Тайное заседание на Пресненской набережной
Собрались они ровно в полночь. Четверо. Товарищ Завальский, куратор тяжелой промышленности, человек монументальный, с лицом, вытесанным из серого гранита, на котором, казалось, навсегда застыл отпечаток министерского гербового штампа. Товарищ Глыбин, отвечавший за снабжение, рыхлый, потливый господин, чьи карманы вечно топорщились от неучтенных талонов на дефицитную говядину. Товарищ Пузырев, главный архитектор, чьи проекты жилых массивов напоминали чертежи пчелиных сот, выполненные в состоянии глубокого уныния. И председательствовал над ними товарищ Чичиков, глава особого межведомственного комитета, человек с совершенно гладкой, бильярдной головой и глазами цвета застиранной гимнастерки.
Тема заседания, выведенная каллиграфическим почерком на разовом пропуске, гласила: "О персональной ответственности за провал проекта "Синтез-12"".
— Начнем, товарищи, — проскрежетал Чичиков, и звук его голоса был подобен скребку по стеклу. — Проект "Синтез-12", как известно широкой, а главное — узкой общественности, был торжественно закрыт постановлением Совета Министров еще в семьдесят седьмом году. За полной его утопичностью. Однако казначейство, ведомое железной рукой товарища Глыбина, продолжало выделять на него фонды. До самого апреля текущего года. Сумма, товарищи, вышла астрономическая. Кто ответит?
Глыбин немедленно побагровел так, что слива показалась бы рядом с ним бледной поганкой. Он вскочил, опрокинув тяжелый стул, и зашарил в своем бездонном портфеле.
— Позвольте! — взвизгнул он, извлекая на свет божий папку, перетянутую бечевкой. — Вот! Справка номер четыреста двенадцать дробь "Б"! Подписана товарищем Пузыревым лично! Согласно ей, фундаменты под цеха "Синтеза" требовали непрерывного бетонирования! Если бы я перекрыл краник в семьдесят седьмом, бетон застыл бы на середине! Образовалась бы пустота! А в пустоте, согласно циркуляру от семьдесят четвертого года, заводится плесень особого, стратегического назначения, которая проедает арматуру! Я спасал арматуру, товарищи! Вот накладные на противогрибковый раствор!
Пузырев, до того момента меланхолично разглядывавший трещину на потолке, встрепенулся.
— Ложь! — пискнул он, доставая из внутреннего кармана пиджака рулон ватмана. — Справка четыреста двенадцать дробь "Б" аннулирована моим предписанием от десятого марта семьдесят восьмого! Вот, извольте видеть, синяя печать! А бетонирование я приказал продолжать исключительно по настоянию товарища Завальского! Вот его докладная записка! Он утверждал, что в подземных пустотах "Синтеза" можно скрытно разместить резервные мощности для трансляции Олимпийских игр! Чтобы капиталистический голос "Би-би-си" не пробил нашу эфирную броню! Я лишь исполнял волю партии по защите эфира!
Все взоры обратились к Завальскому. Гранитное лицо куратора не дрогнуло. Он медленно, с хрустом суставов, поднялся во весь свой саженный рост.
— Бумажная софистика! — прогудел он, как из пустой бочки. — Записка моя была! Но носил я ее товарищу Глыбину! Ибо фонды на секретный бетон выделяло его ведомство! А он, — Завальский ткнул пальцем-сарделькой в рыхлую грудь снабженца, — выдал мне взамен лишь квоту на импортные плащи для ударников! Плащи, товарищи, которые расползлись от первого же московского дождика! Я требую поднять сводную ведомость обмена лимитами! Там черным по белому: я плащи — он бетон. Плащи оказались гнилыми, следовательно, сделка ничтожна! А ничтожная сделка, согласно гражданскому уложению, возвращает стороны в исходную точку. Пусть Глыбин возвращает бетон, а я — плащи, которых уже нет!
Чичиков слушал их, медленно багровея. Его гладкая голова наливалась темным соком. Он ударил ладонью по столу. Звук вышел глухой, словно били по гробовой доске.
— Прекратить словоблудие! — рявкнул он. — Вы мне тут театр абсурда устраиваете! Проект закрыт! Денег нет! А по документам — есть! Кто подписывал итоговый финансовый отчет за первый квартал восьмидесятого года? Кто?!
Воцарилась тишина, густая и липкая, как столярный клей. Было слышно, как за окном тяжело вздохнула речная баржа.
— Я не мог, — вдруг мертвым голосом сказал Завальский. — В первом квартале восьмидесятого я лежал в ведомственном санатории в Барвихе. Вот путевка. С осложнением после гриппа. Подпись на отчете подделана.
— Кем?! — взревел Чичиков.
