Чиновничья совесть на Тверской улице

В семь часов сорок три минуты утра, когда ноябрьская Москва еще только начинала натужно кашлять моторами и харкать мокрым снегом на гранитные поребрики, Аркадий Аполлинариевич Перхушков, начальник Главного управления по распределению и перераспределению нежилого фонда, уже сидел в своем кабинете на Тверской.
Кабинет его был тяжел, как чугунная гиря, и пах так, как пахнет только истинная, незыблемая власть: старым сукном, засохшим фикусом в углу и едва уловимым ароматом казеинового клея. Сам Аркадий Аполлинариевич, человек круглый, гладкий и лоснящийся, напоминал хорошо откормленного налим, который однажды проглотил медаль "За трудовое отличие" и теперь носил ее внутри себя, отчего брюшко его имело благородный, государственный отлив.
Он протянул пухлую, мягкую, как свежая булка, руку к полированной глади своего письменного стола, чтобы привычным жестом придавить кнопку звонка для секретарши, но пальцы его наткнулись на плотный, хрусткий лист бумаги.
Перхушков поморщился. Бумага лежала ровно посередине столешницы, придавленная с левого края его собственным пресс-папье из уральского малахита. Аркадий Аполлинариевич оглядел кабинет. Двойные дубовые двери были заперты на два оборота. Сейф — тоже. Окно выходило во внутренний двор, куда и кошка-то брезговала заглянуть.
Он взял лист. Это был не бланк, не служебная записка и не анонимка, которые ему пачками носили из первого отдела. Это была плотная, чуть желтоватая бумага из его личной, именной пачки, которую выдавали строго по счету.
Чернила были свежими, фиолетовыми, еще пахнущими химией. А почерк… Аркадий Аполлинариевич похолодел. Почерк был его собственный. Тот самый, мелкий, бисерный, с характерным завитком на букве "у", который он годами оттачивал на курсах каллиграфии, чтобы подпись на ордерах выглядела изящно и непреклонно.
Перхушков поднес лист к близоруким глазам.
"Его Превосходительству, товарищу Министру коммунального хозяйства РСФСР. Докладная записка. От начальника Главного управления тов. Перхушкова А. А. Совести его".
Аркадий Аполлинариевич икнул. Он перечитал. Совести его.
"Настоящим доношу до Вашего сведения, — гласил ровный, издевательский текст, — что третьего дня, в четверг, мною, Перхушковым А. А., был незаконно изъят из государственного оборота флигель в переулке Сивцев Вражек под видом аварийного сноса. Флигель, к сведению, сложен из царского кирпича, который по прочности превосходит нынешний в три с половиной раза, и предназначался мною для устройства личной оранжереи для разведения редких сортов гортензий. Кирпич в количестве сорока тысяч штук уже вывезен тремя машинами на дачный участок в Малаховку, где сложен в форме пирамиды, напоминающей гробницу фараона, что свидетельствует о тайных, нездоровых амбициях вышеупомянутого Перхушкова. Прошу принять меры. Подпись: Совесть Перхушкова".
Аркадий Аполлинариевич вытер внезапно взмокшую лысину. Гортензии! Откуда она… оно… он узнал про гортензии? Об этом не знала даже законная супруга, Варвара Игнатьевна, полагавшая, что муж на даче строит финскую баню.
Весь день Перхушков был бледен. Он подписывал ордера на выделение помещений под овощебазы дрожащей рукой, а когда заместитель, Прохор Лукич, человек с лицом печеного яблока, робко намекнул на необходимость "отблагодарить" комиссию из Госплана за ускорение лимитов, Аркадий Аполлинариевич взглянул на него с такой животной ненавистью, что Лукич попятился и опрокинул фикус.
Ночью начальник управления не спал. Он сидел в исподнем на кухне, пил холодный чай и гипнотизировал связку ключей. Он сменил замки на кабинете. Он поставил на подоконник мышеловку, хотя мышей в здании на Тверской отродясь не водилось, а водились только крысы в человеческом обличье, и те — на должностях.
Утром, ровно в семь сорок три, на столе лежал новый лист.
"Копия: в Комитет партийного контроля. Довожу до вашего сведения, что вчера на совещании я, Перхушков А. А., публично унизил ветерана труда, товарища Мытникова, отказав ему в выделении комнаты для внучки-инвалида. Отказал я на том основании, что комната эта угловая, с двумя окнами, и я уже обещал ее своей племяннице, девице пустой и ветреной, желающей открыть в центре Москвы салон по пошиву чехлов для автомобильных сидений из дефицитного кримплена. Племянница, к слову, третий раз замужем за снабженцем, и салон этот нужен ей как рыбе зонтик, ибо единственное ее призвание — поедать дефицитные торты и перемывать кости родне. Ветерана же Мытникова я назвал старым хрычом, за что теперь мучаюсь изжогой и страхом. Совесть Перхушкова".
