Последний отчёт из кабинетов на Смоленской

К исходу декабря семьдесят седьмого года, когда московская слякоть, смешавшись с гранитной крошкой, намертво схватилась на тротуарах, а в кабинетах на Смоленской площади воздух стал густым и сизым от папиросного дыма, старший референт отдела стран Африки и Океании Евсей Маркович Плюшкин почувствовал, как реальность начинает давать трещину.
Евсей Маркович был человеком сугубо бумажным. Его мир состоял из скоросшивателей цвета мокрого асфальта, из запаха казеинового клея и из тихого, убаюкивающего шелеста копировальной бумаги. Лицо его, бледное и слегка одутловатое, казалось, само было вылеплено из канцелярского пластилина, а глаза, маленькие и юркие, умели смотреть не на собеседника, а сквозь него, прямо в графу "исполнение".
В тот день он сводил годовой отчет. Дело это было привычное, почти медитативное. Плюшкин макнул перо в чернильницу, и его рука, ведомая многолетним навыком, вывела ровную строку: "Поставки станочного оборудования в Республику Верхняя Мбвабве — 4,2 миллиона инвалютных рублей". Он замер. Перо зависло над бумагой, с него сорвалась тяжелая, как смола, капля.
Евсей Маркович откинулся на спинку скрипучего стула. Мбвабве? Он протер глаза. Вчера там значилась "Народная Демократия Мбвабве". А позавчера, кажется, "Султанат". Он полез в сейф, достал пухлую папку с первичными спецификациями. Грузовые манифесты, заверенные печатью порта Ильичевск, гласили однозначно: сухогруз "Академик Туполев" в августе месяце выгрузил в порту назначения, именуемом "Бухта Вечного Штиля", сорок тонн токарных станков. Вот только порта такого не существовало ни на одной лоции, а сама Республика Верхняя Мбвабве, сколько Плюшкин ни вглядывался в политическую карту мира, висевшую за спиной, на ней отсутствовала. Была там лишь огромная, желтая, безымянная плешь пустыни.
За соседним столом, в табачном тумане, похожий на старую, сморщенную грушу, сидел начальник отдела Захар Ильич. Он не сводил отчетов. Он их утверждал, а вернее — осенял своим пером, как патриарх.
— Захар Ильич, — робко позвал Плюшкин. — Тут у нас в итоговой ведомости… республика образовалась. Мбвабве. Мы ей станков на четыре миллиона отгрузили, а я такой страны не припомню. И портов там нет.
Захар Ильич медленно повернул голову. Его глаза не моргали.
— Плюшкин, — проскрипел он голосом, похожим на трение пенопласта. — Ты мне план срываешь. У нас по сводке на двенадцать процентов рост взаимного товарооборота недобирает. Министерство требует цифр. Цифры, Евсей Маркович, должны быть круглые, увесистые, чтоб в руках чувствовалось. А ты мне со своими портами.
— Но ведь валюты ушедшей жалко, — пролепетал Плюшкин. — И фонды списаны. Это же растрата в планетарном масштабе!
— Это, Плюшкин, — Захар Ильич поднял вверх сухой, узловатый палец, — геополитика. Мы несем свет социализма. Может, они там под землей живут, в Мбвабве этой. Или на облаках. Какое наше дело? Главное — станок отгружен по накладной? Отгружен. Накладная подшита? Подшита. Значит, страна есть. Иди, работай. И чтоб к вечеру план был дотянут. Найди там… ну, придумай что-нибудь. Острова какие-нибудь.
И Евсей Маркович пошел. В нем вдруг проснулась та самая, дремавшая доселе глубоко внутри, гоголевская пружина. Если реальность требует фантомов, он даст ей фантомов, да таких, чтоб у всего министерства дух перехватило.
Он взял чистый лист. Его перо, обретшее вдруг дьявольскую легкость, заскользило по бумаге. К Мбвабве он добавил Народную Федерацию Островов Пряностей (экспорт: 150 тонн вологодского масла, 2000 резиновых галош). Затем возникла Империя Двух Полуденных Солнц, куда ушли эшелоны с уральским кирпичом. Венцом творения стала Автономная Зона Туманных Кратеров, охотно принявшая партию списанных советских холодильников "ЗиЛ".
