Гараниным смотрели на него с ожиданием подробностей.
- Ладно. Когда направили в разведку, там попал в компанию крепких ребят, по силе отбирали, я не из слабых был. И вот привели к нам корейца, смешно смотреть. Все знаете какие они, китайцы, японцы, корейцы. Мелочь, взять за горло, одной рукой раздавишь. Капитан сказал:
- Вот вам кореец, зовут Ким, фамилия Ю. А может наоборот. Неважно, зовите Ким. Он научит вас кое – чему.
Смеяться не удобно, стоим, смотрим на него, усмехаемся. Ким приставил к стене доску сороковку, встал перед ней, руки перед собой. Удар и доска треснула пополам.
- Кто повторит? - спросил капитан.
Я вызвался, если уж этот, метр с кепкой, смог, я тем более смогу. Подошел, и не жалея себя, залепил со всех сил. А ведь дураком себя не считал, не умеем мы это, дураками себя считать. Вот и получил, костяшки в кровь, рука чуть из плеча не выскочила, боль дикая. Доска, правда, прогнулась. Тут уж никто сдерживаться не стал, смеялись. Кима зауважали. Он меня, кстати, тоже, не знаю почему. Костяшки пальцев распухли, под кожей какая то жидкость, дотронуться больно. Неделю так, даже больше. Потихоньку зажило. У него на этом месте наросты, твердые, как камень. Начал нас учить, обмотал несколько деревьев веревками, били по ним, учил бить ногой в живот и подбородок, выбивать оружие. Сам, не смотря на рост, мог любому из нас сбить пилотку с головы ударом ноги. Учил мягкости в движениях и взрывному удару. Мысленно, в одно мгновение, собрать все клетки тела в один шар, сосредоточить в плече и выбросить, как горящую комету. Трудно очень, но если научиться, удар получается невероятной силы. Словно ты нарождающийся вулкан, который своей мощью рвет пласты земли над собой. Забыть себя и сосредоточиться в собственной пустоте, страшно сложно, но невероятно красиво, как будто в груди расцветает цветок. Каждый день нагружать и нагружать себя, чем больше, тем крепче дух и тело. Так учил и нагружал с утра до вечера, перерыв на обед, час отдыха и новые тренировки. Вечером падали замертво и без движения до утра. Потом почувствовали какой легкой, летящей становится походка, как растет сила, хотя вроде и не стало больше мускулов. Показал, как носить нож в рукаве, как бить, как бросать. Научил и хитрости с гвоздем, пятак в ладонь, к нему головку гвоздя, удар, как ножом, прямой. Не знаю, что сейчас с Кимом, где он. Хороший был парень, надеюсь и есть. Дай ему Бог!
- Ну и как вы с такой подготовкой в плен попали? Не СМЕРШ, а все равно интересно, - спросил Поливанов.
- Немцы, не дураки, воевать умели. Это тебе не шпана из подворотни. Палыч соврать не даст, тоже знает. Просчитали место, где разведка пойти может. Линию фронта прошли, поднялись под деревьями, на нас сверху сетка упала, потом прикладом по голове, вот мы и в руках, птенчики.
- И что, прямо в первый раз? - опять спросил Поливанов.
- Нет, не первый, с десяток раз уже сходил. Что не забыть, за день до этой вылазки приснился сон. Давно не было их, а тут отец приснился. Еще в ноябре сорок первого он погиб под Москвой, никогда не забывал о нем, а во сне увидел первый раз. Захожу в какую-то комнату, в ней полно народа, дым висит от курева, душно. Он в самом конце сидит за письменным столом, как дома, когда работал. Сидит, склонив голову над листом бумаги, меня не видит. Женщина, стоящая у входа, спрашивает:
- Ты к кому?
- К отцу, вон он, за столом.
- Ушел он.
Смотрю, а там действительно пусто. Вышел на улицу, в голове мысль, что дорогу надо найти, но ничего не вижу, лицо и вся голова обернуты полотенцем, как чалмой. Двинулся на ощупь, ноги находят тропу, чувствую, что задыхаюсь. Сорвал с головы тряпку, вокруг ночь, а в метрах ста впереди ночь заканчивается и там день. В гору уходит песчаная, степная дорога.
Не объяснить, но проснувшись знал, буду жив. Что-то случится в этой разведке, но живым останусь, - Иван остановился.
- Так ты столичный парень, Иван. Что не вернулся? - теперь с вопросом уже Сергей.