— Экспертиза почерка не дала результатов, — пожал плечами Завальский. — Эксперт сказал, что рука, водившая пером, не принадлежит ни живому, ни мертвому человеку. Она была... транзитной.
Чичиков побелел. Он откинулся в кресле, которое жалобно заскрипело под его весом.
— Так, — сказал он уже тише. — Хорошо. Допустим. Но протокол нашего сегодняшнего заседания должен быть подшит к делу немедленно. Пузырев, вы секретарь. Пишите.
Пузырев обмакнул перо в чернильницу. Чернила были густые, лиловые, цвета старого засоса. Он вывел на желтой казенной бумаге: "Протокол № 88-бис. Заседание особой комиссии. Дата: 22 июля 1980 года".
— Стоп, — сказал Глыбин. Он сидел, тяжело дыша, и промокал лоб носовым платком, который на глазах становился мокрым насквозь. — Товарищи. У меня в кармане календарик. Посмотрите на число.
Все уставились на свои календари. На отрывной, висевший у Чичикова за спиной, на ручные часы Завальского, на перекидной фолиант Пузырева.
Двадцать второе июля восьмидесятого года.
— А теперь посмотрите на повестку, — просипел Глыбин, вынимая из кармана плотный картонный прямоугольник.
На повестке дня, в правом верхнем углу, где ставится дата, стоял синий, слегка расплывшийся штемпель: "21 июля 1977 года".
— Это какая-то ошибка делопроизводства, — просипел Пузырев, но пальцы его мелко дрожали.
— Какая ошибка! — взвизгнул Глыбин. — Я утром, перед тем как ехать сюда, зашел в центральную сберкассу! Оплатить взнос за "Жигули"! Кассирша посмотрела в мой паспорт и сказала, что я уже платил этот взнос! Двадцать первого июля семьдесят седьмого! В четырнадцать ноль-ноль! Вот квитанция! А я, товарищи, в это время был на похоронах тещи в Калуге! Я могу это доказать! У меня есть свидетельство о смерти тещи! И справка от калужского таксопарка, что их машина в этот день была в ремонте!
Чичиков медленно перевел взгляд с повестки на своих подчиненных. В его глазах цвета застиранной гимнастерки плескался первобытный ужас.
— Пузырев, — сказал он свистящим шепотом. — Какое сегодня число по вашему протоколу?
Пузырев, ничего не соображая, смотрел на бумагу, которую только что исписал.
— Двадцать второе… июля… — начал он и осекся. Лицо его пошло белыми пятнами. — Восемьдесят… Нет. Он посмотрел на чернила. Лиловая вязкость на глазах сгущалась, блекла, впитывалась в бумагу, и проступали другие цифры, написанные тем же почерком, но давно. "1977".
— Мы уже заседали, — прошептал Завальский. Его гранитное лицо впервые дало трещину. — Мы уже сидели в этом кабинете. Я помню этот стул. У него под ножкой нет войлочной подкладки. Я еще тогда подумал, что он будет царапать паркет.
— А я помню боржоми! — затрясся Глыбин. — Боржоми в графине! Тот самый пузырек на стекле, у горлышка! Он и сейчас там! Мы пили его четыре года назад!
Все посмотрели на графин. На толстом зеленом стекле действительно темнела присохшая капля, а у самого дна лежал мертвый, скукожившийся пузырек воздуха.
Чичиков встал. Он обошел стол, подошел к стене и дрожащими руками снял портрет. Под портретом обнаружилось пятно на обоях, точь-в-точь повторяющее контур рамы.
— Кто из вас, иродов, — медленно, наливаясь не гневом, а какой-то потусторонней, канцелярской тоской, начал он, — кто из вас подписал тогда, в семьдесят седьмом, постановление о закрытии "Синтеза"? Мы же тогда его и закрыли! Мы же сами решили, что проект утопичен! Мы тогда, помнится, даже обмывали это дело коньяком из фляжки Пузырева! А теперь мы собрались, чтобы найти виноватого в провале того, что мы сами же и отменили?
— Но деньги-то ушли! — в отчаянии простонал Глыбин. — Деньги-то, живые, казенные, растворились! Кто-то же их съел!
— А если их съели до нас? — вдруг совершенно спокойно спросил Завальский. — Если мы сейчас просто тень того, давнего заседания? Призраки, запертые в петле времени из-за неправильного исходящего номера?
Он подошел к сейфу в углу кабинета. Сейф был старый, зеленый, с ручкой-штурвалом. Завальский, помня комбинацию с прошлого раза, уверенно прокрутил диски. Щелчок. Дверца, покрытая изнутри рыжеватой ржавчиной, отворилась. Внутри не было ни денег, ни золота. На полке лежала одна-единственная папка. Тонкая, картонная, с надписью "Дело № 1. Проект "Синтез-12"".