Плюшкин увлекся. Он чувствовал себя демиургом. Он населял белые пятна карты народами, жаждущими советского ситца и подшипников. Он подписывал за их несуществующих президентов акты приемки. К трем часам ночи годовой отчет распух до состояния, когда его нижняя челюсть, сиречь итоговая сумма, грозила вывихнуть корзину для бумаг. План был перевыполнен на сорок семь процентов.
Утром, сдавая пухлую папку Захару Ильичу, Плюшкин ждал разноса, увольнения, а то и вызова в соответствующие органы за столь наглую приписку. Но начальник лишь крякнул от удовольствия, шлепнул на титульный лист размашистую подпись, от которой чернила брызнули во все стороны, и унес отчет в кабинет к замминистра.
А через неделю начались чудеса.
Сперва в канцелярию, звякнув колокольчиком, вплыла телеграмма. Настоящая, на бланке с золотым обрезом, со штампом "Международная". "Верховный Совет Республики Верхняя Мбвабве, — гласила она, — выражает глубокую признательность братскому советскому народу за своевременную поставку станочного оборудования. Станки работают день и ночь, высекая из базальта лики наших просветителей. Ждем партию напильников". Подпись: "Президент-Пожизненный-Охранитель, М'Буга Великий".
Захар Ильич прочитал бланк, пожевал губами и распорядился подшить его в дело.
— Видал, Плюшкин? — сказал он благостно. — Дипломатические каналы. Все по форме. Значит, и правда там живут. Работящие люди, видать.
Затем пришла радиограмма с сухогруза, якобы заблудившегося в тумане и случайно зашедшего в "Бухту Вечного Штиля". Капитан, почерк которого был Плюшкину смутно знаком по ведомостям на зарплату, докладывал, что порт сияет огнями, местные жители носят цилиндры из пальмовых листьев и поют "Подмосковные вечера" на языке, похожем на скрежет несмазанной телеги.
Но истинный морок начался, когда из отдела кадров принесли списки на награждение.
— Так, Плюшкин, — сказал Захар Ильич, сияя, как начищенный самовар. — Читай. Тебе за успешное освоение рынков Океании — орден "Знак Почета". Мне, как руководителю направления — Трудового Красного Знамени. А замминистру нашему — вообще Героя Соцтруда дали. За укрепление дружбы с Империей Двух Полуденных Солнц.
Евсей Маркович смотрел на тяжелую красную книжицу с золотым тиснением и чувствовал, как пол под ногами медленно уходит из-под ног, превращаясь в зыбкую топь. Орден был настоящим. Тяжелый, холодный металл, бархатная коробочка, указ Президиума Верховного Совета СССР с настоящей печатью. За галоши для Островов Пряностей. За кирпич для Полуденных Солнц.
Вскоре в коридорах Смоленской площади появились люди, которых раньше никто не видел. Они выходили из кабинетов, где, по всем ведомостям, располагались архивы. Они были смуглы, одеты в странные хламиды из мешковины, расшитой советскими значками, и пахли то ли сухой рыбой, то ли жженым сахаром. Один такой, представившийся послом Зоны Туманных Кратеров, долго тряс руку Захару Ильичу, глядя на него с собачьей преданностью, а потом вручил ему в дар зуб кашалота, обернутый в газету "Правда".
Плюшкин запил. Дома, глядя на свой новенький орден, лежащий на столе рядом с солонкой, он пытался убедить жену, что сошел с ума.
— Маня, — говорил он, глядя в тарелку с борщом мутными глазами. — Я кирпич в кратеры отправлял. Там воздуха нет! Там радиация! Как они его приняли? Кто расписался в накладной?
— Кушай, Женя, кушай, — отвечала жена, подкладывая ему сметану. — Раз руководство сказало, что там кратеры, значит, так и есть. Орден-то красивый. Вон, соседка Клавдия уже завидует.
