Великий план перестройки на Садовом кольце

В Москве, в году одна тысяча девятьсот семьдесят четвертом, когда Садовое кольцо еще не знало нынешних пробок, а лишь томилось в густой, сизой от выхлопов полудреме, в подвале одного из монументальных зданий, чьи колонны подпирали само небо, заседала Особая комиссия. Председателем ее был назначен товарищ Пузырев, человек, чья лысина отражала свет люстры так, что казалось, будто над столом висит вторая, маленькая и очень тревожная луна.
Задание, спущенное сверху, было туманным, как осенний рассвет над Яузой, и оттого пугающим. Улучшить жизнь советского гражданина. Но при этом строжайше, под страхом немедленного понижения до начальника транспортного цеха в Урюпинске, запретить менять существующий порядок. Ни тебе новых квартир, ни повышения зарплат, ни, упаси Господи, расширения ассортимента в "Гастрономе № 15".
Пузырев собрал вокруг себя людей проверенных, чья мысль давно научилась течь не вперед, а вглубь, замыкаясь сама на себе. Был тут и товарищ Мямлин, заведующий отделом идеологических скобок, вечно потевший и поправлявший съезжающий набок галстук. Был и товарищ Глухарёв, специалист по статистической метафизике, способный доказать цифрами, что прошлогодний снег был на семнадцать процентов питательнее нынешнего. И, конечно, товарищ Шептунов, чья должность называлась так длинно, что сам он ее не помнил, но зато умел смотреть на собеседника так, что у того немедленно пропадало желание задавать вопросы.
Заседали они три месяца. Подвал пропитался запахом казенного клея, остывшего чая и безнадежности. Пузырев требовал масштаба. Глухарёв требовал графиков. Мямлин требовал, чтобы в тексте непременно присутствовала "неуклонная поступь", а Шептунов требовал тишины, и получал ее, просто слегка приподняв левую бровь.
Они исписали горы бумаги. Они извели столько казенных карандашей, что, если бы их заточить заново, ими можно было бы проковырять новый тоннель до самого Владивостока. И вот, в одну из ночей, когда за окном Садового кольца с воем пронеслась единственная "Чайка", а в подвале перегорела последняя лампа, документ родился. Назывался он скромно: "Директива о спонтанном повышении качества бытия без изменения материально-технической базы".
Глухарёв, щурясь на свет нового плафона, зачитал первые параграфы. Суть их сводилась к следующему: жизнь гражданина улучшалась исключительно в акте ее описания. Если гражданин Сидоров, согласно новой графе в квартальном отчете, испытывал "глубокое моральное удовлетворение от созерцания фасада", то Сидоров официально считался удовлетворенным. Если в плане прописывалось, что в булочной на углу пахнет не застарелой плесенью, а "легкой утренней свежестью ржаной муки", то нос гражданина, входящего в эту булочную, обязан был перестроить свои рецепторы. План был грандиозен. Он не требовал ни копейки вложений, кроме чернил. Он обещал рай на земле, не сдвигая с места ни единого кирпича.
Документ заперли в синий сейф с двумя замками. Пузырев получил внеочередную грамоту. Комиссия разошлась по домам, ощущая в груди приятную пустоту выполненного долга.
А через неделю началось неладное.
Первым неладное заметил сам товарищ Пузырев, когда утром сел в свою служебную "Волгу". Шофер Коля, обычно хмурый и пахнущий дешевым табаком, вдруг обернулся с лицом просветленным.
— Какая благодать, Иван Силыч, — сказал Коля голосом, от которого у председателя похолодело в животе. — Воздух-то нынче какой! Прямо как в директиве прописано, пункт четыре-альфа: "с нотками речной прохлады и государственной ответственности".
Пузырев выглянул в окно. От Садового несло горелым сцеплением, битумом и жареными пирожками с требухой. Но Коля блаженно улыбался, вдыхая эту вонь как ладан.
Дальше — больше. Товарищ Мямлин, придя на службу, обнаружил, что его галстук больше не съезжает. Он сидел на шее мертво, как удавка, но при этом в отчетах отдела кадров за этот день значилось: "Обновление гардероба привело к повышению осанки и боевого духа". Мямлин пытался сорвать галстук, но пальцы натыкались на пустоту, хотя узел душил по-настоящему.
Товарищ Глухарёв, придя в столовую, взял тарелку серых щей. В плане, в разделе "Общественное питание", было черным по белому выведено: "Внедрение деликатесных субпродуктов высшей категории". Глухарёв поднес ложку ко рту. В его реальности это были щи. Но ведомость, которую он машинально подписал не глядя, зафиксировала выдачу консоме из соловьиных языков. Глухарёв икнул, и ему показалось, что на зубах хрустнула не капуста, а сахарная косточка.
