Сообщение не доставлено

Марина, 45
До одиннадцати я была совершенно спокойна. В одиннадцать подумала, что пора бы ей написать, и не написала, потому что напоминать о себе восемнадцатилетнему человеку каждые два часа неприлично.
В половине первого я всё-таки позвонила, и телефон сказал мне, что абонент недоступен или находится вне зоны действия сети. Я послушала эту фразу до конца, как будто в ней могло обнаружиться что-то ещё, и набрала снова.
В час я написала Рите. Рита не ответила — она спала, и правильно делала, но тогда мне казалось, что она не отвечает намеренно.
В начале третьего я разбудила Андрея. Он поднял голову, посмотрел на меня мутными глазами и сказал: «Да гуляет она. В восемнадцать все гуляют». И уснул обратно, мгновенно, как умеют только мужчины, у которых совесть почему-то всегда чиста. Я постояла над ним, подумала нехорошее и ушла на кухню.
Дарвин пришёл следом, потоптался и улёгся в прихожей мордой к двери. Он всегда так делает, когда в доме кого-то не хватает, и в ту ночь это было единственное, что меня хоть немного поддержало: собака, которая тоже ждёт.
В три часа у меня закончились разумные объяснения.
Я нашла в интернете телефон справочной службы — той самой, куда звонят узнать о поступивших. Записала его в заметки. И не позвонила. Потому что пока я не позвонила, ничего ещё не случилось, а если позвоню — значит, уже допускаю самое страшное.
Между тремя и пятью я написала ей, наверное, сообщений десять и стёрла все. Первое было злое. Второе ледяное. Третье начиналось со слов «доченька, пожалуйста». Вот это последнее я стёрла особенно быстро, потому что от собственных слов стало так страшно, что перехватило горло.
А к пяти я уже торговалась. Пусть она загуляла. Пусть напилась. Пусть соврала мне про всё на свете, пусть у неё будет что угодно, самое отвратительное, что я могла вообразить, — лишь бы она просто вошла в эту дверь.
* * *
Соня, 18
Нике исполнилось двадцать, и праздновали мы у неё на даче, потому что родители уехали, а дом стоял пустой и одинокий.
Это была лучшая суббота за всю осень, если честно. Шашлык, который Витя сжёг — именно жёг, а не жарил, — с таким видом, будто спасает мир. Гирлянда, натянутая между яблонями и упавшая через час. Кто-то притащил гитару и, слава богу, никто не умел на ней играть. Тимур весь вечер таскал мне плед, потому что посчитал, что я мёрзну всегда и везде.
В полдесятого я написала маме: «я у Ники на даче, на последнюю электричку мы не успеваем, останусь, приеду утром». Написала, сунула телефон в карман куртки и забыла про него — там было холодно, и руки у меня были заняты то пледом, то шампуром.
Телефон на той даче, как выяснилось позже, ловил в одном углу участка, у забора, да и то через раз.
Около полуночи телефон сел. Я расстроилась ровно на минуту — ну сел и сел, зарядки всё равно ни у кого не было, — и пошла обратно к костру. Мне и в голову не пришло переживать. Я же написала. Я помнила, как нажимала на стрелочку.
Спали мы вповалку, впятером на двух диванах, и я даже не поняла, спала ли вообще. В полшестого мы поползли на первую электричку, через поле, по мокрой траве, и вот это было красиво до невозможности: туман по пояс и совершенно белое небо.
В электричке все отрубились. Я сидела у окна и думала, что это был отличный день рождения и что надо будет рассказать маме про гирлянду.
* * *
Марина, 45
В двадцать минут восьмого в замке повернулся ключ.
Я сидела на кухне, на том же стуле, и за четыре часа успела отрепетировать десяток спокойных, достойных, почти мудрых разговоров. Я собиралась сказать, что рада её видеть. Собиралась спросить, всё ли в порядке. Собиралась не кричать.
Я встала и закричала так, что Дарвин шарахнулся в комнату.
