Тайна исчезнувшего мецената на Тверской
А кормил их Он.
Никто не знал его фамилии. В списках Союза художников и членов Литфонда он не значился. Звали его просто — Пал Палыч. Был он человеком неопределенных лет, с лицом гладким, как у фарфоровой куклы, и глазами, в которых никогда не отражался свет. Он не писал картин, не ставил пьес и не сочинял поэм о покорении целины. Он лишь сидел в углу за отдельным столиком, пил из граненого стакана остывший чай и слушал. Слушал, как драматург Ершов, тряся сальными волосами, требует немедленного признания его трагедии о рабочем классе; как художник Трублин, размазывая по скатерти винегрет, доказывает, что только он видит истинный цвет советского неба; как поэтесса Лерочка, заламывая руки, читает вирши о неразделенной любви к экскаватору.
Пал Палыч кивал. А на следующий день у Ершова находился переводчик с венгерского, которому срочно требовалась инсценировка; Трублин получал заказ на мозаику в доме культуры города Электросталь, а Лерочке открывалась дорога в закрытый санаторий в Переделкино.
Взамен Пал Палыч не просил денег. Деньги в пятьдесят восьмом году были субстанцией эфемерной, почти постыдной. Он просил иное.
— Подари мне, Ершов, — говорил он своим тихим, вкрадчивым голосом, когда драматург был особенно пьян от дармового коньяка, — ту самую фразу, которую ты вырезал из третьего акта, потому что худсовет назвал ее упаднической. Ту, про крысу, грызущую фундамент.
И Ершов, хихикая и бравируя, дарил. Вырезанный кусок плоти от собственной пьесы.
— А вы, Трублин, — обращался Пал Палыч к художнику, — набросайте мне на салфетке лицо вашей первой жены. Той самой, что сбежала с заезжим фокусником. Не парадное, а то, каким вы увидели его в утро скандала.
И Трублин, скрипя зубами, царапал угольком по бумаге, чувствуя, как к горлу подкатывает давно забытая тошнота.
Так продолжалось годами. Богема жирела, пьянела и творила, не замечая, как с каждым съеденным за чужой счет расстегаем и выпитой рюмкой они оставляют на столе Пал Палыча не чаевые, а крошечные, кровоточащие куски собственных душ. Он собирал их страхи, их творческие компромиссы, их невысказанные признания, их постыдные воспоминания — всю ту слизь, из которой и растет настоящее искусство, но которую творец предпочитает зарывать поглубже.
А потом Пал Палыч исчез.
Это случилось в четверг. Он, как обычно, сидел в своем углу, слушая, как молодой композитор Базиль, будущий гений, размазывает слезы по щекам, рассказывая о травле в консерватории. Пал Палыч кивнул, промокнул губы салфеткой, поднялся и пошел к выходу. Больше его не видели.
Сначала богема вздохнула с облегчением. Два дня пировали в кредит, уверенные, что меценат просто отъехал по делам в министерство. На третий день швейцар, этот каменный истукан, впервые потребовал с поэта-сатирика Нюхина пять рублей за вход. У Нюхина не было. Его выставили на улицу, под мокрый ноябрьский снег.
Паника началась к вечеру. Зал пустел, официанты прятали глаза, а в желудках вчерашних властителей дум зияла сосущая, первобытная пустота. Никто из них не умел зарабатывать сам.
На четвертый день в пирожковую, стуча зубами от холода и страха, явился Трублин. На столе, за которым всегда сидел Пал Палыч, лежал он. Не человек — список. Лист плотной, желтоватой бумаги, прижатый сверху граненым стаканом.
Первым его увидел драматург Ершов. Он протиснулся в залу, надеясь, что швейцар задремал, и замер. Список был составлен аккуратным, бухгалтерским почерком.
"Ершов. Вторник, 14 марта. Фраза о крысе. Отдано".
"Трублин. Среда, 28 апреля. Лицо жены. Отдано".
"Лерочка. Воскресенье, 9 июня. Настоящая причина развода с мужем-директором. Отдано".
"Базиль. Четверг, сегодня. Уверенность в собственной гениальности. Отдано".
Список был длинным, на три страницы. Ершов листал его, и холодный пот стекал за воротник его драпового пальто. Он искал свое имя, чтобы убедиться, что это чудовищная ошибка, но находил лишь новые и новые записи. Там значились их сны, их детские обиды, их первая, настоящая любовь, которую они променяли на удачную женитьбу по расчету. Пал Палыч не собирал души. Он собирал тот строительный мусор, ту гниль, которую они сбрасывали, чтобы строить свои светлые фасады. И теперь этот мусор был инвентаризирован.