Завальский осторожно, двумя пальцами, извлек ее. Открыл.
Первая страница. Постановление о начале проектных работ. Подпись: Чичиков. Дата: 12 мая 1974 года.
Вторая страница. Смета. Подпись: Глыбин. Дата: 15 мая 1974 года.
Третья страница. Чертеж главного корпуса. Подпись: Пузырев. На чертеже, в углу, муха оставила темную точку. Точно такую же, какую Пузырев видел на этом же месте четыре года назад и пытался смахнуть, но она оказалась въевшейся в типографскую краску.
Пузырев подошел к окну. За стеклом стояла глухая, непроницаемая ночь. Ни огней Олимпиады, ни шума машин. Только черная вода и желтый, мертвый свет фонаря на противоположном берегу, который не мигал, а горел ровно, как лампадка.
— Посмотрите, — сказал он, не оборачиваясь. — Там, на набережной. Стоит черная "Волга".
Все бросились к стеклу. Действительно, у самого парапета стояла "Волга" двадцать четвертой модели, антрацитового цвета. Из выхлопной трубы не шел дым. Под дворником белела квитанция.
— Я знаю эту машину, — побелевшими губами прошептал Глыбин. — Это машина курьера из фельдъегерской службы. Она приезжает, когда нужно сдать дело в архив. Или забрать душу.
Чичиков медленно подошел к столу. Он взял чистый лист бумаги. Обмакнул ручку. Чернила в чернильнице закончились, и он обмакнул перо в лиловую лужицу, натекшую из опрокинутого Пузыревым пузырька.
— Раз мы призраки, — сказал он, и голос его был сух, как осенний лист, — то и протокол наш должен быть призрачным. Пиши, Пузырев.
Пузырев покорно склонился над столом.
"Протокол № 88-бис, — выводил он. — Заседание состоялось 21 июля 1977 года. Присутствовали: Чичиков, Завальский, Глыбин, Пузырев. По вопросу проекта "Синтез-12" постановили: признать проект закрытым ввиду его полной метафизической несостоятельности. Ответственность за финансовые потери возложить на товарища Негодяева. Товарища Негодяева в природе не существует. Следовательно, потери признать несуществующими. Денег не было. Проект не начинался. Мы здесь не сидели".
— Дата? — спросил Чичиков, глядя в окно на черную "Волгу".
— Двадцать первое июля тысяча девятьсот семьдесят седьмого года, — прошептал Пузырев.
Как только последнее слово было выведено, в кабинете что-то неуловимо изменилось. Воздух стал плотнее, зажегся под потолком тусклый, гудящий плафон, которого секунду назад не было. Лиловые чернила на протоколе окончательно высохли и выцвели, сливаясь с желтизной бумаги.
Дверь кабинета, та самая, обитая дерматином, скрипнула и отворилась сама собой. На пороге стоял человек в сером плаще. Лицо его было совершенно стертым, незапоминающимся. В руках он держал портфель.
— Товарищ Чичиков? — бесцветным голосом спросил он. — Фельдъегерская связь. Истек срок хранения метафизической задолженности по объекту "Синтез". Извольте сдать папку.
Завальский, Глыбин и Пузырев смотрели на Чичикова. Но того, что стоял у стола, уже не было. Там сидел лишь сухой, сморщенный старик с абсолютно пустой головой, в которой не осталось ни одной мысли, кроме номера стеллажа и полки в ведомственном архиве.
Чичиков молча протянул фельдъегеру тонкую папку "Дело № 1".
— А мы? — пискнул Глыбин, глядя на свои руки. Руки были полупрозрачными.
— А вы — издержки делопроизводства, — ответил курьер, пряча папку в портфель. — Расходитесь по ведомствам. Вы теперь — только исходящие номера.
Он вышел. Дверь закрылась.
Товарищ Завальский посмотрел на свои руки, потом на товарища Глыбина. Глыбин икнул. Пузырев подошел к графину. Пузырек воздуха у дна исчез, а боржоми был свежим, холодным и невыносимо соленым на вкус.
— Так что, по домам? — неуверенно спросил Глыбин.
— По домам, — кивнул Завальский. — Только метро еще закрыто. Полчаса осталось. Посидим, подождем.
Они сели на стулья вокруг пустого стола. За окном начало светать. Первые лучи олимпийского солнца коснулись свинцовой воды Москвы-реки. Где-то внизу, на набережной, протяжно и тоскливо загудела баржа, увозящая в небытие никому не нужные, давно сгнившие металлоконструкции. Проект "Синтез-12" был закрыт. Окончательно. Ровно за три года до того, как они об этом вспомнили.
Свидетельство о публикации №226112100875