Я кричала, что не спала всю ночь. Что звонила, писала, среди ночи дёргала Риту и чуть не позвонила в больницы. Что она взрослая ровно настолько, насколько ей удобно. И под конец, когда уже надо было остановиться, выкрикнула то, чего говорить не следовало ни при каких обстоятельствах, — что ей на всех наплевать и что вырастила я эгоистку.
А она стояла в прихожей, в мокрых кроссовках, с травинками на куртке, и смотрела на меня совершенно круглыми глазами.
— Мам. Я написала.
— Ты не написала.
— Я написала! В полдесятого!
Телефон у неё был разряжен. Мы воткнули его в зарядку прямо там, в прихожей, и стояли над ним молча, как над больным, пока экран не ожил.
Сообщение было. Оно висело последним в нашей переписке, отправленное в двадцать один тридцать четыре. И рядом с ним стоял красный восклицательный знак и серая подпись: не доставлено.
* * *
Соня, 18
Я смотрела на это «не доставлено» и не могла понять, почему мне так плохо.
Ну то есть я же не виновата. Я написала. Я реально написала, честное слово, я даже помню, как придумывала, как бы покороче, чтобы не выглядело, будто я оправдываюсь. Связь. Поле. Что я вообще могла сделать?
А потом я подняла голову и посмотрела на маму.
У неё было серое лицо. Не усталое — я видела её усталой тысячу раз, — а какое-то другое, старое и чужое, с набрякшими веками и этой складкой у рта, которой раньше не было. И на столе за её спиной стояли две кружки чая, обе полные и обе холодные, и рядом лежал телефон экраном вверх.
И до меня начало доходить, что она сидела здесь. Всю ночь. Пока я грелась у костра и смеялась над Витей с его шашлыком, она сидела на этом стуле и не знала, жива я или нет.
Я не стала просить прощения. Не смогла, потому что внутри ещё всё горело от «эгоистки» и от того, что на меня накричали с утра, когда я ни в чём не виновата.
Я ушла к себе и легла лицом в стену.
А через полчаса встала, пошла на кухню, вылила обе холодные кружки, заварила новый чай и поставила перед ней. Молча. Она тоже ничего не сказала, только взяла кружку обеими руками, как будто грелась.
Теперь я проверяю. Пишу маме и сразу проверяю, ушло ли. Если галочек нет — звоню. Если не дозваниваюсь — иду искать, где ловит. Выгляжу при этом, конечно, как ненормальная, Ника надо мной уже ржёт.
Пусть ржёт.
* * *
Марина, 45
Вечером я позвонила маме. Не чтобы пожаловаться — я вообще не собиралась ей рассказывать, — а просто потому, что сидеть с этим одной было больше нельзя.
Она выслушала всё, до последней подробности, и сказала ровно то, что говорят в таких случаях все матери на свете:
— Ну и слава богу. Вернулась же живая. Чего ты теперь себя грызёшь-то.
— Я на неё кричала, мам. Я ей сказала, что она эгоистка.
— И правильно. Пусть знает.
— Она не виновата. У неё сообщение не ушло.
— Мало ли что не ушло. Позвонить не судьба была? — И тут же, без перехода, тем самым голосом: — Ты сама-то, Мариночка, в девятнадцать лет являлась под утро, и ничего, живая. Я тебе тогда слова не сказала.
— Сказала.
— Ну сказала. Всё равно обошлось же.
И вот в эту секунду я поняла, что объяснить ей не смогу.
Что дело не в том, обошлось или не обошлось. Что дочь вошла в дверь живая, и я это вижу, и умом всё понимаю, и чай мы с ней уже выпили. А те четыре часа, между тремя и семью, никуда не делись. Они теперь мои, навсегда, и жить мне с ними.
— Мам, — говорю, — ты не поймёшь. Она вошла в дверь живая и невредимая, а я её за эту ночь, в своих мыслях, успела потерять раза три — всерьёз, со всеми подробностями. И назад это уже не отыграешь.
Мама помолчала. А потом сказала, что приедет в среду и привезёт пирог.
И только положив трубку, я услышала, чьими словами я с ней только что говорила.


Рецензии