Но истинный, гоголевский морок начался, когда план коснулся простых людей.
Гражданин Сидоров, тот самый, что вечно стоял в очереди за сапогами, пришел домой и, согласно пункту 8.2 "О семейном уюте", обнаружил, что его жена Клавдия, женщина квадратная и сварливая, превратилась в эфирную деву с ликом утренней зари. Сидоров протер глаза. Клавдия стояла над ним, уперев руки в бока, и орала, что он опять не вынес мусорное ведро. Но звук ее голоса, преломляясь о бумагу плана, доносился до ушей Сидорова как тихий перезвон хрустальных бокалов. Он смотрел на ее красное, искаженное гневом лицо, а видел мадонну. И, что страшнее всего, Клавдия сама поверила в это. Она поправила несуществующий шелковый пеньюар и томно вздохнула, жалуясь на тяжелую долю оперной дивы, вынужденной жить в двухкомнатной квартире.
Садовое кольцо начало плыть. Асфальт, в плане обозначенный как "мраморное панно с подогревом", стал пружинить под ногами прохожих. Люди ступали на него с опаской, ожидая холодного камня, но чувствовали под подошвой мягкий ворс персидского ковра. Автобусы, согласно графе "Транспортная левитация", перестали касаться земли. Они не летели, нет, они просто двигались, не вращая колес, издавая при этом звук, который комиссия в документе описала как "бархатистое урчание сытого барса". Пассажиры внутри не замечали, что их тошнит от выхлопов, они лишь жаловались на избыток озона.
А составители плана пухли. Не от болезней, нет. Они пухли от реальности.
Товарищ Шептунов, чья подпись стояла под финальной главой "О личном пространстве", обнаружил, что его кабинет начал расширяться. Стены отъезжали, потолок уходил в стратосферу. Но расширялся кабинет только для него. Когда входил курьер, он видел ту же тесную конуру с облупившейся краской. Когда входил Шептунов, паркет под ним скрипел благородным дубом, а из воздуха материализовывался стол из карельской березы. Шептунов начал бояться собственных подчиненных: для них он просто исчезал из комнаты, растворяясь в своем личном, бумажном парадизе.
Товарищ Пузырев страдал больше всех. Его "Волга", согласно титульному листу, давно уже была "Кадиллаком" цвета застывшей ночи. Для ГАИ, для прохожих, для всего материального мира это оставалась старая машина с ржавым крылом. Но Пузырев, садясь внутрь, проваливался в кожаные кресла, его рука ложилась на руль из слоновой кости. Однажды он, задумавшись, нажал на клаксон. В реальности ничего не произошло. Но в плане, в графе "Звуковой ландшафт", произошел сейсмический сдвиг. На другом конце Садового, в очереди за молоком, у трех старушек лопнули авоськи, а у памятника поэту откололся медный ус.
Комиссия поняла, что выпустила джинна. План перестал быть бумагой. Он стал более реальным, чем сама реальность, потому что бумага не знает сомнений, не знает дефицита и не умеет ошибаться. Реальность же трещала по швам, пытаясь угнаться за фантазией советских аппаратчиков.
Пузырев созвал экстренное заседание в том же подвале. Теперь подвал изнутри выглядел как зал заседаний в Версале, хотя с потолка по-прежнему капала ржавая вода, в которой Мямлин видел капли утренней росы.
— Мы тонем! — прохрипел Пузырев, глядя на свое отражение в луже. Отражение было в смокинге и с орденом Ленина во всю грудь. — Мы прописали себе столько благ, что реальность не выдерживает! Мы забыли прописать остальным!
— Позвольте, — пискнул Мямлин, пытаясь стянуть с шеи невидимый, но душащий галстук. — В пункте 12.4 есть сноска: "Излишки благодати распределяются на усмотрение комиссии"!
— На усмотрение! — взревел Пузырев. — А мы на что усмотрели?! Мы усмотрели себе золотые унитазы, в то время как у народа в плане прописано "глубинное осознание счастья от отсутствия излишеств"!
Глухарёв, бледный как полотно, трясущимися руками перебирал листы.
— Мы допустили системную ошибку, — прошептал он. — Мы описывали объект улучшения как "гражданин", но в графе "Локация" по умолчанию стояло: "место нахождения подписанта". План исполняет волю писавшего! Он читает наши мысли и материализует их вокруг наших тел!