- Когда сидел, написал письмо матери, ответила соседка по коммуналке. Умерла мама, после второй похоронки закрылась в комнате, не выходила несколько дней. Когда сорвали крючок, она сидела за столом с открытыми глазами, а на нем наши с отцом похоронки и развернутые треугольники моих писем.
Потом, уже отсюда, поехал. Никого из нашей квартиры не нашел, в нашей комнате чужие люди и ничего из нашего. И могилу матери не нашел, в войну в общих могилах хоронили. Вернулся. Жить можно везде. Только бы научиться жить
Иван с тоской обвел взглядом бесшумную ночную тайгу и быстро, чтобы не дать глазам повлажнеть, повернулся к Дугину:
- Сергей не воевал, а ты, Владимир Павлович, видел там вещие сны?
Дугин согласно кивнул головой:
- Было. В самом начале, перед первым боем, сон на всю жизнь не забыть. Не мог заснуть, состояние какой-то судорожной тревоги, а перед самым утром провалился. Иду дома ночью в угол, туда, где стоит икона Господа, перед ней всегда горящая лампада. Подхожу почти вплотную, целую крестик, начинаю креститься. И вот вижу, как из иконы протягивается рука Господа, берет этот крестик на моей груди и передает в мою руку. Я взял, а Он все той же рукой наклоняет мою голову и опускает в огонь лампады, огонь охватывает все лицо, освещает теплом, но не обжигает. А потом, Он убирает свою руку, я смотрю в Его глаза, в них вижу какое-то вселенское, отеческое добро. И еще что-то, не объяснить мне, любовь, наверное, тоже другую, не нашу земную.
Дугин приостановился, немного помолчал, затем досказал:
- Крестик простой, медный, мама надела на шею, когда уходил. Прятал тогда, нельзя крест носить комсомольцу, а он и сейчас на мне.
Анатолий опять хотел что-то сказать, Сергей остановил:
- Не разрушай рассказ. Хватит разговоров. Полночь. Спать.
Дугин проснулся первым, солнце еще скользит лучами по верхушкам сосен и кедров. Тишина, чуть видимый синеватый пар поднимается от земли и пропадает в солнечном свете, безветрие, запах смолы и хвои. Покой. Мир, в котором нет зла.
Он встал, добавил в тлеющий костер валежника, налил воды в котелок. Остальные тоже поднялись, перекусили, выпили чаю, перекурили. Молчали, пока Сергей молчал, ждали, что скажет. Он расставил:
- Идем на север, к малиннику, до него не долго. Там сейчас медведице раздолье, и если там что случилось с Егором, найти его будет трудно, кустарник разросся густо и не меньше чем на полгектара. Выстраиваемся в цепь. Не больше пятидесяти метров друг от друга, если будем теряться из вида, сокращаем дистанцию. Без героизма мужики, опасно по серьезному. Смотрим не только по сторонам, но и на землю, может увидится что. Ты, Палыч, не охотник, поэтому идешь рядом со мной, вы мужики по краям. Ружья сразу наизготовку. С Богом! Разобрались и пошли. Поднялись на пригорок, стали спускаться вниз. Прошли совсем немного, как Анатолий поднял руку вверх, замахал, призывая к себе. На небольшой полянке черничник примят, на земле ружье, рядом большое бурое пятно, явно высохшая кровь. Ружье Егора, Сергей взял, надломил, патроны на месте, не стреляные. От ружья идет видимая борозда, словно волочили что, вдоль нее еле различимая дорожка крови. Посмотрели, увидели метрах в двадцати кучу веток, подошли, подняли. Под ними тело Бурцева, уже запах, голова почти оторвана, держится на остатках кожи. Не сговариваясь, достали папиросы, закурили. Сергей проговорил:
- Успели вовремя, медведица оставила его здесь, чтобы притух. Возможно скоро появится, а может и здесь уже, нас много, боится, не подходит. Так что еще немного и не нашли бы мы Егора. Не знаю, как могло случиться, может он слишком близко подошел к медвежатам, а медведицу не увидел. Она ударила его сзади, по голове видно, одним ударом оторвала голову и потащила его сюда, в кучу валежника. Спрятала.
- Что делать будем? - спросил Дугин.
- Выносить надо. Понесем к железной дороге. Надо носилки сделать. Нас четверо, донесем.
Свидетельство о публикации №226112100826