Плюшкин перестал спать. Ночами он бродил по кабинету, который за ночь успевал обрасти папоротниками и лианами — он буквально чувствовал, как тропическая сырость сочится из щелей в паркете. Он открывал сейф, доставал манифесты и понимал, что буквы в них меняются. "Академик Туполев" превращался в "Летучего Голландца", а тоннаж груза — в количество пойманных душ.
Он решил покаяться. В один из серых февральских дней, когда метель выла за окнами так, словно оплакивала исчезнувшую реальность, Евсей Маркович взял чистый лист и написал на имя министра: "В связи с обнаруженными приписками прошу аннулировать показатели по несуществующим территориям".
Он положил бумагу в папку и понес к Захару Ильичу. Тот принял лист, надел очки и долго, беззвучно шевеля губами, читал. А потом поднял на Плюшкина глаза, в которых плескалось не начальственное раздражение, а глубокая, вселенская, какая-то потусторонняя тоска.
— Что ж ты, Евсей, — тихо сказал Захар Ильич. — Какое аннулировать? Ты посмотри в окно.
Плюшкин подошел к огромному, во всю стену, окну. Он ожидал увидеть заснеженную Москву, серую ленту Садового кольца. Но за стеклом, в морозной дымке, над крышами Калининского проспекта, вставали два огромных, ослепительно белых солнца. Одно — чуть выше, другое — чуть ниже, и оба отбрасывали на сугробы две длинные, пересекающиеся тени от каждого фонаря. По улицам, кутаясь в свои шинели, бежали москвичи, не замечая этого небесного безобразия, а между ними степенно вышагивали послы в хламидах, неся на головах подносы с бутербродами.
— Секретарь из Протокола вчера жаловался, — продолжал Захар Ильич, тяжело вздыхая. — Говорит, на приеме во Дворце Съездов духота, послы из Мбвабве и Кратеров все вентиляционные решетки своими телами забили, лезут и лезут. А их в списках нет! Охрана не пускает, а они уже в Георгиевском зале, на люстрах висят, нашу икру ложками едят. Какое тут "аннулировать"? Мы, Плюшкин, уже не ведомство. Мы, брат, МИД двух третей земного шара. Мы теперь за них отвечаем. Перед Политбюро. Перед историей.
Захар Ильич взял ручку Плюшкина, макнул ее в чернила и поверх слова "аннулировать" жирно, с нажимом, вывел: "Утверждаю. Показатели удвоить. В Республику Мбвабве дополнительно направить партию гармошек и три передвижные библиотеки".
— Иди, Евсей, — сказал он, промокая бумагу. — Иди домой. Выпей водки. И орден свой надень. Парадная форма нынче обязательна. Вечером делегация из Полуденных Солнц на концерт в Большой театр едет. Будешь их в гардеробе принимать, следить, чтоб шубы не перепутали. У них там, поди, понятия о норке свое.
Плюшкин вышел в коридор. Там уже звучала музыка. Из кабинета замминистра доносились тягучие, заунывные звуки варгана и нестройный, но громкий хор, певший на неизвестном наречии "Катюшу". Из-под дверей кабинета планирования валил густой пар, пахнущий гнилыми водорослями и мокрым песком.
Евсей Маркович вернулся к себе, дрожащими руками прикрутил к лацкану пиджака "Знак Почета" и сел за стол. Он больше не пытался бороться с мороком. Он взял чистый бланк накладной. Империя Двух Полуденных Солнц просила экскаваторы. Плюшкин задумался. Экскаваторы — это хорошо. Но что они ими будут копать там, где нет земли, а есть только вечный свет двух солнц? Он макнул перо.
"Будем копать небо, — написал он в графе "Назначение груза", — до третьей твердди". И расписался.
За окном, над Москвой, вставало третье солнце, маленькое и тусклое, цвета застиранной гимнастерки. Шел семьдесят восьмой год. План по валу требовал новых небес. И Евсей Маркович, человек бумажный, покорно взялся за перо, чтобы их начертить. Реальность окончательно сдалась, уступив место пухлым папкам, в которых фантомы жили куда более сытой и полнокровной жизнью, чем настоящие люди в настоящих квартирах за пределами Смоленской площади. Орден на его груди тяжело и успокаивающе холодил кожу, подтверждая незыблемость того, что было начертано чернилами.


Рецензии