И тут Шептунов, который за все заседание не проронил ни слова, медленно поднял свою левую бровь. В подвале, стилизованном под Версаль, повисла абсолютная, бумажная тишина.
Пузырев проследил за его взглядом. Шептунов смотрел на синий сейф. А потом перевел взгляд на чернильный прибор из уральского малахита, которого вчера еще не было на столе.
— Чтобы остановить это, — тихо, но так, что у всех заложило уши, сказал Шептунов, — нужно внести поправку.
— Какую?! — взвизгнул Мямлин.
— Поправку о том, что план завершен. Что он исполнен в полном объеме. И что с ноля часов завтрашнего дня он аннулируется.
Комиссия переглянулась. Отменить рай, который они себе построили? Вернуться в "Волгу" с ржавым крылом? Из "Кадиллака" цвета ночи? Из кабинета размером с авиационный ангар — обратно в конуру, где пахнет мокрыми валенками?
Глухарёв схватился за сердце.
— Но, Иван Силыч… а как же "бархатистое урчание"? А как же Клавдия-Сидорова, которая теперь считает себя Анной Карениной, только без паровоза? Если мы аннулируем план, реальность схлопнется! Она ударит нас с ускорением в девяносто восемь директив в секунду!
Пузырев посмотрел на свои руки. На них были невидимые запонки с бриллиантами. Он посмотрел на Мямина, чей галстук уже посинел на шее. Посмотрел на Глухарёва, который ел воображаемое консоме, но набирал вес как от суточных щей.
— Мы советские работники, — медленно произнес Пузырев, и эхо в раздувшемся подвале повторило его слова трижды, добавив фанфар. — Мы не можем отменить решение. Это будет волюнтаризм.
Он тяжело поднялся. Его кресло из красного дерева жалобно скрипнуло, хотя на вид было мягким.
— Есть другой путь, — сказал председатель. — Глухарёв, пиши.
Глухарёв схватил ручку.
— Пиши, — диктовал Пузырев, глядя в потолок, где вместо лепнины проступали трещины бетонной плиты. — "В связи с окончательной и бесповоротной победой развитого социализма на отдельно взятом Садовом кольце, а также ввиду полного исчерпания ресурсов для дальнейшего улучшения, постановляю: считать текущий уровень бытия единственно возможным, окончательным и обжалованию не подлежащим. Все ранее достигнутые блага закрепить в вечное пользование за составом комиссии. Остальному населению предписать считать данные блага достигнутыми ими самими в результате ударного труда, о чем внести соответствующую запись в их внутренние моральные характеристики. План считать не исполненным, а перешедшим в фазу перманентного, монолитного стазиса".
Глухарёв писал, высунув язык. Чернила на пере кончились, но он продолжал водить ручкой, и на бумаге проступали золотые буквы.
Как только была поставлена последняя точка, в подвале мигнул свет.
Синий сейф с двумя замками исчез, растворившись в стене.
Малахитовый чернильный прибор превратился обратно в граненый стакан с недопитым чаем.
Галстук Мямина упал на пол обычной тряпкой.
Пузырев посмотрел в окно. За окном Садового кольца стоял обычный вторник. Дымили трубы, ползли усталые троллейбусы, пахло гарью и весной.
— Едем, — буркнул Пузырев шоферу.
— Дык, Иван Силыч, — обернулся Коля, снова хмурый и пахнущий табаком. — Крыло-то левое совсем прохудилось. И в салоне бензином несет. Может, хоть проветрим?
Пузырев посмотрел на Колю. В его глазах на секунду полыхнул холодный, канцелярский огонь, но тут же погас.
— Ничего, Коля, — сказал председатель, тяжело усаживаясь на продавленное сиденье. — Главное — порядок. Порядок мы сохранили. А жизнь… жизнь она такая. Ее улучшать — только портить. Поехали в столовую, щи сегодня по расписанию.
"Волга" чихнула, выпустила клуб сизого дыма и влилась в поток Садового кольца. План лежал в сейфе Первого отдела, намертво впечатанный в саму ткань мироздания. Жизнь граждан не изменилась ни на йоту. Но теперь, если очень долго и внимательно смотреть в графу "Моральное состояние", можно было увидеть там тихое, покорное и абсолютно счастливое ничего. А товарищи из комиссии, выходя из своих машин, лишь плотнее кутались в невидимые, но очень теплые бобровые воротники, которые навсегда прописались в их реальности вместе с правом на "бархатистое урчание". Садовое кольцо продолжало свой бесконечный, сизый круговорот, надежно застрахованное от перемен величественной силой советского делопроизводства.


Рецензии