А под списком лежала записка. На обороте старого театрального билета. Буквы плясали, словно их выводила рука в падучей:
"Я ушел строить. Материал собран. Если хотите получить свое обратно — приходите на стройку века. Тот, кто ничего не принес, останется пустым навсегда. П.П."
Художники, актеры и литераторы начали собираться у пирожковой к полуночи. Они выползали из своих нор, из коммунальных кухонь, где жены уже варили жидкий бульон из последних костей. Они жались друг к другу на промерзшей Тверской, похожие на стаю испуганных ворон.
— Какая стройка? — сипел Базиль, дуя на окоченевшие пальцы. — В Москве сейчас сплошной асфальт кладут!
— Это метафора! — визжала Лерочка, кутаясь в лисью горжетку, которая вдруг показалась всем облезлой шкурой дохлой кошки. — Он сошел с ума! Он нас погубит!
— Он всегда был безумен, — мертвым голосом произнес Трублин. — Посмотрите на свои руки.
Они посмотрели. Пальцы дрожали. Но дрожали не от холода. Из них словно вынули несгибаемые стержни. Ершов попытался вспомнить ту самую фразу про крысу, чтобы процитировать ее в качестве защитного заклинания, но в голове было пусто. Там, где раньше жила острая, ядовитая строчка, теперь зияла ровная, гладкая штукатурка. Он отдал ее. Навсегда.
— Надо идти, — сказал Нюхин, поэт-сатирик, человек, продававший за обеды свои самые злые эпиграммы на тещу, которые на самом деле были эпиграммами на партию. — Если мы не пойдем, мы просто сдохнем здесь. От голода. Или от пустоты.
И они пошли.
Тверская гудела за спиной последними троллейбусами. Они свернули в переулок, потом в другой, спускались все ниже, пока не оказались в районе Трубной, в лабиринте старых дворов, которых, казалось, не коснулась еще ни одна хрущевская реновация. И там, в тупике, за забором из горбыля, они увидели свет.
Это не была обычная стройка. Там не было башенных кранов и красных лозунгов "Сдадим объект к съезду!". В огромном, вырытом до самой глинистой основы котловане горели синие, неестественные огни. И там копошились тени.
У котлована стоял стол. За ним сидел Пал Палыч. Его фарфоровое лицо в свете синих ламп казалось восковым, но глаза — о, глаза его теперь горели тем самым ровным, хозяйским огнем, которого так не хватало наверху, в пирожковой.
— Явились, — констатировал он, не меняя позы. — Чувствую. Пустые пришли.
Богема замерла у края котлована, боясь дышать.
— Мы за своим, Пал Палыч, — шагнул вперед Ершов. Голос его звучал дрябло, как старая резина. — Отдай. Я без крысы не могу. Пьеса стоит. Третий акт висит в воздухе, как портянка.
— И мне! — подхватил Трублин. — Мое лицо! Оно мне нужно для автопортрета! Для выставки в Манеже! Меня же распнут, если я не покажу глубину страдания!
Пал Палыч медленно улыбнулся.
— Глубина страдания, Трублин? Да вы свое страдание в тот же вечер обменяли на путевку в Гурзуф. Я забрал лишь квитанцию. А само страдание вы спустили в сортир еще в сорок девятом.
Он взял со стола список.
— Вы думали, я покупал вас? Нет, голубчики. Я работал ассенизатором. Вы производили этот густой, черный гной — зависть, предательство, самопродажу, трусость — и называли это "творческими муками". Вы не могли творить, пока он давил вам на диафрагму. Я просто выкачивал его. Выстраивал из вашего дерьма фундамент. Смотрите.
Он ткнул пальцем вниз, в котлован.
Богема, движимая ужасным, нездоровым любопытством, подошла к самому краю.
Там, на дне, не было бетона. Там, переливаясь в синем свете, шевелилась субстанция. Она была живой. Она состояла из их лиц, их слов, их снов. Там ворочалась фраза о крысе, там скулило лицо неверной жены Трублина, там билась в конвульсиях настоящая причина развода Лерочки — мелкая, кухонная, пахнущая дешевым мылом жадность. Все то, что они годами выдавливали из себя ради членских билетов и продуктовых заказов, теперь слилось в единый, пульсирующий, омерзительный студень.
— Я строю Театр, — сказал Пал Палыч. — Настоящий. Тот, который будет стоять вечно, когда ваши панельные коробки рассыплются в прах. Для этого театра нужен идеальный зритель. Зритель, который не умеет лгать самому себе.