Племянница! Аркадий Аполлинариевич застонал. Это был конец. Если бумага дойдет до Комитета, его не просто снимут. Его распылят, как дуст на колорадских жуков.
Началась тайная, унизительная война. Перхушков превратился в тень. Он перестал вызывать секретаршу с бумагами. Он крался по коридорам управления на цыпочках, в домашних тапочках, надетых прямо на лакированные туфли, чтобы шаги его были бесшумны. Он подозревал всех.
Первым пал Прохор Лукич. Аркадий Аполлинариевич подкараулил его в курилке и, дыша в лицо луком и подозрением, спросил, не балуется ли заместитель спиритизмом. Лукич перекрестился мелким крестом и побожился, что с чертями дел не имеет, а имеет только с левым цементом.
Вторым подозреваемым стал электрик Михеич, старик, ходивший по управлению с вечно загадочным видом. Перхушков заманил его в каптерку и долго пытал взглядом, требуя признаться, не прячется ли кто за фальш-панелями. Михеич, человек простой, решил, что начальник свихнулся на почве трезвости, и признался, что вчера действительно спрятал за панелью в туалете бутылку "Столичной", но готов достать.
Третьей пала сама бумага. Аркадий Аполлинариевич решил, что его хотят свести с ума. Он купил в хозяйственном магазине на улице Горького рулон плотной оберточной бумаги, предназначенной для заворачивания селедки, и самолично, пыхтя и обливаясь потом, обтянул свой монументальный стол, закрепив края канцелярскими кнопками.
— Вот так! — выдохнул он, любовно поглаживая коричневую, пахнущую рыбой поверхность. — Теперь пиши! На селедке-то и не распишешься!
Он проспал эту ночь сном праведника, впервые за неделю выпив перед сном валерьянки.
В семь сорок три утра Аркадий Аполлинариевич, сияя, вошел в кабинет.
Стол был обнажен.
Кто-то — или что-то — содрало всю селедочную бумагу. Она валялась на полу жалкими, изжеванными клочьями. А на голой, девственной полировке красного дерева, снова придавленная малахитовым пресс-папье, лежал новый, фиолетовый донос.
"Министру здравоохранения. Докладываю, что начальник управления Перхушков А. А. симулирует. Вчера, дабы избежать ответственности за хищение паркета из Дома культуры железнодорожников, он налил себе в глаза крепкого чаю, отчего приобрел вид человека, страдающего тяжким недугом печени. Чай был индийский, со слоном, три пачки, списанные как протирка для очков. Протирка очков чаем — есть акт вредительства, ибо от танина золотое напыление на дужках мутнеет, а Аркадий Аполлинариевич любит, чтобы блестело. Совесть Перхушкова".
Перхушков рухнул в кресло. Кресло, обитое потрескавшимся дерматином, издало звук, похожий на вздох.
— Кто?! — просипел Аркадий Аполлинариевич, глядя прямо в центр столешницы. — Выходи!
Стол молчал. Он лишь тускло поблескивал царапиной от давнего удара пресс-папье.
— Лукич! — заорал Перхушков в селектор, забыв, что сам же его отключил. — Лукич, ко мне!
Заместитель влетел, роняя бумаги.
— Гляди! — трясущимся пальцем Аркадий Аполлинариевич указал на стол. — Читай!
Прохор Лукич нацепил очки, прочел, и лицо его, и без того печеное, стало цвета переваренной свеклы.
— Аркадий Аполлинарич… — прошептал он. — Так ведь… это ж ваш почерк. Буква "у"… вон, с завитушкой. И про чай со слоном… Вы ж его в сейфе прячете, от коллектива. Я сам видал, как вы его в жестяную банку из-под монпансье пересыпали.
Перхушков посмотрел на Лукича, потом на стол. В голове его, привыкшей к циркулярам и сметам, что-то сухо щелкнуло, как ломающийся карандаш.
— Стол, — сказал он вдруг очень тихо и очень трезво. — Это стол.
— Стол как стол, — осторожно согласился Лукич. — Исполнительного комитета, модель "Дуб-3", инвентарный номер 404-бис.
— Он пишет, Прохор, — жалобно сказал Перхушков. — Он меня закладывает. Он все помнит. Каждый паркет, каждый кирпич, каждую племянницу. Он, сволочь полированная, все эти годы смотрел, как я тут… Он же подо мной стоял! Когда я в сорок восьмом первый конверт взял, он подо мной уже стоял! Он пропитался! Он фанера казеиновая, а все помнит!
Лукич побледнел. Он был человеком исполнительным, но безумие начальства — это стихия, в которую лучше не лезть.
— Может, нам его… того? — просипел Лукич. — Списать. Как пришедший в негодность. По причине морального износа. В подвал его, в красный уголок, а вам из резервного фонда новый, попроще. Из ДСП. ДСП, она ж бездуховная, она писать не умеет.
— ДСП? — взвизгнул Перхушков. — Мне? Начальнику управления? На опилках сидеть?! Нет. Мы его казним. Публично.
Весь день управление гудело, как растревоженный улей. По приказу начальника из каптерки извлекли двуручную пилу, топор и банку с морилкой. Рабочие, пряча глаза, вынесли монументальный стол в актовый зал.
Перхушков стоял перед ним в президиуме, на трибуне. В зале сидели бледные сотрудники.
— Товарищи! — начал Аркадий Аполлинариевич, и голос его дрогнул. — Доколе? Доколе мы будем жить в окружении вещей, которые утратили морально-политическое чутье? Этот стол, товарищи, насквозь пропитался гнилью собственничества! Он видел, как я брал, и молчал! Он стал моим молчаливым соучастником! Но совесть, товарищи, не дремлет! И если человеческая совесть во мне уснула под грузом государственных забот, то совесть деревянная проснулась!
Он взял со стола первый лист из утренней стопки и зачитал про гортензии. Зал оцепенел.
— Руби! — взревел Перхушков, указывая на левую ножку.
Михеич, перекрестившись, занес топор.
Удар был глухим. Ножка, сделанная из цельного массива, держалась крепко.
— Пили! — скомандовал начальник.
Пила визжала, как поросенок. Когда левая передняя нога была отделена, стол перекосило. Он тяжело рухнул на бок, обнажив нутро — переклейки, казеин и слои старого лака.
— Жги! — приказал Перхушков, хотя в зале и так было душно.
Но жечь не пришлось. Как только стол рухнул, из его расщепленного нутра, из-под фанерной столешницы, прямо на красный ковер актового зала вывалился плотный, прошитый бечевкой кирпич. За ним — еще один. И еще.
Перхушков опустился на колени. Он узнал их. Это был тот самый, царский кирпич из Сивцева Вражка. Тот, что должен был стать оранжереей.
Стол не писал. Стол копил. Он был не просто свидетелем. Он был сообщником, который решил, что пора делить добычу. Он годами втягивал в свои щели, в свои пазы и казеиновые стыки все, что плохо лежало. Он всасывал кирпичи, рулоны дефицитного линолеума, банки черной икры и коробки с чешским хрусталем, которые Перхушков "списывал" через акты. Стол был беременен уликами. Он раздулся от них, как клоп, и когда вес награбленного превысил меру его лакированного терпения, он решил исторгнуть из себя плод. И исторг его в виде фиолетовых доносов, которые сам же и печатал по ночам, используя мастику с резинового штампа "Одобрено", растворенную в спирте.
Аркадий Аполлинариевич поднял кирпич. Он был тяжелым и пах пылью и крахом.
В этот момент в зал, тяжело дыша, вбежала секретарша.
— Аркадий Аполлинарич! — крикнула она. — Вас к вертушке! Из Комитета! Спрашивают, почему на ваше имя пришла бандероль из Калуги, а в ней — сорок тысяч штук кирпича, и отправитель указан как "Сов. П. А. А."! Они решили, что это шифр! "Совместное Предприятие Аркадий Аполлинариевич"!
Перхушков посмотрел на кирпич, на разрубленный стол, на свои руки.
— Я… я сейчас, — проблеял он. — Я все объясню. Это не я. Это он.
Он ткнул пальцем в поверженного исполина.
— Это стол, товарищи из Комитета! — крикнул он в трубку аппарата спецсвязи, когда добрался до кабинета, временно заняв стул для посетителей. — Он меня подставил! Он, контра полированная, кирпич в себя всасывал! У него внутри тайник! Я его вскрыл! Я боролся!
На том конце провода долго молчали. А потом очень вежливый, очень сухой голос произнес:
— Аркадий Аполлинариевич. Вы себя хорошо чувствуете? Может, вам путевку в санаторий? В Ессентуки? Воздух там, говорят, очень способствует прояснению сознания. И стол новый вам выпишем. Из ДСП. Чтоб не дуло.
В Ессентуки Перхушков не поехал. Его повезли в другое место, где воздух был гораздо свежее, а стены не имели полировки.
А в кабинете на Тверской поставили новый стол. Из ДСП. Гладкий, пустой, пахнущий формальдегидом. Он стоял смирно, не помнил ничего и писать не умел. Каждое утро он был девственно чист. И Аркадий Аполлинариевич, глядя на его пустую поверхность из окна камеры следственного изолятора, что выходила как раз на крышу управления, порой с тоской думал, что та, прежняя полированная сволочь, была хоть и предателем, но все-таки личностью. У нее была своя, пусть и деревянная, но твердая, как царский кирпич, гражданская позиция. А этот — просто опилки. И от этого почему-то становилось еще страшнее.


Рецензии