Он достал из-под стола большую стеклянную банку. Внутри нее, сжавшись в комок, билось что-то яркое, похожее на пойманную шаровую молнию.
— Твое, Базиль, — ласково сказал Пал Палыч. — Твоя уверенность.
Композитор шагнул вперед, словно загипнотизированный.
— Отдай, — прошептал он. — Я не могу писать. Мне кажется, что я бездарность. Все надо мной смеются.
— Они и должны смеяться, — кивнул меценат. — Но раньше ты этого не слышал, потому что орал сам себе в уши. Теперь услышишь.
Он вынул пробку. Базиль открыл рот, и Пал Палыч вытряхнул сияющий комок прямо ему в глотку. Композитор захрипел, упал на колени, его тело выгнулось дугой, а потом он затих. Когда он поднялся, глаза его были ясными, пустыми и полными животного, первобытного ужаса. Он теперь знал о себе всё. Каждую фальшивую ноту, каждую украденную мелодию.
— Следующий, — буднично произнес Пал Палыч.
Лерочка завыла и бросилась бежать, но художники и актеры, стоявшие за ее спиной, не шелохнулись. Они смотрели в котлован. Они чувствовали, как их собственные внутренности превращаются в сухую, звенящую пустоту. Быть пустым оказалось страшнее, чем быть подлецом.
— Мы принесем новое, — вдруг хрипло сказал Нюхин. — Мы напишем. Мы нарисуем. Прямо сейчас.
— Нового не нужно, — отрезал Пал Палыч. — Новое вы тут же загадите. Я возвращаю только старое. Но за возврат взимается пошлина.
— Какая? — выдохнул Ершов.
— Свидетельство. Вы спуститесь туда. — Пал Палыч указал на пульсирующий студень. — Вы искупаетесь в этом. Вы вберете в себя каждого. Вы вспомните не только то, что отдали мне, но и то, что отдали друг другу. Вы станете единым куском этого мяса. И когда вы выйдете, вы больше никогда не сможете написать ни строчки. Вы станете идеальными зрителями. Чистыми зеркалами.
Первым в котлован шагнул Трублин. Он снял свое дорогое пальто, перешитое из шинели, и аккуратно положил его на край. Затем прыгнул вниз. Субстанция неохотно приняла его, забурлила, и на секунду из черной жижи показалось лицо его жены — молодое, заплаканное, то самое, которое он так старательно забывал. Оно улыбнулось ему и утянуло за собой.
За ним пошел Ершов. Потом Базиль. Потом потянулись остальные. Они спускались в свою же собственную блевотину, в свое отраженное дно, и не было на Тверской улице в ту ночь прохожих, которые могли бы их остановить.
К утру котлован засыпали. Приехали грузовики с обычным, серым, государственным бетоном. Рабочие в ватниках деловито залили площадку. К обеду на месте стройки уже стоял киоск "Союзпечать".
А богема…
Они вернулись на Тверскую. Но пирожковая для них закрылась навсегда. Швейцар гнал их прочь, как обычных оборванцев.
Теперь их можно встретить в парках. Художник Трублин сидит на скамейке у памятника Пушкину и часами смотрит на голубей, не делая ни единого наброска. Драматург Ершов работает гардеробщиком в театре, где когда-то ставили его пьесы; он принимает пальто с таким благоговением, словно это мантии королей, и никогда не смотрит в глаза посетителям. Поэтесса Лерочка торгует мороженым у метро "Проспект Мира", заворачивая вафельные стаканчики в листы из своих старых блокнотов.
Они не разговаривают друг с другом. Им нечего сказать.
Иногда по вечерам, когда на Тверскую опускается тот самый густой, гоголевский туман, они собираются у того самого киоска "Союзпечать". Они стоят молча, смотрят на свои руки и чего-то ждут. Они ждут, когда из-под новенького советского асфальта снова пойдет тот самый тяжелый, сладковатый запах их собственного прошлого, и Пал Палыч снова пригласит их разделить с ним трапезу.
Но Пал Палыч больше не приходит. Он достроил свой фундамент. И теперь где-то в недрах Москвы, прямо под брусчаткой главной улицы, стоит невидимый Театр. И каждый вечер там дают представление. На сцене никого нет. В зале сидят они — художники, поэты и актеры. И они смотрят в пустоту, потому что теперь они — идеальные зеркала, и пустота смотрит в них. Отдано. Навсегда.
Свидетельство о публикации №226112100880